Lord Huron — The Night We Met

      

***

      Он, видевший крушение империй и рождение проклятий, не предполагал, что сила её человеческого сердца окажется достаточной, чтобы навсегда лишить её покоя в этом «свободном» мире. Он думал, что, вернув её, поставит точку. Но для Сакуры это стало лишь многоточием, мучительной паузой.        Невзирая на увиденные чувства в ее глазах, Сукуна не думал, что их силы будет достаточно, чтобы Сакура навсегда потеряла покой во вновь обретенной жизни. Она скучала по Сукуне и стала приходить в то же время на то же место, когда они впервые встретились, почти каждый день в надежде увидеть его вновь. Как призрак, прикованный к месту своей гибели. Эта надежда — идиотская, наивная, упрямая — была новым видом заключения, куда более изощрённым, чем любое из его измерений.       Он шёл к ней, уже приняв решение. Окончательное и бесповоротное. Он встретит её. И на этот раз — никогда не отпустит. Даже если она будет кричать. Даже если возненавидит. Её присутствие в его жизни стало для него кислородом, а её отсутствие навсегда изменило восприятие его собственного дома. Теперь и ему темная обитель казалась холодной одинокой клеткой.       Рёмен разглядел ее там же. Это не составило большого труда, учитывая ее отличительную особенность. Мужские губы изогнулись в легкой усмешке, когда он понял, что она ждала его.       Она стояла там, у тех же перил, опираясь на них локтями и безучастно глядя на суету внизу. Длинные розовые волосы развевались на прохладном ветру. Она была одна. Всего один день в этом мире — и уже четыре месяца в его памяти, каждый из которых отзывался сейчас глухим стуком в висках.       Он наблюдал за ней с тенистой аллеи, скрестив руки на груди. Её поза, опущенные плечи — всё кричало о тоске. О той самой пустоте, которую он сам когда-то знал слишком хорошо и которую на миг сумела заполнить она. Та самая свобода, которую он ей вернул, оказалась для неё клеткой похуже его измерения.        — «Глупая девчонка», — пронеслось в его голове с странной, почти нежной укоризной. — «Бежала от одного заключения прямиком в другое».       Он сделал шаг из тени. Затем другой. Он не скрывал своего присутствия, и его мощная, нечеловеческая аура должна была ударить по её восприятию как физическая волна. Сакура вздрогнула, словно от толчка, и медленно, очень медленно обернулась.       Зелёные глаза, широко распахнутые от неверия, встретились с его багровыми. В них не было страха. Не было ужаса. Только щемящая, болезненная надежда, смешанная с таким облегчением, что её ноги на мгновение подкосились, и она схватилась за перила.       — Я... я знала, — её голос сорвался на шёпот, хриплый от сдерживаемых эмоций. — Я знала, что ты вернешься.       Мужчина остановился в шаге, возвышаясь над ней. Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая малейшие изменения, следы страданий, которые он ей причинил... и которые она добровольно продолжила причинять себе сама.       — Ты выглядишь ужасно, — произнёс он, и его голос прозвучал грубовато, без привычной насмешки. В нём слышалась констатация факта. Факта, который его... раздражал. Беспокоил. Блеск и озорство в ее глазах вернулись, делая Сакуру будто привычной, какой он и встретил ее впервые. Но вместе с тем в глубине зелени угадывалась явная, читающаяся тоска по нему. Это он и назвал ужасным. — Это та свобода, о которой ты так молила?       Она не смутилась, не отвела взгляд. Вместо этого её губы дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке.       — Свобода — это когда есть выбор. А у меня его не было. Ты забрал меня, а потом... подарил мне пустоту. Я не просила ни того, ни другого.       — Чего же ты просила? — его тон стал жестче. Он ненавидел эти игры в слова, эту человеческую склонность не договаривать, ходить вокруг да около.       — Я хотела, чтобы ты остался! — вырвалось у неё, и голос наконец сорвался, наполнившись не слезами, но огненной искренностью, спалившей последние преграды между ними. — Ты дал мне выбор уйти, но не дал выбора остаться с тобой здесь! Ты решил всё за меня. Решил, что твой мир мне навредит, что я задохнусь... а я задохнулась здесь, без тебя.        Она выдохнула, и в тишине, последовавшей за её словами, рухнула стена. Сукуна молчал, впитывая её слова, и в глубине его багровых глаз, привыкших отражать лишь лед и пламя разрушения, что-то дрогнуло. Он, величайший стратег, просчитавший тысячи битв, не просчитал самого простого — упрямства человеческого сердца, которое он когда-то в себе похоронил.       — Ты сказала, что разобьёшь мне сердце, — наконец произнёс он, и в его низком голосе, всегда полном яда или скуки, впервые зазвучала непривычная нота — что-то среднее между укором и горькой иронией — Глупый ребяческий лепет. Но ты преуспела, малышка. Утешаясь мыслью, что ты живешь своей жизнью, я впервые за тысячу лет узнал, что такое тоска. Она оказалась острее любого клинка.       Он сделал последний шаг, сократив дистанцию между ними до нуля. Его пальцы, способные стирать города, с невероятной, почти пугающей нежностью коснулись её щеки, поймав сбежавшую слезу.       — Я ошибался много раз. В людях, в целях, в методах. Но отпустить тебя было самой большой моей ошибкой, — тихая, почти человеческая усталость от собственного заблуждения, первого за тысячу лет, звучала в его голосе.       Он наклонился так, что его губы оказались у самого её уха, а слова — тихие и безвозвратные — были предназначены только для неё.       — Я не спрашиваю, хочешь ли ты вернуться. Твой выбор я уже увидел. Ты моя. И на этот раз я не отпущу тебя никогда. Даже если этот мир окажется для тебя тесен. Даже если ты возненавидишь меня за это снова. Мне достаточно твоего присутствия. Моя Нарака — там, где тебя нет.        Его слова повисли в воздухе между ними — не просто обещание, а приговор. Заключение нового договора, на сей раз — вечного. В них звучала вся его тираническая сущность, вся его всепоглощающая жажда обладания, но теперь — отточенная, сфокусированная на одной-единственной женщине. На ней. Он отстранился, чтобы увидеть её реакцию в глазах. Чтобы увидеть страх, протест, покорность — что угодно. Но он увидел не это. Ее лицо озарилось самой ослепительной, самой искренней улыбкой, которую он когда-либо видел. Это было словно солнце, внезапно выглянувшее из-за туч в его вечно сумрачном мире. Слёзы, ещё секунду назад бывшие слезами тоски, теперь текли от переполнявшего её восторга. Он видел, как по её лицу разливается то самое странное, безрассудное счастье, что он видел в своём измерении. Та самая искра, ради которой он и вернулся.       Его рука сжалась в кулак с какой-то яростной, бессильной нежностью. Он наклонился к ней, и на этот раз его движение не было ни стремительным, ни доминирующим. Оно было медленным и сосредоточенным, будто он сам не верил в то, что собирался сделать.        Его лоб коснулся её лба. Он чувствовал тепло её кожи, влагу от слёз, лёгкую дрожь, бегущую по её телу. Сукуна закрыл глаза, вдыхая её запах — запах осеннего ветра, её шампуня и чего-то неуловимого, что было просто её. Сакуры. Прикосновение было шоком — не для нее, а для него. Ожившим воспоминанием о том, каким прикосновение может быть.       — Ненавидь меня, — прошептал он, и его голос, всегда такой твёрдый и уверенный, внезапно сорвался на хриплый шёпот, полный отчаяния и мольбы. — Проклинай. Делай что угодно. Но…       Он всё ещё не мог поверить. Не мог принять, что полюбил смертную девушку, и что её чувства оказались взаимными. Эта взаимность была сильнее любой магии — она развеивала яд его одиночества, который он так долго носил в себе, как второе сердце.       Своей самой потаённой, уязвимой частью он будто всё ещё не мог до конца осознать, что происходящее — реально. Что он, Рёмен Сукуна, может быть по-настоящему счастлив с той, кто выбрала его добровольно, а не была покорена силой.       Эта слова — «ненавидь меня» — были его последней, бессильной попыткой саботировать собственное счастье. Проверкой на прочность. Попыткой заставить её словами оттолкнуть его, чтобы он мог вернуться в знакомую, безопасную пустоту, где нельзя быть разочанным. Он ждал, не упорхнёт ли она сейчас, не испугается ли той тьмы, что он ей предложил.       Он был доволен и удовлетворён разными способами. Проклятия, что служили ему из страха или в надежде урвать кусочек его силы, были предсказуемы. Их преданность была сделкой. Но Сакура… Сакура ворвалась в его жизнь, как стихийное бедствие света, и доказала, что всё может быть иначе. Что можно быть сильным, не вызывая ужаса. Что можно быть избранным не за мощь, а просто за то, кто ты есть. Её добровольный выбор был самой большой победой в его жизни — победой, которая ощущалась как полное поражение всех его прежних принципов.       И когда она не отстранилась, а, наоборот, её руки мягко легли на его щёки, стирая следы мнимой мольбы с его губ, он наконец позволил себе сдаться. Не силе. А чему-то гораздо более страшному и прекрасному.       — Умолкни, — улыбнулась она.        Он не договорил. Слова кончились. Остались только инстинкты. Древние, примитивные, не знающие никаких «но». Его губы нашли её губы. Её руки взметнулись вверх, обвивая его шею, вцепившись в белую ткань его одежды, притягивая его к себе с силой, которую он никак не мог от неё ожидать.       Обеспокоенный скоротечностью человеческой жизни, пылко целовал ее, придерживая лицо Сакуры ладонями. Большие пальцы его ладоней мягко гладили ее скулы. Ощущал, как ее руки движутся по его спине и легонько дрожат. Повел ухом, когда с ее губ сорвался удивленный вздох.       Она целовала его так, будто пыталась передать ему через это прикосновение всё, что чувствовала: все те дни пустоты, всю тоску, всю любовь, что переполняла её до краёв и теперь, наконец, нашла выход. Она смеялась прямо в его губы — тихий, счастливый, сдавленный смех, больше похожий на счастливое всхлипывание.       Сукуна на миг оцепенел от неожиданности. В глубине души он ждал борьбы, ждал слёз отчаяния, ждал ледяного принятия. Вместо этого он получил ураган света и тепла. Его собственное тело, привыкшее к напряжению и готовности к бою, на мгновение расслабилось, поддавшись этой волне искренности. Его руки, всё ещё лежавшие на её щеках, сами собой опустились ниже, обвили её талию и прижали её к себе так крепко, что между ними не осталось и миллиметра пространства.       Он отвечал ей уже не как тиран, захвативший свою территорию, а как утопающий, хватающийся за соломинку. Её счастье было заразительным. Оно смывало вековую пыль с его души, заставляя что-то тёплое и давно забытое шевелиться в глубине его холодного сердца. Его поцелуй, сначала удивлённый и осторожный, постепенно становился глубже, увереннее, отвечая на её порыв с той же яростной, всепоглощающей потребностью.       Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза — они сияли, как изумруды, омытые дождём, а на её щеках играл румянец и что-то еще — что-что безумное и светлое, что заставляло его мёртвое сердце биться с бешеной силой.       — Глупая, — прошептал он, но в его голосе не было ни капли привычной насмешки. Была лишь сбитая с толку, ошеломлённая нежность. — Безумная девчонка. Ты понимаешь, что это значит? Что ты выбираешь?       — Выбираю тебя, — без тени сомнения ответила она, сияя. — Всегда выбирала. Просто ты наконец-то дал мне это сказать.       Она снова потянулась к нему, чтобы оставить лёгкий, быстрый поцелуй на его губах, словно боялась, что он вот-вот исчезнет. В этот момент Рёмен Сукуна, Повелитель Проклятий, понял, что потерпел сокрушительное поражение. Он был завоёван. Не силой, не страхом перед кем-то могущественнее себя, что было немыслимо, а этой сильной девчонкой с розовыми волосами и сердцем, полным такой безрассудной любви, что перед ней пали все его защитные механизмы.       И поражение это было сладким. Самым сладким, что он испытывал за всю свою долгую жизнь. Он прижал её к своей груди, чувствуя, как её сердце бешено колотится в унисон с его собственным. И на его лице, впервые за тысячу лет, появилась не усмешка, не ухмылка, а настоящая, беззащитная улыбка.       — Готовься. Твоя кошка, судя по твоим рассказам, ещё та выдумщица. Нам придётся её найти и забрать. Она теперь тоже часть моего проклятия.       И прежде чем она успела что-то ответить, прежде чем мир снова ушёл из-под её ног в знакомом хлопке воздуха, она увидела это — в его багровых глазах, этих зеркалах его израненной души, горело не пламя разрушения, а совсем другой огонь. Древний, как сам мир, и единственно возможный для него.       Это был огонь абсолютного, безоговорочного обладания. Но в его глубине теперь плясали не только багровые тени разрушения, но и золотые искры чего-то нового, чего-то древнего и забытого.        Он смотрел на неё — на её сияющие глаза, на губы, тронутые её счастливой улыбкой, — и в тишине своего сознания, в самых потаённых чертогах своей израненной души, он заключил с собой новый обет. Нерушимый. Вечный.        — «Я буду твоим щитом» — пронеслось в его голове ясно и чётко, как резная печать на граните. — «Твоей стеной от всего мироздания. Я превращу твоё существование в вечный праздник, в бесконечную сказку. Никогда. Никогда я не причиню тебе боли. Никогда не заставлю пролить ещё одну слезу печали. Твои слёзы отныне будут только слезами радости».         Она была первой. Первой за бесконечную вереницу веков, кто сумел это сделать. После смерти его жены… той доброй, тихой женщины из другой жизни, другого него — он и думать забыл, что такое возможно. Но та любила человека. Юношу с горящим взором и честным сердцем, ещё не познавшего вкуса предательства и горечи абсолютной власти.       Сакура же… Сакура обуздала не человека. Она обуздала саму бурю. Она укротила Короля Проклятий. Она заглянула в бездну его души, увидела все его тысячелетние грехи, всю накопленную ярость — и не отвернулась. Она приняла. И своей упрямой, безрассудной любовью совершила невозможное — заставила это чудовище полюбить в ответ.       И такую женщину… такую бесценную, единственную жемчужину… он будет лелеять как величайшее своё сокровище. Он будет носить её на руках. Он будет слушать её смех, как лучшую из мелодий. Он будет согревать её теплом своего тела в холодные ночи.       И их жизнь будет долгой. О, да. Бесконечно долгой.       Он чувствовал это каждой частицей своего существования. Он способен на большее, чем просто разрушать. Он — первородная сила, творящая и перерождающая. Он сможет изменить структуру её души, переплести её нить с своей собственной, сделать её такой же прочной, вечной и неукротимой. Он даровал ей себя. И теперь подарит вечность.        И прежде чем хлопнуть в ладоши, чтобы унести их в вечную тишину его измерения, в его сознании, привыкшем к жить по принципу: владеть или уничтожать, родилась третья, совершенно новая мысль.             Компромисс.       Слово, которого не существовало в его лексиконе. Но сейчас оно возникло, ясное и неоспоримое.       Чтобы не повторять прошлую ошибку. Чтобы не стать снова тюремщиком в золотой клетке, наблюдая, как её душа снова начнёт угасать. Есть другой путь.       — «Мы можем остаться здесь», — пронеслось в его голове.       Не в этом шумном, чужом городе, нет. А в её мире, но на его условиях. В уединении. В каком-нибудь небольшом поселении, вдали от суеты. Он мог создать для них дом — не дворец из теней и страха, а настоящий дом, с садом, может быть. У него было достаточно сил, чтобы скрыть их присутствие от любопытных глаз.       У Сакуры будет её свобода. Она сможет ходить куда угодно, когда угодно. Видеться с друзьями, когда захочет. Дышать настоящим воздухом, а не искусственной атмосферой его владений. Она останется на связи с тем, что было ей дорого.       А он… он будет защищать их покой. Его не будут раздражать толпы людей, потому что их не будет. Лишь изредка, может быть, шум соседского праздника или крики чаек над озером. И это, он чувствовал, он мог бы вынести. Ради неё. И возможно, позже… Года через два, через десять, когда он освоится, привыкнет к ритму этой жизни, к запахам и звукам ее жизни… они смогут переехать в большой город. Если они захотят. Вместе.       Эта мысль была не слабостью. Она была стратегией гораздо более грандиозной, чем любая битва. Стратегией по построению чего-то настоящего. Вечного, но живого. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его багровые зрачки были серьёзны.       — Мы останемся, — произнёс он, и это не было предложением. Это было решением, принятым для них обоих. — Но не здесь. Я найду нам место. Тихое. Ты будешь свободна приходить и уходить, когда пожелаешь.       Он видел, как в её глазах вспыхивает удивление, а затем — понимание и такая яркая, такая безудержная радость, что его собственное каменное сердце ёкнуло.       — Это… компромисс? — удивленно спросила она, не переставая улыбаться.       И в этот миг он понял, что его вечность обретёт смысл не в бесконечном одиночестве, а в этих зелёных глазах, сияющих благодарностью, и в тихом доме где-то на краю мира, который он, Рёмен Сукуна, научится называть домом.       — Это новая стратегия, — поправил он её, и на его губах впервые за долгое время появилась не ухмылка, не насмешка, а нечто иное. Нечто мягкое и непривычное. Мускулы на его щеках дрогнули, и на них проступили заметные ямочки — следы подлинной, неумышленной улыбки, которую он не носил на лице веками.       Сакура замерла, глядя на него с изумлённым выражением лица. Она видела его гнев, его скуку, его холодную жестокость и даже отблески заинтересованности. Но это… это было ново. Это было человечно.       — Боги, — выдохнула она, её голос прозвучал тихо и полным восхищения. — Ты должен улыбаться чаще. Это… тебя красит. Как мужчину.       Она сказала это не как учёный, констатирующий факт, и не как пленница, пытающаяся польстить. Она сказала это с искренним, теплым интересом, с ноткой лёгкого смущения, которое окрашивало её щёки в розовый цвет, почти совпадающий с её волосами.       И Сукуна почувствовал это. Не просто слова. А сдвиг в самой атмосфере между ними. Её тон, её взгляд, задержавшийся на его губах чуть дольше необходимого, лёгкий румянец — всё это было кодом, который его древний, познавший всё на свете разум, мгновенно расшифровал.       Они больше не стояли на грани войны или перемирия. Они перешагнули её. Её комплимент был не просто оценкой его внешности. Это было приглашение. Мягкое, осторожное, но однозначное. Приглашение в ту сферу, где их взаимодействие могло выйти за рамки слов, споров и даже этого танца в познании друг друга. Это был намёк на зарождающееся интимное желание, на ту чувственную сторону, что тлела под пеплом их сложных отношений.       Он не съязвил. Не сделал вид, что не понял. Он принял это.       Его улыбка не сошла с лица, а стала лишь немного глубже, чуть более осознанной. Он почувствовал странное, почти забытое тепло, разливающееся по груди.       — Запомни это, — сказал он, и его голос приобрел низкие, бархатные нотки, которых в нём раньше не было. — Потому что случается такое редко. Ты, похоже, обладаешь особым талантом… пробуждать во мне неожиданные вещи.       Он не стал двигаться к ней, не стал форсировать события. Он просто позволил этому новому ощущению — этому тёплому, заряженному током взаимному притяжению — повиснуть в воздухе между ними. Это было обещание. Обещание того, что их «новая стратегия» может включать в себя не только компромиссы о месте жительства, но и кое-что гораздо более интересное.       И когда его губы вновь коснулись её губ в уже более нежном, но столь же страстном поцелуе, в нём уже не было только обладания. В нём была клятва. Обещание. И начало их новой, вечной сказки.       Воздух уже начал сгущаться, готовый вот-вот разорваться тихим хлопком и перенести их в вечность друг друга. Багровый огонь в глазах Сукуны пылал обещанием, что больше ничто не разлучит их.       Но Вселенная, казалось, решила оспорить его волю.       Тише, чем шелест падающего листа. Быстрее, чем мысль. Внезапно. И беспощадно.       Из слепой зоны, из самой тени, которую Сукуна в своей уверенности счёл безопасной, метнулась тонкая, почти невидимая игла сконцентрированной убийственной энергии. Она не нарушала тишину свистом, не светилась — она была идеальной, беззвучной убийцей. Искусство скрывать своё присутствие, которым Джого овладел за века служения, достигло пика в этот миг предательства.       Он видел их несколько дней назад. Видел, как его господин, непоколебимый Повелитель Проклятий, с нежностью водил пальцами по щеке этой смертной. Видел, как в его глазах гасла привычная насмешка и появлялось что-то другое, что-то мягкое. И Джого понял — эта девчонка расслабит его, сделает уязвимым, отнимет ту остроту и беспощадность, что вознесла его на вершину. Она сделает его неспособным к былому величию. И этого Джого допустить не мог.       Игла прилетела стремительно — прямо в её спину, безжалостно пронзив хрупкое тело и остановившись в самом сердце.        Сукуна ещё не успел понять. Его мозг, способный просчитывать движения в бою со скоростью света, только начал регистрировать всплеск чужеродной энергии, когда Сакура уже ахнула — негромко, сдавленно, больше похоже на удивлённый выдох. Её глаза, только что смотревшие на него с любовью и облегчением, вдруг округлились от шока, а затем мгновенно помутнели от нарастающей боли. Она не успела даже сделать вдох. Она почувствовала — это конец. Её жизнь покидает с пугающей, необратимой скоростью.       Мужчина поднял голову в сторону прилетевшей иглы и увидел Джого. В его багровых глазах, только что отражавших вечность, вспыхнула не просто ярость — вселенная взорвалась. Это был коктейль из шока, ослепляющей ярости и животного ужаса, который он не испытывал ни разу за тысячу лет. Проклятие, встретившее этот взгляд, инстинктивно отшатнулось и бросилось прочь, растворяясь в тенях, но не от страха наказания, а от осознания, что только что уничтожило единственное, что имело для его повелителя большую ценность.       Но Сукуна уже не видел его. Весь мир сжался до хрупкого человеческого тела в его руках, из которого уходила жизнь. Он понимал, что происходит, но не мог поверить.       — Нет... Нет! — его голос был не криком, а низким, сдавленным стоном разрывающейся груди. Он опустился на колени, прижимая Сакуру к себе. Его ладони, способные испепелять целые районы, вспыхнули зелёным сиянием древнейшей магии лечения.        Её странное, горькое чувство юмора, не покидавшее её даже в самые мрачные дни в его измерении, заставило её слабо, едва слышно усмехнуться. На её губах выступила алая капля.       — Я же… говорила…       — Замолчи! — его рык был оглушительным, диким, полным животного ужаса и отрицания. Он уже ловил её падающее тело, его руки дрожали. Вокруг его ладоней непрерывно горело яростное зелёное свечение — магия, которую он не использовал веками и был даже удивлен, что сумел воспользоваться ею как нужно. Он вливал в неё мощь, которой хватило бы, чтобы воскресить армию. Энергия клокотала вокруг них водоворотом, вырываясь из-под его контроля.       — Держись... — его голос сорвался на шёпот, полный беспомощной мольбы, которую он не произносил даже перед лицом собственной гибели. Его голос был неузнаваем — хриплый, сдавленный, с влажными нотками, пробивающимися сквозь ярость. Он говорил с ней так, как никогда ни с кем не говорил: не приказывая, а умоляя. — Держись, малышка, прошу... —он передавал Сакуре океаны сил, пытаясь заткнуть дыру, наложить печать на смерть. Но он и сам чувствовал — тщетно. Жизненная сила утекала сквозь его пальцы, как вода сквозь сито. Проклятая энергия Джого была создана, чтобы убивать безвозвратно, рассеивая душу.       — Говорила… что разобью тебе сердце… — слабо, уже на последнем выдохе, закончила она, глядя на него мутнеющим взглядом. Он видел, как боль искажает её милое лицо, как тускнеют её изумрудные глаза, ещё пару минут назад сиявшие от счастья. Её пальцы слабо сжали его одежду. В уголках ее покрасневших глаз блестели слезы.       — Нет! — голос, привыкший повелевать и насмехаться, дрогнул, запнулся о ком отчаяния в горле и сломался на полуслове. В нём слышались хрипы давно забытых рыданий — тех самых, что он не находил в себе тысячу лет, с того дня, когда потерял всё в первый раз. — Пожалуйста… нет… — Он одной рукой прижимал её к себе, а другой безуспешно пытался остановить неизбежное, смахивая прядь с её побледневшего лица.       — Я… люблю тебя… — прошептала она, и в её глазах на миг вспыхнул последний свет.       — Не оставляй меня. Не уходи. Я хотел… Умоляю... — его голос сорвался, он давился словами, которые теперь уже не имели смысла. Он хотел подарить ей вечность. А получил это.       Её рука, холоднеющая, слабо прикоснулась ладонью к его щеке, пытаясь стереть слезу, которую он сам не чувствовал. Он схватил её руку, прижал к своим губам, осыпая поцелуями её пальцы, умоляя, заклиная остаться.       — Я люблю тебя, Сакура, — выдохнул он, прижимая её тело к своей груди, качаясь с ней на коленях посреди безразличного города. — Я люблю тебя…       Её глаза, эти чистые зелёные камни, ярко сверкающие, как два турмалина... что так смело смотрели на него, закрылись. Рука безвольно упала. Тишина. А потом… мир взорвался. Не звуковой волной. Не светом. Чистой, чудовищной ненавистью.       Он медленно поднял голову. Сукуна не искал взглядом Джого. Он знал. Он чувстовал его предательскую энергию, его страх, его ничтожное присутствие где-то на окраине его восприятия.       Аккуратно, с бесконечной нежностью, которой он научился у неё, положил её тело на холодный асфальт, снял свое белое хаори и укрыл её, как одеялом.       И поднялся.       И в этот миг каждый проклятый дух в радиусе сотен километров почувствовал это. Не просто гнев. Не просто ярость. Это было обещание. Обещание абсолютного, тотального уничтожения.       Он отомстит.        Он методично сотрёт имя Джого из истории, из памяти, из самой реальности. Он найдет каждую частицу, каждое воспоминание о нём и сожжёт их в самом жарком пламени своей ненависти.       Но сначала он просто повернулся в ту сторону, где прятался его бывший слуга. И тихо, так, чтобы слышно было только ему и самому мирозданию, произнёс всего одного слово, от которого кровь стыла в жилах: — Беги.