Arctic Monkeys — I wanna be yours

       Сукуна дал ей время. Не из милосердия — из стратегического расчета. Он наблюдал, как острый шок от его «напоминания» медленно сменяется в ней глухой, затаённой обидой, а затем и привычным любопытством. И это его удивляло. Пластичность её психики была поразительной. Она не сломалась, не закрылась в страхе — она будто переварила ужас и… продолжила жить. Эту загадку он решил расколоть.       И тогда он приступил к новой фазе. Искусный манипулятор, тысячелетиями учившийся читать людей и играть на их струнах, начал располагать её к себе. Он не лез к ней с расспросами, не требовал откровений. Он создавал пространство. Тишину, которую ей самой захотелось заполнить, обманутой его вовлеченностью. Он задавал безобидные, на первый взгляд, вопросы о её мире, о книгах, которые она читала, и терпеливо слушал, как алхимик, наблюдающий за реакцией.       Он разговаривал с ней. Не как Повелитель с пленницей, а как равный с равным — это была его самая изощрённая маска. И она работала. Сакура начала рассказывать. Сначала осторожно, обрывками, а потом всё свободнее. Серьёзные истории об учёбе и ее подростковой невзаимности, смешные — о неудачах в быту, грустные — о потерях и одиночестве. Он слушал, откинувшись назад, его багровый взгляд был прикован к её рукам. Он следил, как её пальцы — тонкие, живые — жестикулируют, нервно теребят край свитера, а потом небрежно заправляют выбившуюся прядь длинных розовых волос за ухо. В этом движении была такая обыденная, такая человеческая грация, что он ловил себя на том, что наблюдает за этим с неподдельным, почти читающимся интересом.       И Сакура всё прекрасно понимала. Она была не глупа. Она видела ловушку, расставленную с искусностью великого мастера. Чувствовала, как его внимание, тяжёлое и всепоглощающее, мягко и неумолимо обволакивает её, вытягивая наружу всё новые и новые детали её жизни.       — «Он играет со мной», — думала она, рассказывая ему о том, как в детстве боялась темноты. — «Как кошка с мышкой. Он изучает меня».       Но мышонок сделал свой выбор. Она сознательно поддавалась его чарам. Потому что проводить время с ним было… приятно. Невыразимо, опасно, приятно. Его ум был острым, как бритва, его редкие, но точные реплики заставляли её мысли работать на пределе, а его внимание — пусть и притворное — было наркотиком, от которого кружилась голова.       Они очень много общались. Часами и днями напролет. И порой, на короткие, обманчивые мгновения, магия их идиллии срабатывала слишком хорошо. Стены между ними — из власти и тысяч лет разницы — вдруг растворялись. В какой-то момент, когда он с едва уловимой ухмылкой парировал её шутку о древней поэзии, ей показалось, что между ними нет никаких статусов. Нет Короля Проклятий и пленницы. Есть просто мужчина и женщина, которые ведут странный, сложный танец притяжения и изучения, осторожно приглядываясь друг к другу.       Они сидели в библиотеке. Сакура с упоением разглядывала карту древних земель, нарисованную на потрёпанном свитке.       — Здесь должна быть река, — вдруг сказала она, уверенно тыча пальцем в пустое место. — По логике ландшафта. Но её нет.       Сукуна, листавший другой фолиант через несколько столов, даже не поднял головы. Он расслабленно потянул руку к затылку и провел по волосам, ероша их.       — Её и не было. Её выкопали по приказу императора через несколько лет после того, как эту карту нарисовали. Чтобы твои предки не умерли с голоду.       Сакура замерла, поражённая. Она посмотрела на свиток, потом на него.       — Ты говоришь так, будто… был там.       — Я был там, — он отложил книгу и посмотрел на неё. В его глазах не было ни хвастовства, ни ностальгии. Просто констатация факта. — Император был глупцом. Река смыла половину урожая в первый же сезон паводков. Голод лишь усугубился.       В его голосе звучала не злоба, а холодная, аналитическая оценка. Оценка правителя, наблюдающего за ошибкой другого.       — Почему ты не остановил его? — вырвалось у Сакуры. — Если видел, что это ошибка?       Сукуна наклонил голову, и на его губах дрогнула тень улыбки, а бровь остро изогнулась.       — А зачем? Это был бесценный урок. Гораздо поучительнее, чем любая успешная реформа. Гибель тысяч людей — лучший учебник по управлению для тех, кто выжил. Жестоко, не правда ли?       Он смотрел на неё, словно проверяя её реакцию. Ждал отвращения.       Но Сакура не отвратилась. Она задумалась, её брови сдвинулись.       — Да, — согласилась она и коротко кивнула. — Жестоко. Но… логично. С точки зрения вечности. Ты думаешь категориями веков, а не человеческих жизней.       Он медленно моргнул. Это был не тот ответ, который он ожидал. Он ждал морального осуждения, а получил — понимание.       — Именно так, — его голос потерял оттенок насмешки. — Жизнь одного человека — вспышка. Жизнь идеи, урока, системы — может длиться вечно. Ты это видишь.       — Я историк, — пожала она плечами, снова глядя на карту. — Я тоже изучаю последствия, а не мотивы. Просто… я обычно на стороне тех, кто стал «последствием».       — Слабая позиция, — заметил он, но уже без прежней язвительности. В его тоне появилось что-то новое — уважение к её позиции, даже если он с ней не согласен.       — Возможно, — она встретила его взгляд. — Но именно «слабые» потом пишут историю. Ту самую, что ты называешь учебником. Интересный парадокс, да?       Сукуна замер, глядя на неё. В воздухе повисла тишина, напряжённая не конфликтом, а интенсивностью встречи двух равных, но абсолютно разных интеллектов.       — Да, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Очень интересный.       Это времяпрепровождение в библиотеке возможно не сблизило их души, но сблизило их умы. И в каком-то смысле это было куда опаснее.       Это было миражом, конечно. Миражом, в который она позволяла себе верить, потому что альтернативой была ледяная реальность её положения. Но в эти мгновения её сердце билось чаще не от страха, а от чего-то другого. От предвкушения. От опасной, запретной иллюзии нормальности, которую дарил ей самый ненормальный мужчина во вселенной.       А Сукуна, наблюдая, как на её щеках проступает лёгкий румянец во время разговора, лишь мысленно отмечал про себя, что их игра становится все увлекательнее.

***

      В который раз он вновь нашел ее там.              В библиотеке царила мертвая, пыльная тишина, нарушаемая лишь шелестом древнего свитка в руках Сакуры. Она сидела за массивным столом, развернув стул спинкой перпендикулярно краю, чтобы удобнее было опереться. Облокотившись левой рукой на резное дерево, она поджала под себя ногу, целиком уйдя в чтение сложных иероглифов. Она так сосредоточилась, что не услышала бесшумного приближения.       Сукуна подошёл сзади с присущей ему кошачьей грацией. Он приставил свой стул прямо позади неё и сел так близко, что тепло его тела стало ощутимым физическим присутствием, почти касаясь её спины, но не дотрагиваясь. Она вздрогнула от внезапного ощущения этого живого тепла, но не обернулась, лишь сердце её забилось чаще.       Он наклонился, выглянул из-за её плеча, и его рука с длинными пальцами потянулась к свитку. Глаза Сакуры жадно ухватились за черные линии на его коже. Она находила притягательным эту особенность на его теле.       — Здесь не «величие», а «бремя», — его голос прозвучал прямо у её уха, тихо и спокойно, без обычной насмешки. Он указал на сложный символ. — Частая ошибка перевода.       Сакура кивнула, не в силах вымолвить слово. Она оказалась в сладкой ловушке — между твёрдой спинкой своего стула и его рукой, лежащей на столе. Его рука почти касалась её плеча. Она чувствовала лёгкую дрожь, бегущую по её коже, и надеялась, что он не заметит.       Он заметил.       — Замерзла? — усмехнулся он, скосив свой багровый взгляд на её профиль. В его тоне привычно царила лёгкая ухмылка. Он точно получал удовольствие, когда намеренно вводил ее в смущение.       — Да, — выдохнула она, почти не лукавя. В залах его обители и правда всегда витал прохладный, неподвижный воздух.       Сукуна на секунду задумался, а затем разомкнул полы своего чёрного кимоно. Не снимая его, он укрыл её с боков, как крыльями, обернув тёплую подкладку вокруг её рук и плеч. Тяжёлая, мягкая ткань, пропитанная его теплом и едва уловимым, дымным ароматом, окутала её. Это был не захват, не обладание — это была защита. Непрошеная, но невероятно желанная в этот миг.       Сакура замерла, а потом медленно, почти невероятно, расслабилась и откинулась спиной на его грудь. Её затылок упёрся в его ключицу, и она почувствовала ритмичный, мощный стук его сердца. Она закрыла глаза, вдыхая этот запах и слушая этот звук. Здесь, в этом коконе из тепла и ткани, было безопасно. Тихо. По-настоящему. Он не двигался, продолжая вполголоса комментировать текст, но его слова постепенно доносились до неё как сквозь воду, глухие и убаюкивающие. Напряжение последних дней, бессонные ночи и эмоциональная буря сделали своё дело.        Дыхание Сакуры стало ровным и глубоким, тело полностью обмякло, доверчиво отдавшись его поддержке. Она уснула. Сукуна почувствовал, как её вес становится тяжелее, и замолчал. Он сидел неподвижно ещё несколько минут, давая ей погрузиться в сон поглубже. Потом, с невероятной, почти невозможной для него осторожностью, он поднялся вместе со стулом, на котором она сидела, не потревожив её позу. Он бережно, как древнейший артефакт, перенёс её через спящие залы в её комнату и уложил на постель, накрыв одеялом.       Он постоял над ней, глядя на её спокойное, безмятежное лицо, лишённое теперь и страха, и тоски, и дерзости. Затем, не оставив ни единого следа своего присутствия, кроме тепла на одеяле и того невысказанного чувства, что висело в воздухе, он бесшумно вышел, закрыв за собой дверь.       Оставив её одну. Но впервые за долгое время — не одинокой.

***

      Их игра не прекращалась.       Он замечал мельчайшие детали, словно коллекционируя доказательства её уникальности и неожиданно осознанной для него красоты в ней. Непреднамеренно его взгляд упал на её запястье, на тонкую, почти прозрачную кожу, где проступали вены. Но они были не просто синими. Под странным светом его мира они отливали призрачным фиолетовым и глубоким зелёным, словно подкожные реки, несущие не кровь, а саму магию.       — «Красивые руки» — пронеслось в его сознании чужеродной, тихой мыслью, и он моментально отвёл взгляд, будто обжёгшись.       Он всё больше погружался в этот странный ритуал — баловать её. Иногда, движимый капризом, он делился легендами своей эпохи, историями, которые не рассказывал никому веками. И он видел, как в её глазах — этих чистых изумрудах — вспыхивали неистовые искры азарта учёного, затмевая всякий страх. Он ловил её пристальный взгляд на своём лице, видел, как по её щекам разливается яркий, смущённый румянец, когда он небрежно, с лёгкой усмешкой, сравнивал её красоту с увядшими ликами древних богинь, чьи имена стёрло время. Он замечал, как она задерживает взгляд на его кривой, опасной ухмылке, на обнажившихся острых и ровных, как у хищника, зубах — и в её взгляде не было отвращения, лишь жадное, почти тактильное любопытство.       Однажды на него снизошло слишком хорошее расположение духа и он почувствовал желание побаловать ее нечто особенным.       Время в его измерении текло странно, но Сакура уже научилась распознавать смену «дня» и «ночи» по мерцанию магических сфер под сводами. В один из таких «вечеров» он привел ее в зал, где она еще не бывала.       В отличие от других помещений, здесь не было полок со свитками. В центре на каменном постаменте лежал единственный предмет — изогнутый меч в потрескавшихся ножнах роскошного багрового цвета. Металл клинка, виднеющийся в устье ножен, был темным, почти черным и поглощал свет, вместо того чтобы отражать его.       — Подойди, — сказал Сукуна. Его голос был лишен обычной насмешки, звучал ровно и, возможно, чуть устало.       Сакура медленно приблизилась. И в этот момент, когда свет сфер упал на нее под новым углом, он вдруг по-настоящему увидел ее. Не как пленницу или диковинку, а как… целостный образ. Яркая зелень ее глаз, живая и глубокая, причудливо и поразительно сочеталась с нежным розовым цветом волос. Это было дерзкое, жизнерадостное сочетание. Он замечал мельчайшие детали, словно коллекционируя доказательства её уникальности, и эта красота, неожиданно для него самого, отозвалась тихим откликом где-то в глубине.       — «Розовый и зеленый… Как персик в листве», — допустил он мысль. Ирония внезапно заставила его усмехнуться про себя: — «У нас есть кое-что общее, малышка. Твои волосы… они почти как мои», — мысль была простой и странно умиротворяющей.       — Это «Убийца Богов», — произнес он, следя за ее реакцией, но теперь его внимание было разделено между артефактом и её лицом. — Им нельзя было убить. Только стирать из реальности.       Она смотрела на клинок, не решаясь дотронуться.       — Ты... пользовался им? Почему?       — Однажды, — он провел пальцем по ножнам. — Чтобы положить конец войне. Это было скучно. Слишком просто.       — Зачем ты показываешь мне это? — спросила она тихо.       Сукуна повернулся к ней и его взгляд багровых, почти черных глаз в это мгновение был тяжелым.       — Я доволен, что не ошибся в своем намерении привести сюда, — сказал он, будто больше для себя, чем для нее. — Потому что ты единственная, кто спросил не «какую силу он дает», а «почему ты им пользовался». Ты ищешь причины. Это... редкое качество.       — А что было бы, если бы ты не воспользовался им тогда?       Уголок его рта дрогнул. Он смотрел на её розовые волосы и ясные зелёные глаза — на живое доказательство того, что его давнее решение привело к этому самому моменту.       — Тебя бы не было. Ни тебя, ни этого разговора. Мир был бы… определённо более пустым, — он отвернулся от меча. — Довольна ответом, ученый?       Сакура смотрела на него, понимая, что он позволил ей заглянуть в бездну.       — Нет, — выдохнула она. — Теперь вопросов стало еще больше.       На этот раз его усмешка была настоящей. Он смотрел на это дерзкое, прекрасное сочетание красок, что было её лицом, и мысль о их мимолётном сходстве снова согрела его холодную усмешку изнутри.       — На то и расчет.       — А что будет, если я коснусь этого меча? — её вопрос повис в тишине зала, смелый и безрассудный.       Сукуна внимательно посмотрел на неё. На этот раз в его глазах не было ни насмешки, ни игры — лишь холодная, отстранённая серьёзность.       — Достоверного ответа на этот вопрос нет, — отозвался он честно. — Это оружие старше самой магии. Ни один свиток, ни одно живое существо не сохранило полного знания о нём. Даже я, — он сделал паузу, его багровый взгляд стал тяжёлым, как свинец. — Я бы не советовал тебе этого делать. Некоторые двери лучше не открывать.       Но Сакура уже не слушала. Она была заворожена. Смертоносная красота тёмного клинка манила её, как магнит. Она намеренно проигнорировала слова мужчины.       — Некоторые двери… слишком красивы, чтобы оставаться закрытыми, — возразила она и спокойно, почти демонстративно прикоснулась в мечу. Сукуна, не определившийся во внутреннем конфликте, так как ему самому было интересно взглянуть на дальнейшие события, не успел оставить или поддержать ее затею.       Ожидаемой вспышки, боли или уничтожения не последовало.       Был лишь тихий, мелодичный звон, похожий на удар хрустального колокольчика. Коснувшись клинка, она ощутила не смертельный холод, а приятную прохладу и невероятно гладкую поверхность, будто отполированную за миллионы лет.       Но Сукуна, чьё восприятие было на порядки острее, увидел нечто иное.       Он увидел, как от точки соприкосновения её пальцев с металлом отделилась тончайшая нить изумрудно-зелёного света. Она была того же оттенка, что и её глаза. Эта нить, изящная и живая, как лиана, плавно проплыла по воздуху и бесшумно вплелась в её грудь, в самое сердце, где и замерла, испуская ровное, едва уловимое свечение.       Оружие не убило её. Оно… отметило её.       Сакура ничего не почувствовала, кроме лёгкого покалывания в кончиках пальцев. Она с удивлением смотрела на меч, затем на свою руку.       — И… всё? — разочарованно выдохнула она.       Сукуна молчал несколько секунд, анализируя произошедшее. Его собственный разум был цитаделью знаний, но эта реакция оружия не значилась ни в одном его ментальных справочников.       — Похоже, что так, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность. — Похоже, оружие проявляет избирательность. Оно не уничтожает слепо, а… выбирает. Возможно, оно признало в тебе достойного носителя. Или, по крайней мере, того, кто удостоен простого прикосновения.       Он подошёл ближе, его взгляд пристально изучал её, словно пытаясь разглядеть ту самую зелёную нить, теперь скрытую плотью. — Поздравляю, учёный. Ты только что стала частью величайшей неразгаданной тайны этого мира. Надеюсь, тебе понравится с ней жить.       Он не стал говорить ей о свете, поселившемся в её сердце. Некоторые истины слишком опасны, чтобы знать о них заранее. Но теперь он смотрел на неё иначе. Она была не просто его пленницей или забавой. Она стала выбором для чего-то древнего и непредсказуемого. И это делало её в тысячу раз интереснее.       И самое необъяснимое — он и сам проваливался в странные состояния. В облако лёгкости и умиротворения, видя детский, неподдельный восторг на её лице, когда они гуляли по заснеженному лесу его измерения. Среди абсолютной, безмолвной белизны он рождал в своих ладонях краски пожара. Багровые, золотые и изумрудные языки пламени танцевали на его коже, отражались в её широких глазах, и в этот миг не было ни Повелителя Проклятий, ни пленницы. Было лишь двое в хрустальном шаре заснеженного леса, связанные магией момента.       Они сблизились так, как он не сближался ни с кем за всю свою немыслимо долгую жизнь. Он, видевший всех насквозь, наблюдал, как черты её характера — упрямство, ум, наивная отвага — тонкими, но невероятно прочными лианами оплетали его, очаровывали, вынуждая смириться с фактом: таких, как она, больше не было. Не было и никогда не будет.       Он наблюдал издали, как она регулярно корпит над многовековыми свитками в его библиотеке, сгорбившись и вожделея к знаниям. И впервые не ждал провала, а без упрёка предлагал свою помощь в трактовке древних иероглифов. Его голос, вещавший когда-то лишь приказы и проклятия, теперь тихо звучал над её ухом, объясняя значения давно забытых слов.       И он видел главное. Видел, как идущее время заставило Сакуру напороться на собственноручно направленное оружие против него. Девчонка, осознавая это или нет, начала сама влюбляться в Сукуну. Это читалось в каждом взгляде, в каждом смущённом вздохе, в каждом доверчивом прикосновении. И ничего поделать с этим она уже не могла. Она шла в пропасть с улыбкой, а он, стоя на краю, уже не мог, да и не хотел, её останавливать.       Конечно. Сукуна не был бы собой, если бы довольствовался только поверхностной картиной. Он был слишком проницательным. Это умение, отточенное веками манипуляций, было острее любого клинка. Он видел. Видел гораздо больше, чем Сакура старалась показывать.       Он видел, как в глубине её зелёных глаз, обычно сияющих азартом или упрямством, проступала тщательно скрываемая, но ощутимая грусть, когда её взгляд невольно скользил по статичным, вечным пейзажам его измерения. Он слышал, как её голос, такой живой и уверенный в спорах о древних легендах, начинал запинаться и обходить острые углы, когда речь заходила о её реальной жизни — о друзьях, о планах на будущее, о простых радостях вроде чашки какао в любимой кружке. Будто она уже свыклась с мыслью, что всё это потеряно навсегда, и не имела права даже скучать по тому, чего больше не вернуть. Это молчаливое принятие своей участи было хуже любых слёз.       И эта покорность резала его острее, чем любой её бунт.       Потому что, невзирая на необъяснимую идиллию, что возникла между ними, он отчётливо видел правду. Девчонка скучала по свободе. Не по шумным улицам или суете — а по самой возможности выбора. По своему маленькому, заставленному книгами дому, где пахло какао и старой бумагой. По глупым, бессмысленным разговорам с однокурсниками. И больше всего — по своей кошке.       Он помнил, как однажды ночью нашёл её сидящей у огромного, но фальшивого окна, показывающего инопланетные звёзды. Она сидела, обняв колени, и тихо, почти шёпотом, повторяла: «Держи форточку закрытой, глупышка. Не убегай. Миска полная, ты не голодна…» И в голосе её звучала такая щемящая, животная тревога, что он понял — она переживала не за вещи, не за квартиру. Она боялась, что маленькое, беззащитное существо, зависящее от неё, умрёт от голода и одиночества, потому что её не стало. Эта простая, бытовая забота была ему понятнее всех её высоких материй. И страшнее. И он наблюдал, как медленно, день ото дня, словно цветок без солнца, она начинала угасать. Блеск в её глазах, та самая искра, что так заворожила его вначале, становился тусклее. Её смех звучал реже и тише. Она всё так же интересовалась его свитками, так же спорила с ним, но в её движениях появилась какая-то механическая обречённость. Она выполняла роль, в которую себя загнала.       Она угасала. Не от голода или болезней, а от тоски. В величественной, но безжизненной тюрьме его мира, в роскошном заточении рядом с ним, её яркая, человеческая душа медленно истощалась.       И это зрелище вызывало в нём не привычные ярость, не раздражение, а нечто новое — леденящее, неприятное осознание. Осознание того, что даже его всесилие бессильно перед простой человеческой потребностью быть на своём месте. Что он может дать ей всё, кроме единственного, что ей было по-настоящему нужно — чувства дома. И это понимание жгло его изнутри тише и вернее любого проклятия.

***

      Воздух в лесу был хрустальным и колким, каждый выдох превращался в облачко пара. Снег лежал нетронутым белым полотном, поглощая все звуки, и только хруст подошв нарушал абсолютную тишину. Сакура, закутанная в тёплое черное пальто, сгорала от нетерпения.       — Ну же, покажи снова! — её голос звенел в морозной пустоте, и она протянула к нему руки, как дитя, просящее самую удивительную игрушку.       Сукуна смотрел на неё с привычной смесью снисхождения и любопытства. В её глазах горел тот самый огонь, который он когда-то увидел на площади. Огонь, ради которого он, вопреки всему, согласился на эту затею. Не из великодушия — у неё была природная расположенность к проклятой энергии —редкий и любопытный феномен среди людей.       — Это не фокус, — его голос прозвучал глухо, без эха. — Это ощущение. Ты должна почувствовать энергию, а не просто захотеть огня.       Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Потом ещё один. Теперь они стояли так близко, что её запрокинутое лицо было в сантиметрах от его.       — Закрой глаза, — тихо скомандовал он.       Она послушалась. Мир погрузился в белизну снега и тишину. И тогда она почувствовала его прикосновение. Сначала его пальцы легли на её запястья, обхватывая их. Кожа к коже. Его пальцы были тёплыми, почти горячими на её замёрзшей коже.       — Не думай о огне. Думай о… течении. О реке, что течёт внутри тебя. Ощущаешь?       Она не ощущала. Только его прикосновение, которое заставляло кровь бежать быстрее. Он, словно читая её мысли, медленно повёл своими большими, сильными пальцами вверх по её внутренней стороне ладоней, к центру. Движение было плавным, гипнотическим.       — Вот здесь, — его шёпот был прямо у её уха, когда он обошел ее со спины. — Её источник. Ощути тепло.       И она начала чувствовать. Не тепло огня — а странное, пульсирующее тепло там, где его пальцы касались её кожи. Это была не её энергия, а его, тонким ручейком вливающаяся в неё, указывая путь.       — Теперь… направь её, — его руки накрыли её ладони с обеих сторон, полностью заключив её кисти в свой замок. Он был сзади, она чувствовала его грудь у своей спины, его дыхание на своей шее. — Не руками. Волей. Представь, как она струится от центра к пальцам.       Сакура пыталась дышать ровно, но её сердце колотилось где-то в висках. Это было не обучение. Это было посвящение. Слишком интимное, слишком доверительное.       — Я… не получается, — прошептала она, и в голосе её прозвучала досада.       — Получается, — он возразил мягко. — Ты просто боишься.       Его большие пальцы легонько надавили на центры её ладоней. И в этот миг она наконец почувствовала это — тонкую, багровую нить, побежавшую от его прикосновения к её кончикам пальцев.       — А теперь… открой глаза, — он проговорил это так, словно готовил показать ей подарок под елкой.       Она открыла. И ахнула. На её ладонях, всё ещё сжатых в его руках, танцевала крошечная, не больше монетки, искорка пламени. Она была не красной, а цвета утренней зари — розовато-золотой. Живая, тёплая, её.       Она просуществовала всего несколько секунд и погасла, но это было чудо. Сакура застыла, не в силах вымолвить слово, глядя на свои ладони. А Сукуна не убирал своих рук. Он продолжал стоять сзади, укрывая её от ветра, а его пальцы теперь просто лежали на её руках, согревая их.       Никто из них не сказал ни слова. Говорили только их дыхание на морозном воздухе, лёгкое головокружение Сакуры и тихое, почти неосязаемое чувство, что в этом белом, безмолвном мире остались только они двое. И крепчающая ощутимая связь между ними.       Горячая, как та самая искорка.

***

      Что-то в нём изменилось безвозвратно в тот самый миг, когда он впервые взглянул в её чистые, полные не страха, а огненного любопытства зелёные глаза у стен университета. Это изменение было незаметным, но тотальным, как сдвиг тектонических плит.       И теперь он всё чаще ловил себя на том, что его взгляд сам ищет её розовую макушку, склонившуюся над книгой. И на его лице, веками застывшем в маске высокомерия или гнева, появлялась слабая, неузнаваемая, расслабленная улыбка. Она была настолько чужеродной, что казалось, мышцы вот-вот заболят от непривычного напряжения.       Но они не болели. Они помнили это чувство.       И он понял. Понял, что не хочет жить в её этом современном, стремительном и до мозга костей чужом мире. Люди здесь стали другими — мелкими, суетливыми, поглощёнными сиюминутным. Он, вечный анахронизм, дух эпохи кровей и стали, не впишется в эти пластиковые рамки. Он будет здесь чудовищем не потому, что захочет, а потому что не сможет быть ничем иным.        Сукуна никогда не был дураком. Он был стратегом, и его следующий шаг созревал в мучительном анализе, как яд в чане алхимика. Он не мог больше игнорировать то зудящее чувство — не просто раздражение, а настоящую внутреннюю борьбу, разрывавшую его изнутри. Он видел, как она угасает. Как яркие краски её личности медленно выцветают в монотонном сумраке его мира. И он начал перебирать варианты, холодно и методично, как просчитывал когда-то ходы в великих войнах. Случилось немыслимое.       Его сердце, веками бывшее холодным камнем, впервые сжалось острой, физической болью, когда он дал ей выбор. Когда он произнёс слова, дающие ей свободу.       — Уходи. Живи свою жизнь, — сорвалось с его губ с усилием, будто он физически выталкивал из себя каждый слог. И в тот же миг его сердце, веками бывшее холодным, нечувствительным камнем, сжалось.       Это не была метафора.       Это была на мгновение острая, физическая боль. Короткий, но оглушительно-яркий спазм где-то в глубине груди, заставивший его дыхание сперться. Камень треснул. Сквозь трещину хлынуло нечто новое, незнакомое и ужасающее — осознание той пустоты, что зияла в мире, где не будет её голоса, её упрямого взгляда, её смеха, звучащего здесь, в его аду, как самая умиротворяющая из мелодий.       Его слова не были порывом великодушия. Это был акт высшего, циничного эгоизма.       Эта внутренняя борьба длилась не день и не два. Он наблюдал за ней, взвешивал все «за» и «против», и с каждым днём уверенность в правильности самого мучительного выбора крепла. Он не хотел отпускать её. Он вынужден был это сделать. Ради того, чтобы образ, который он нёс в себе, не превратился в бледную тень. Его решение родилось не из мягкости, а из жёсткой, безжалостной логики и странной, извращённой формы заботы о том, что он считал своей собственностью.       — «Лучше видеть её сияющей где-то далеко, чем увядающей у меня под носом», — пронеслось в его сознании с леденящей ясностью. Это было похоже на решение выпустить на волю редкую птицу, зная, что в клетке она никогда не запоёт.       Пока ещё был в силах отпустить, он дал ей эту возможность. Никто и никогда не заставит его признаться, что каждая клетка его тела вопила против этих слов. Что он отчаянно, до дрожи в сжатых кулаках, хотел, чтобы она ответила отказом. Чтобы бросилась ему в объятия и сказала, что её мир — это он.       Он убеждал себя, яростно и цинично:       — «Я делаю это только для себя. Только ради своего блага. Проклятие любит себя сильнее, чем кого бы то ни было, а Король Проклятий — тем более. А смотреть на увядающее, скучающее существо, медленно теряющее свой блеск — скучно. Невыносимо скучно. Я избавляюсь от будущей проблемы».       Однако он безбожно врал самому себе. Он не вписывался в рамки её мира. А она задыхалась величественной, но мёртвой тюрьме его измерения. И он не мог видеть, как самый яркий цветок в его коллекции увядает без солнца. Не потому, что это портило коллекцию. А потому, что её увядание причиняло… боль. Совершенно новую, непонятную и потому вдвойне страшную.       И когда она молча приняла его «дар», он удовлетворённо усмехнулся, глядя на её потухший взгляд. Эта усмешка была самой трудной маскировкой в его жизни. И хлопнул в ладоши.       Звук прозвучал как выстрел, приговоривший к жизни.       Он, Рёмен Сукуна, чьё тело было невосприимчиво к любым ранам, оказался уязвим для чего-то, что не имело ни массы, ни формы...       Мир сжался, завертелся и снова распахнулся. Они стояли на той же университетской площади. Пахло бензином и осенней листвой. Было прохладно.       На его лице застыла болезненная улыбка — оскал, скрывающий величайшее поражение в его жизни. Поражение, которое он сам себе и нанёс.       Он стоял над ней, неподвижный, как утёс, и разглядывал её лицо своими багровыми глазами, в которых отныне тоже погасли все огни. Смотрел сверху вниз, запечатлевая каждую черточку ее лица — разрез глаз, веснушки на переносице, пухлые губы. Левая рука была засунута в карман штанов, сжимаясь в бессильном кулаке. Правой он медленно, почти с благоговением, заправил ей за ухо выбившуюся прядь розовых волос, провожая взглядом возникший в месте его прикосновения румянец. Его пальцы, знавшие лишь разрушение, коснулись её щеки и провели по ней на прощание. Кожа была тёплой и невероятно мягкой.       Он видел в её глазах бурю — слишком много невысказанного: благодарность, боль, недосказанность, любовь. И видел, как она, повинуясь порыву, поднялась на цыпочки и потянулась к нему. Он не отстранился. Позволил ей оставить лёгкий, несмелый, солёный от её слёз поцелуй на своей щеке. Это прикосновение обожгло его сильнее любого проклятия.       Он прикрыл глаза на мгновение, желая остановить время, превратить эту секунду в вечность. Вкусить эту боль и эту нежность до конца своих дней.       В этот миг он позволил себе наконец признаться. Позволил себе полюбить эту смертную девчонку. Сложил оружие. Сдался. Он принял удар стрелы Купидона прямо в сердце, откинув руки в стороны в немом, театральном жесте, будто натыкаясь грудью на невидимое лезвие. Он был повержен. Покорён. И в этом поражении было больше величия, чем во всех его победах.       Он знал. Сакура не забудет его никогда. Он останется в её жизни самым ярким, самым дорогим и самым болезненным воспоминанием о не случившемся. Она будет лелеять и бережно хранить в глубине души чувства к тому, с кем прожила бок о бок целых четыре месяца. Не к Проклятию. Не к монстру. А к человеку, которого она полюбила.       Как и он. Он тоже будет хранить этот образ — живую, упрямую девушку, которая обзывалась и дразнилась, и подарила ему несколько месяцев странного, немыслимого покоя. И он ещё тысячу раз пожалеет, что сам отнял у них обоих то будущее, которое могло бы быть. Эта мысль будет глодать его изнутри, острая и неизлечимая.       Но была в этом и горькая, язвительная услада. Он уже предвкушал, как она удивится, вернувшись домой и поймет, что в реальном мире прошли всего сутки. Всего один день. А для них — целая вечность. Мысль о том, что она ещё долгие годы будет носить в себе этот временной парадокс, эту рану и эту благодать, будет разгадывать его как вечную загадку, заставляла его криво улыбаться, уже растворяясь в тенях, покидая её жизнь.       Он уходил. Но уносил её с собой. Навсегда.