1. Между двумя стенами

Тавна стоит между двумя стенами. Стена слева — это животное начало. Звериное естество, древние глубинные знания, облаченные в инстинкты, выработанные её предтечами; кто рождался и умирал, чтобы пришла её очередь появится на свет. Бандикутовское нутро шепчет, что лучше всего бодрствовать ночью, потому что днём она уязвимая мишень для хищников, и, чтобы уберечь чувствительные глаза от яркого солнца. Она чувствует естественный позыв найти и обозначить свою территорию; отрыть нору, чтобы почувствовать комфорт и безопасность; и высоко, далеко прыгнуть, когда видит опасность. Иногда она чувствует предвестия неизбежных событий. Такие как землетрясения или надвигающееся бури. В двухтысяча десятом году западное побережье Австралии всколыхнуло землетрясение, равное по разрушительной силе пятибалльной шкале. В тот день она ощущала внутренний нестерпимый зуд, но не могла в полной мере осознать почему. Причину она узнала, услышав слухи, вихрем пронёсшихся по замку. Природа позаботилась о её внутренней системе защит. Она необходима, когда ты — вымирающий вид, который при благоприятных и удачных обстоятельствах проживёт три года. Стена справа — это человеческое начало. Благодаря Evolvo-Ray, разумность втекла в неё, подобно реке, и её сознание расширилось безбрежным океаном; как и бескрайняя жизнь, расстелившаяся перед ней неизведанной тропой. Разум стал её оружием: теперь ей не приходится прятаться по ночам от хищников — она сама превосходит их. Вместо копания норы она украшает собственную территорию — комнату в замке: делает из книг маленькие башенки, приставленные друг к другу, раскрашивает винтажную мебель, придавая ей свежий и художественный вид, расставляет канделябры, хрустальные вазы с дампьерами, орхидеями, звездоцветами, подаренные в знак ухаживания одним симпатичным молодым бандикутом. Ей приходится применять хитрость, чтобы добыть эти вещи. Иногда она чувствует предвестия неизбежных событий, вот как сегодня: Её день подчиняется строгому распорядку: подъём в 7:00, утренние процедуры, завтрак приносят едва ли не прямо в постель, не особо богатый на разнообразие, но компенсируемый приёмом витаминов, пока лаборанты обходят и проверяют её комнату; если проверка проходит без нарушений, далее ей полагается час утренней прогулки по длинному балкону, обычно она проводит её за положенной зарядкой под гимном, восхлавляющим великого и могучего создателя, которая, казалось бы, не имеет особо отношения к здоровью, а учит исполнять команды и жить по режиму, но разгоняет кровь получше всякого чая, к которому она приступает после; далее она убирает беспорядок, который учинили лаборанты, исследуя её комнату на наличие запрещенных веществ или ещё чего-то предосудительного, которое достать в замке, как она слышала, возможно, но очень трудно, и она понимает, что это просто очередной повод напомнить, что она здесь не хозяйка. Далее её ожидает медицинский осмотр, наличие жалоб, иногда сдача анализов, чтобы контролировать важные жизненные показатели. Затем до обеда рутина — и каждый день она бывает разной, но схожая в одном — в монотонности, которая не требует особо умственных способностей, но мозги кипят так, словно она решает дифференциальные уравнения — на подобии расстановки спутано оставленных колб по номерам и верном порядке или распутывание тугого клубка разноцветных проводов. Обед тоже не радует разнообразием, а дальше балконная прогулка под солнцем, чтобы сэкономить на витамине D3, но Тавна проводит это время за книгой, чтобы насладиться интеллектуальной трапезой. После — запланированная в расписании встреча с молодым бандикутом, который в это время завершает свои утренние тренировки. И это единственная приятная и светлая часть дня. Иногда они расходятся раньше, потому что день Крэша тоже расписан, и Тавна успевает урвать кусочек свободного времени для беседы с доктором Нитрусом Брио, после которой её разум расцветает пышным цветом. И снова отупляющая, бессмысленная работа, завершающаяся не менее отупляющим, бессмысленным фильмом, где в воспитательных целях показывают и рассказывают насколько люди ещё неандертальцы, что не могут договориться и чуть что хватаются за дубины, иногда даже ядерные, и им требуется выдающийся, превосходящий правитель, который наведёт порядок. Разумеется, кандидатура давно предопределена и известна. И сегодня на шесть вечера у неё назначена встреча с этим самым кандидатом. Он пожелал лично обсудить один важный вопрос. Она проходит к приоткрытой двери и видит, что пришла, должно быть, невовремя, поскольку учёный всё ещё принимает другое своё создание. Это было странно, ведь она точно рассчитала по времени путь. Нео Кортекс любит точность во всём, и подчеркивает это в малейших деталях: редкие экземпляры книг на деревянном стеллаже, приставленным к каменной стене, расставлены в строгом алфавитном порядке; люстра в форме спирали, похожая на греческую букву φ, висит над дубовым столом с размещенными раскрытой толстой записной книжкой, аккуратной стопкой бумаг и папок. Мужчина в чёрном шерстяном джемпере и зауженных чёрных брюках c клеймом «N» на лбу за рабочим столом с поредевшими чёрными волосами с проседью и иссохшей кожей нездорового оттенка, словно он десять лет не выходил на улицу, воцарившийся над царством порядка, смотрится... инородно. В кабинете нет ни намека на эксцентричные механизмы или орудия пыток. Вероятно, это место, где пенсионер может сугубо отдохнуть и привести дела в порядок. У всех есть слабости и безумные учёные не исключение: усталость сбивает с ног, голод или просто враги, врывающиеся на рабочее место, могут нарушить концентрацию любого человека. Есть и моральные причины остановиться и снять лабораторный халат: эксперименты является преступлением против природы, «доброволец» на эксперимент плачем добивается своего и так далее. Большинство понимают, что время от времени нужно делать перерыв. Но сейчас явно не тот случай. — Ты ещё смеешь требовать деньги на замену оборудования? Я сделал тебя чуть умнее примата, чтобы ты сам решал проблемы своего предприятия! — в горле учёного звенит металл. — Избавь меня от этой головной боли! Она видит только спину высокого мутанта, стоящего перед столом, точно его вызвали на ковёр, который, стоит заметить, вычурно-витеватый. Но даже с такого обзора она узнаёт его по известному красному костюму из камвольной шерсти в тонкую полоску, который на любом другом мутанте смотрелся бы кричаще и нелепо, но он сидит на нём как влитой. — Отч'евидно именню примату пришчла в голову идея купит беззальниковий тц'иркулярний назоз, — судя по его низкому голосу, ему не особо удаётся держать хорошую мину при плохой игре. Пинстрайпа Потору до этого времени она знала только по слухам: жизнь в замкнутом пространстве неизбежно приводит к тому, что в итоге все знают как и друг друга, так и друг про друга, в той или иной степени. Она знала, что он занимает должности генерального директора атомной электростанции, обслуживающей замок, и телохранителя Нео Кортекса. — Не дерзи мне, крыса! — Кортекс опирается на стол и наклоняется вперёд, хотя его попытка проявить доминантность над высоким мутантом выглядит неубедительно. — Я купил бессальниковый ГЦН, потому что это был единственный вариант! — Так зебе вариант: ницкий КПД за неоправданно визокую тц'ену, — произносит потору, приложив большой палец к груди, расслабив запястье, направив пальцы вниз. — Теперь это твоя проблема! — ученый садится на кожаное кресло и складывает перед собой руки в замок. — Я запрограммировал тебя лучшими гангстерскими фильмами. И тебе стоит поучиться у Вито Корлеоне принципам уважения, ассертивности и высокоэффективности. Заметь, он не стоял с протянутой рукой, когда строил фирму оливкового масла. — Он зтави'ль конкурентов на м'езто, — хмыкает потору, резко проведя ладонью вдоль горла. — А ты поставь мозги на место, и тогда твоих когнитивных способностей хватит, чтобы прийти к нужным выводам. — С небрежной снисходительностью отмахивается ученый. — Хватит отнимать моё время — у меня важная встреча. Нео Кортекс опускает взгляд на настольные, антикварные часы, а затем резко смотрит на дверь так, что Тавна тревожно вздрагивает, задев дверь, расширяя проём ещё больше. Скрип железной двери привлекает внимание другого мутанта и он оборачивается с недовольным видом. Замок полнится слухами: она же слышала, что он затачивает интеллект в оружие, как и имеет пристрасть к оружию — это придает ему хищнический лоск. Как и скошенные книзу черные глаза с золотистыми склерами, излучают животную силу и... заплывшую усталость. Он будто только-только завершил съёмки очередного гангстерского фильма, хотя этот мужчина один сплошной образ без всякой камеры. — Входи. Голос доктора утратил нотки презрения, но всё равно пробирается под изнанку кожи колючим морозом. Она делает глубокий вдох грудью, чувствуя как пригвождает страх иррациональный, а, может, и не иррациональный вовсе, учитывая вещи, на которые способен человек с непомерной манией величия с претензией на мировое господство. Знала же, что там оно и будет, как не готовься морально — подготовиться просто невозможно. Кортекс упирается подбородком в сложенные в руки замок и нахмуривает кустистые брови, буравя девушку недовольным взглядом. — Оh, davvero? Пр-роблемы блондинки важнее атомной электрозтации? — вскидывает бровь потору, кривя губы в подобии улыбки, за которой читается лёгкое раздражение, затем переводит надменный взгляд на девушку. — Ти ж'е не зтанешь узложнят ситуатц'ию? Злишал: ты достаточна умна, пузть и блондинка. Злава беж'ит впереди т'ебя, pupa. Нео Кортекс по какой-то неведомой причине старался ограждать Тавну от других мутантов, кроме одного. Но соблюсти это правило было, конечно, невозможно, когда она — почти единственная мутированная самка в замке, переполненном самцами. Поэтому она привыкла к обильному вниманию мужчин без чувства такта, отвергая ухаживания, пытаясь обходиться как можно проще. Она понимала, что им совершенно не интересна её личность, не говоря уже про настолько неосязаемое понятие как интеллект — их заботили куда более материальные формы. И это привело к тому, что Тавна стала разыгрывать ту, которую они и ожидали увидеть — пустышку-блондиночку. Однако, судя по острому комментарию гангстера, кто-то раскусил её игру. Как ему удалось одновременно и похвалить и унизить её? Но и в тоже время этот саркастичный комплимент оказал странный эффект, придав ей смелости. — Добрый вечер. — Тавна вкладывает в осипший голос формальную вежливость, сложив руки в замок перед собой. — Сейчас моя встреча с доктором Кортексом. Девушка посчитала разумным не спорить с правой рукой самого могущественного человека, ограничившись констатацией факта. Желание прожить спокойную жизнь в замке перевешивает желание отыграться. Но, стоит признать, её удивляет тон, которым Пинстрайп позволяет себе разговаривать с доктором. Она надеется, что когда-нибудь придёт день, когда она сможет это сделать.... без последствий. — Слышал? Твоё время истекло, — равнодушно говорит учёный. — Mannaggia, — цыкает потору, — не уд'ивляйся, когда вирубится твой холодильник, а BUD будет отдавать озлиной мотч'ой. Нездоровый желтоватый оттенок лица старика становится всё более багровым, а затхлый воздухе в кабинете всё более густым. Он смотрит на подчинённого нечитаемым ледяным взглядом, от которого у Тавны вонзаются морозные колючие иглы под ложечкой. Она инстинктивно сжимается, а Пинстрайп же, наоборот, вызывающе расправляется. Спустя несколько мучительных секунд Кортекс нарушает затянувшееся молчание. — Ты заставляешь меня сомневаться в верности собственных решений и сделанных о тебе выводах. Докажи, что ты имеешь право на должность, решив проблему самостоятельно. У тебя будет время подумать — одиночное ночное патрулирование в джунглях освежит твой разум. Из-за запретов, из которых состоит большая часть её жизни, Тавна никогда не была в джунглях, но слышала, что они кишат смертоносными животными, мутантами и туземцами, которые расставили в джунглях ловушки, поскольку не жалуют гостей. Всё это звучит невероятно опасно, отчего шок расползается по её лицу. — Оп'ять? — равнодушно произносит Пинстрайп, скрестив перед собой руки и вскинув бровь, — док, ты теря'ешчь хватку. — На этот раз ты пойдёшь без оружия, — нездоровое восторженное предвкушение булькает в его голосе. На лице Пинстрайпа уже нет ни скепсиса, ни презрения, но по сравнению с тем, что было пару секунд назад разительная перемена... Тавна впервые видит его обескураженным. Торжествующее ликование заполняет лицо учёного. — Я..., — неуверенно начинает потору, но прочищая горло, возвращает голосу твёрдость; Кортекс выжидающе смотрит на него, видимо, предвкушая раскаяние, — ...на тво'ем м'езте не разбразивался би так тц'енними кадрами. — Я ожидал услышать более разумное предложение, — разочарованно разводит руками учёный. — Что ж, я посчитал разумным отправить тебя в джунгли — слышал, пешая прогулка полезна для здоровья и памяти. Может, наконец поможет тебе вспомнить где твоё место. Затем происходит нечто странное: доктор разворачивается на кресле в сторону и протягивает ладонь вперёд; Пинстрайп смотрит на неё какое-то время с едва скрываемым презрением — его однозначно перекосило, но он старается сохранить лицо. Он медленно обходит стол, и с такой же оттягивающей медленностью наклоняется, аккуратно взяв иссохшую, костлявую руку и касается её губами. Тавна чувствует себя чертовски неуютно, будто она не должна на это смотреть; будто всё, что происходит здесь — решительно неправильно. Кортекс же смотрит на подчинённого, на котором лица нет, с снисходительным одобрением. Ученый молча кивает Пинстрайпу, и тот также молча, но уже стремительно покидает кабинет, не взглянув на Тавну, едва не столкнув её на выходе. Тавну настолько захлёстывает дискомфорт, что она уже хочет немедленно последовать его примеру, но Кортекс уже предлагает ей присесть. Она повинуется, медленно пройдя к столу, перед которым приготовлен стул с деревянным каркасом. Мягкая обивка из кожи позволяет почувствовать себя чуть комфортнее, но положив руки на подлокотники, она не может избавиться от ощущения, что её запястья вот-вот сомкнут стальные браслеты. — Я не потерплю энтропию в рядах подчинённых: если каждый будет делать что хочет — это приведёт к распаду. — Патетично начинает доктор. — Знаешь, что что происходит с нестабильными атомными ядрами? Они испускают элементарные частицы, гамма-кванты, ядерные фрагменты и привет одно из самых опасных оружий человечества — радиоактивность. Если твой женский мозг не в состоянии распознать мою аналогию, я веду речь к тому, что радиоактивный распад критически опасен. — И с этого момента в его словах ни грамма интонации и патетики, только чистое издевательство, почти безобидное. — И раз уж зашла речь о твоих когнитивных способностях, я подумал, что у тебя их достаточно, чтобы не разгуливать по замку, полным моих солдат, рискуя отвлечь их от важной работы. Но я, очевидно, ошибся. Вероятно, тебе, напротив, нравится подобного рода внимание... Надо полагать, кто-то донёс доктору, что бандикут вышла за пределы разрешенных маршрутов: ей позволялось прогуливаться только на территории башни, где находились комнаты бандикутов, гигантская библиотека, где она любила зарываться в книги с головой; кабинеты учёных. Она молча сносит его колкость. В самом деле, сказать здесь больше нечего, не станет же она оправдываться — это будет выглядеть нелепо. —... единственное внимание, чьё должно тебя заботить — это Крэшворта. Действительно, только ради него стоит наряжаться именно той одеждой и косметикой, которую приносили в её спальню перед назначенным выходом; только с ним дозволено проводить свободное время, и она откровенно наслаждалась этим временем, проведенным за совместным просмотром фильмов, чтением книг, прогулкой по замку и балкону, глядя на соседние острова и мечтая коснуться босыми ступнями песка и позволить солёному морю лизнуть их. Но прежде ей не доводилось задаваться вопросом зачем всё это. — Выходит, — аккуратно начинает Тавна, взвешивая в уме сказанное, — ...поставляемая косметика, одежда, назначенные в графике встречи с Крэшем... вы нас... сводите. Его бледные губы растягиваются в неприятную, одобряемую улыбку. — Для этой догадки тебе хватило ума, — в его голосе слышится неприкрытая насмешка. — Но... зачем? Хотела бы она сказать, что без страха вглядывается в его глаза, но это было бы абсолютной неправдой. Признаться, эту встречу она представляла иначе: с высокопарными речами о признании её талантов и назначением на должность... хотя с последним её ожидания оправдываются с лихвой. Кортекс долго держал её в неведении, касаемо причины её создания, и эта неопределенность была похожа на пытку, глядя на мутантов, у которых была задана цель; каждая их миссия и действие были наполнены смыслом. Тавна же не могла отделаться от нетерпения дублёра, жаждущего выйти из-за кулис... — Не будь ребёнком, — ей показалось, что в холодном голосе сквозит лёгкое разочарование, — каждая мутация обходится мне в миллионы долларов. На более развитых мутантов я трачу миллиард. Ты и Крэшворт дорого обошлись, во всех смыслах этого слова. Только представь, какой совершенный мутант получится, соединив ваши гены... ...От осознания того, что вся её жизнь сводится к главной роли в спектакле под названием «Инкубатор», к горлу резко подкатывает жгучий комок желчи. Тавна согнувшись, прикрывает рот. — Ты уже беременна? — восторженно подпрыгивает с места старик. Брови опускаются под тяжестью вопроса; веки напрягаются настолько, что шерстинки расступаются перед паутинкой морщинок. Горло саднит, поэтому она лишь качает головой, не поднимая взгляд. — Только не говори, что вы даже не пытались..., — его голос становится мрачнее. Она молчит. Ей невыносимо стыдно обсуждать подобного рода интимные вещи, особенно с безумным учёным, воняющим нафталином. Но понимает, что честный ответ чреват... последствиями. — Пытались, — медленно кивает она. Этот ответ ему не нравится, она ощущает это шестым чувством. — Подумай дважды, прежде чем ответить, — его голос подобен треску сухого хвороста, — это легко проверить. Тавна даже не хочет думать какими способами он собирается это делать — явно не деликатными. Но ей хочется думать, просто даже представить, что этого мерзкого разговора, этого тошнотворного знания — вообще не было. Она чувствует себя героиней какого-то жуткого кафкианского романа. Тавна выпрямляется и опускает взгляд в пол, будто виновата. А ведь, действительно, в его глазах мутантка не оправдывает надежд. И медленно качает головой. Старик раздраженно вздыхает, отведя взгляд в сторону, будто игнорируя её присутствие, будто больше не удостоена его внимания. В кабинете воцаряется меланхоличное, дискомфортное молчание. Тавна хочет спросить разрешение покинуть кабинет, но понимает, что это будет неуместно. Внутренняя система защит подсказывает, что так легко она не отделается. — Я могу идти? — решается она. И снова этот пробирающий, ледяной взгляд — разумеется, так просто она не уйдет отсюда. — В твою комнату вход закрыт, — его уголок рта дёргается, но так и не переходит в улыбку, — пока ты наглым образом предоставляла ложные сведения, лаборанты перенесли твои вещи в комнату Крэшворта. Скоро у вас начнётся эструс: у меня отпадёт необходимость разрабатывать методы вашей конвергенции — природа сделает всю работу. Тавна даже не успевает осознать насколько напрягается всё тело, насколько расширяются глаза. Она смотрит на него дико, едва ли не с возмущением. — «Глазки в пол» красят тебя больше, Кармен, — уголок его рта всё-таки дёргается в злобную усмешку. — Я поощеряю покорность, в противном случае я поступаю так, как с Пинстрайпом. Ты заметила, что он, признав моё верховенство, отправился исполнять приказ? Подобную отточенную исполнительность обеспечивает моё величайшее изобретение «Кортекс-Вортекс». Я нашёл идеальный метод создания отлаженной до совершенства системы: вам больше не нужно испытывать муки выбора и неопределенности, вся ваша жизнь подчинена заданному, безупречному порядку- — Я — Тавна, — на её лице румянцем подступает возмущение, которое выталкивает наружу судорожную смелость, — вы так красиво рассказываете якобы о заботе о собственных творениях, когда на самом деле маскируете удовлетворение собственных амбиций, по величине сравнимых, разве что с манией величия — за наш счёт! Вы настолько ослеплены тщеславием, что не видите насколько утратили человечность. Иронично, что я — полузверь, поступаю более человечно, чем вы! Слова извергаются из рта прежде, чем она успевает осознать, что лучше всего было бы закрыть его. Но всё, накопленное за девять месяцев осознанной жизни, вырывается наружу, подобно освободившемуся неистовому зверю, пока Кортекс возмущенно не вскидывает руки: — Бесполезное ничтожество, вот ты кто! — рычит Нео, ударив по столу, потеряв всякого рода обладание. — Думаешь, раз я вложил в твоё развитие миллиард, то ты можешь быть самодовольной в превосходстве своего вида? Да ты не лучше инфузории туфельки, кишащей в капле воды под моим микроскопом, которая думает также! Я создал тебя — и мне определять твоё предназначение, я не говорю уже о такой мелочи как имя! Ты отправишься в комнату Крэшворта и не выйдешь оттуда, пока не сделаешь то единственное, что от тебя требуется! Иначе тебя ждёт «Вортекс» — под его влиянием ты будешь более покорной! Из него тоже жадно выливается яростный поток слов, похожий на вихрь, ураган, цунами, способное сбить с ног. Тавна стоически сжимает когтями подлокотники, чтобы не поддаться этой сокрушительной стихии. Кажется, она всё близко, вот уже механическим лязгом подбирается к ней, сжимает плечи, она непроизвольно ахает, и... Это оказываются механические руки двух лаборантов, возникших будто из ниоткуда. На самом деле, она была так напугана, что даже не заметила, как Кортекс их вызвал ударом по кнопке на столе. Они рывком поднимают её со стула, точно тряпичную куклу, и впиваются металлическими пальцами в руки. Кажется, она, замершая и тихая, пытается вырваться, но механические руки ещё сильнее сжимают её предплечья, точно наказывая таким образом даже жалкую попытку освободиться. Нео Кортекс победным самодовольством поднимается из-за стола и подходит к ней, кончиками пальцев, как бы невзначай, прокрутив по пути напольный винтажный глобус, напоминая кто истинный хозяин этого мира. — Я ведь могу сделать с тобой всё, что угодно, ничтожество, — холодный голос его звучит глухо, будто рык опасного хищника, готовящегося пообедать. «Что угодно». «Что угодно» гулким молоточком отдаётся в её черепе — это что?! — Даже просто ради того, чтобы проверить тебя. Просто чтобы знать, насколько хватит звериной выдержки. Да, да. Думаю, так и следовало бы поступить, но… У меня есть некоторые опасения, — он наклоняет голову, отвернувшись и шагнув в сторону в блестящих чёрных сапогах. — Я опасаюсь, что это может иметь определенные последствия. Может как-то повлиять на твои репродуктивные способности... — Вы только подтверждаете мои слова, — сухо шелестит Тавна. Тавна с горечью осознаёт, что проигрывает. Уже проиграла. Предплечья и вправду теперь саднят, кончики пальцев колет от нарушения притока крови, а все прежние чувства презрения и возмущения молниеносно сменяются иными, обостренными стократ, и, в особенности, накрывшим с головой сокрушительным, катастрофическим ощущением свершившегося апокалипсиса её прежней жизни — силы вдруг окончательно ее покидают. Хочется осесть на землю безвольной тряпичной куклой, и, одни только роботы удерживают её на ногах. Нео Кортекс не оборачиваясь, резко взмахивает рукой, и лаборанты покорно тащат её к выходу, что Тавне приходиться опираться ослабленными, некоординированными ногами. Доктор не удосужился почтить её вниманием на прощание, погрузив взгляд и мысли куда-то дальше, за пределы окна. Тавна прочла столько книг о жизни самых разных людей: путешественников, политиков, врачей, дочерей и сыновей, матерей и отцов; всех, кто привносил что-то полезное и светлое в мир, но бросая последний взгляд на бесчеловечную, застывшую фигуру, точно мраморное изваяние, единственной осознанной мыслью проносится безмолвное, невесомое неверие: «Невозможно, это невозможно, таких просто не бывает! Откуда это в нём?». Впрочем, мысль эта не задерживается надолго: просто потому что он заставляет поверить, потому что происходящее в полумрачном кабинете уносит ее куда-то за пределы привычного и обыденного. Она ведь даже не знает, человек ли он. Он никогда не казался существом из плоти и крови, будучи недостижимым, нематериальным, как… как какая-нибудь научная истина. Как аксиома, как понятие, как идея зла — именно таким, кажется, и воспринимали его, на самом деле оказавшегося вдруг живым и настоящим. Гладкая, скользкая брусчатка с краями острых камней сквозь тонкую подошву кроссовок ощущается такой настоящей, такой отрезвляющей, когда её выносят в коридор. Что бы там ни было, свой путь она помнит прекрасно: каменная брусчатка, бесконечные консольные столики и портреты с неестественной жёлтым, впалым лицом, ковры-дорожки. Где же все? Никого вокруг, откуда-то издалека её пробирает свистящий ветер — видимо, забыли закрыть окно. Огромное небесное чудовище с лапами-молниями подбирается к замку. Она уже слышит его древний, пробирающий рёв. Рёв безысходности, непроглядной тьмы, холодной ночи, отверженности. Тавна стоит между двумя стенами. Стена слева — внутренняя система защит, вопящее, что она должна смиренно принять всё, что ей скажут, делать всё по звонку, точно собака Павлова, стать винтиком хорошо отлаженной системы. Тогда она будет в безопасности, точно также как в глубине норы. Стена справа — жажда независимости и спонтанности; жажда подчинится такту барабана бунта, гулко бьющегося в унисон разгоряченного сердца, зажечь факел свободы и сгореть в её упоённом жаре. Стены сжимают её. И никто в мире не знает о её существовании. Никто не знает её имени. Тавна способна выдержать многое. Прежде, чем скажет, что с неё хватит.

Manizha — Standing Between Two Walls