2. Рекламная пауза

Тавна всегда считала, что её обходит стороной эта присущая гангстерам дурацкая способность — притягивать неприятности. Теперь очевидно, что это не так. Но вместе с тем, она не может отрицать переполняющее мрачное, жаркое удовлетворение от краткого мига превосходства над человеком, контролирующим её жизнь. Должно быть, именно так себя и чувствуют гангстеры, направляя дуло автомата в «переступившего дорогу». Ей хочется в ужасе запустить руки в волосы, но предплечья настолько сдавливают, будто руки застряли между механическими зубчатыми колёсами, что она бы предпочла, чтобы эти лаборанты переступили дорогу. Тавна ужасается этой внезапной жестокой мысли и замирает, но её руки уже механической, непреодолимой силой тянут вперёд. Вперёд к «правильному, прекрасному будущему», обещанному создателем, от которого хочется вывернуться наизнанку. Тавна выругалась — рот-то ей не закрыли. Она никогда не позволяла себе такого, но сегодня она слишком много себе позволила, что ругательство меркнет на общем фоне. Кажется, она идёт уже так довольно долго. Сложно сказать, насколько. Плечи с определенной периодичностью начинает сводить судорогой. Пальцев она уже не чувствует. Как и не чувствует того, что её теперь ждёт хоть хоть крупица хорошего. Её захлёстывает паника. Слишком многое произошло за последние часы — и эти безжалостные, невозможные слова безумного учёного — становятся той самой последней каплей. Невозможно оставаться спокойной и просто ждать уготованной участи. Какие у неё перспективы? Что ждёт её здесь, в этом ужасном месте, кроме изломанного тела от многочисленных родов и безумия? Кортекс не остановится на одном ребёнке, это очевидно. Он слепил и распоряжается её телом — решает куда его поставить, куда перетащить, а теперь даже под кого положить. Она утопает в своём теле, как в болоте, в трясине; куда даже не может ступить нога безумного учёного, она бы завязла. Коварная почва, олицетворяющая бунтующую, запретную территорию. Здесь нужно внимать каждому покалыванию, каждому шепотку боли, ряби сброшенной материи, истеканию плоти, – все это знаки тела, которые стали незаменимыми союзниками. Знаки того, что она с ним плотно едина. Но будет ли она также едина с их детьми, её детьми? Она также понимала, что они не будут ей принадлежать, более того, она бесспорно их никогда больше не увидит. Их с кровью оторвут от её плоти, от её сердца. Что Кортекс сделает с ними? Это тоже ясно как день. Насчет Нео Кортекса она никогда не заблуждалась, слишком четко осознавая, что значит каждый его жест по отношению к мутантам: запугать, подчинить, добиться своего, извлечь максимальную выгоду, наказать за, одному ему ведомые, проступки. Всё было предельно ясно, кроме этого. Это было слишком. Чересчур для неё одной. Кажется, её вот-вот порвёт. — Т-тавна! Её имя, гулким эхом пронёсшееся по коридору, отрезвляет почище хлёсткой пощёчины. Она останавливается слишком резко так, что подошва визгливо скрипит по брусчатке, и заламывает голову так, что видит из-за полупрозрачной темноты на противположной стороне коридора знакомую низкую фигуру в зелёном, водоотталкивающем, лабораторном халате, засеменившую к ней. — Код: Ю-один-девять-эл-два-один-эн-один-четыре-эл-один-четыре-эйч-два-пять-эн-два-восемь-уай-восемь-ноль-дабл-ю-пять-ноль-эс-один-два-и-два-один! — на одном дыхании тарабанит он. Роботы так резко останавливаются, что Тавна по инерции выпадает вперёд, и опускают руки по швам, точно по солдаткой выправке. Колючий жар обгладывает пальцы от нахлынувшего притока крови. — Инициировать перезагрузку системы, — скрипучие механические голоса синхронно выползают из их динамиков в районе рта, а толстые линзы затемняются. Такой феноменальной памятью может обладать только один человек — спокойный центр в водовороте безумия, которым является замок Кортекс. Как и Нео Кортекс он — тщедушного телосложения; безжалостное время и тяжелые думы, будто вот-вот склонят его к земле — будто все беды мира держались на его горбу, а точнее конкретного безумного учёного. Она не знала, был ли Нео Кортекс тем, кто лично вживил два болта-электрода в его неестественно удлиненный лысый череп, потому что только безумец сделает это самостоятельно. — Доктор Брио, — на выдохе облегчения тянет девушка, протирая саднящие руки, — спасибо. — Здесь нельзя говорить, — скрипит он, опасливо озираясь по сторонам, и убедившись, что они были одни, указывает пройти за ним. В напряженном молчании они доходят до его кабинета. Краем уха Тавна улавливает знакомый металлический лязг, отдающийся по каменным сводам, и спешит укрыться. Вход в его кабинет охраняется менее надёжно — двухполовинчатыми деревянными дверьми. Внутри тоже довольно скудно: никакой отделки, лишь холодные, каменные стены и пол, в центре которого каменная мозаика в форме черепа с двумя болтами. Но это не так гротескно, как две высеченные гаргульи под потолком; мистические охранники, мрачно бдящие за посетителями из-под насупленных надбровных дуг. Она читала, что в готической реминисценции они предназначались для эффективного отвода стока, однако в этой же комнате для эффективного отвода незваных гостей. Но если Тавна и была редкой гостьей, то желанной. Учёный шаркает зелёными, резиновыми сапогами к деревянному столу у решетчатого окна; что-то ищет между приборами, штативами, нагревателями и пробирками. У Тавны настолько подкашиваются ноги, что хочется присесть, но здесь даже стульев нет. Она неуклюже прикладывается к стене, закрывая глаза — и каменный осенний мороз, словно живительный бальзам для её разгоряченного тела. Но от резкого, зацарапавшего ноздри, запаха, распахиваются веки, точно ставни от бурного порыва ветра. — Вот, — Брио протягивает треугольный бокал на тонкой хрустальной ножке с рубиновым озерком. Кажется, Тавну уже настолько сцепляет нервное перенапряжение, что она уже не удивляется. Устала уже удивляться. Слишком много сюрпризов. — Я не пью. — Это Martini Bitter, здесь всего 25% алк-коголя, — кажется, он на грани того, чтобы закатить глаза, — у д-дам принято его пить в ресторане для аперитива или в б-баре после тяжелого дня. Второе явно твой с-случай. — Но, — язык её плохо слушается, хотя уже не в первый раз за вечер, — я не в ресторане, и даже не в баре, а в... Замке Кортекса, где каждый день — не мой день. — Это не повод з-злоупотреблять спиртным, — это звучит как шутка, но он улыбается лишь глазами, отчего паутина морщин вяжется туже. — Мне только это и остаётся, — она тоже отвечает шуткой, но нервно дёргающийся уголок губ так и не переползает в улыбку, и принимает бокал; кажется, пальцы уже не трясутся. — О ч-чём ты г-говоришь? — его кустистые брови насупливаются, прямо как у горгулий. — Что он с-сделал? К этому она точно не была готова. Может, сегодня стоит позволить себе что-то покрепче ругательства? Тавна делает небольшой глоток, и морозная горечь обжигает горло; слёзы брызгают из глаз, точно цитрусовый сок из под тонкой кожицы. Взгляд Брио немного смягчается насмешливым участием. — Сущие пустяки, — кажется, она уже начинает веселится, но веселье это какое-то мрачное, неестественное, — всего-то забрал моё право распоряжаться собственным телом, ну, ещё комнату... — и зачем-то смотрит на окно. — Пинстрайпу тоже досталось... за неудачную попытку найти спонсора. Хотя, как по мне, это было совершенно излишне. — И п-право на самостоятельное п-передвижение? — недоумевает доктор. — Н-не ожидал, что разговор с м-мастером по поводу твоей ин-нициации з-завершится к-к-конвоем. — Разумеется, он в курсе, будучи главным ассистентом кандидата на владыку мира. Ей сложно понять, вкладывает ли он в голос разочарование или же беспокойство; скорее всего, и то, и другое. Может, если бы тот тошнотворный разговор начал Брио, то смог бы корректно донести? Но какой смысл теперь об этом думать? Всё есть как есть, и Тавна даже в какой-то степени мрачно рада изобличившейся голой правде. Теперь она сможет контролировать ситуацию. Осталось только придумать как. — Вероятно, он решил, что мне так сподручнее добраться до комнаты Крэша. — Тавна делает ещё глоток. «Откуда мне нельзя выходить» — хотелось бы ей добавить, однако стоит быть поосторожнее со словами, говоря с преданным ассистентом безумного учёного. Она всецело пользуется возможностью насладиться урвавшимся куском свободы, пригубив бокал, чувствуя себя настоящей бунтаркой. Он в упор изучающе всматривается в неё немигающим взглядом, точно каменная горгулья. — Нет, — вдруг непривычно уверенно твердит Нитрус, — ты его с-спровоцировала. Абсолютно с-сумасбродное и б-бестолковое решение. И ради чего? А вот с Нео Кортексом она не была осторожной. Почему? Чтобы почувствовать толику власти над человеком, который управляет ею жизнью? Чтобы ощутить каково это не выверять, не взвешивать каждое сказанное слово? Чтобы проверить себя? Чтобы показать, что с ней стоит считаться? Чтобы бросить вызов? Чтобы сдуть с него налёт высокомерия? А может, всё и сразу? — Ради того, чтобы открыть ему глаза, — ровно проговаривает Тавна, ощущая, как колотится сердце, словно перед ней стоит не ассистент, а сам всея владыка. Ответом ей становится однако, вакуумная, абсолютная тишина. Изумление, разлившееся в воздухе, смешавшись с вермутом, казалось, становится осязаемым. Она почти не сводит глаз с его жуткого лица, смотря прямо и решительно. Брио, придя в себя, стоит привычно бесстрастным, практически не выдаёт никаких эмоций; хотя в какой-то момент ей показалось, что она улавливает в нём ярость. — Ясно, — вздыхает доктор, то ли устало, то ли раздраженно, — на з-здравый смысл ты не полагалась. — Пока мне не промыли мозги «Вортексом», я в абсолютно здравом уме! — кажется, вермут придаёт не только веселье, но и смелость; интересно, насколько далеко бы она зашла, если бы осушила бокал перед кабинетом Нео? — Именно это я пыталась до него донести: только бесчеловечный учёный пойдёт на контроль разумов и порабощение мира! — И интеллектуально п-превосходный, — парирует Брио, — именно эти качества делают м-мастера идеальным кандидатом на пост мирового л-лидера: его интеллектуальной мощью б-бюрократия уступит место эффективности, новые з-зак-к-коны будут основаны на логике, а инновации будут процветать, ведь все сс-траны будут функ-к-кционировать как одна великая з-заводская линия. И если ты ещё не осознала этот фак-к-кт, то отк-к-крой глаза. М-мой... то есть ег-го... его превосходящий м-мозг изобрёл м-манипулирование эволюцией, и он ук-к-кротил её,... не без м-моего вклада, разумеется. И с помощью непобедимой армии, он ук-к-кротит весь м-мир. А как управлять столь м-могущественной с-силой, к-как не силой науки? Впрочем, к чему все эти сентенции — для этого существует фильм. Вам его с-смонтировали не для развлек-к-кательного п-просмотра. — Да, доктор Брио, я хорошо запомнила «рекламу» его услуг мирового лидера. — Закатывает глаза Тавна, пригубив вермут, ощущая как её переполняет мрачное, жаркое веселье, и проводит подушечкой пальца по смоченным краям, стирая след от помады; бокал заводит скрипучую песню. Она удерживается от того, чтобы не покритиковать актёрскую игру, режиссуру, сценарий в одном известном лице, достойные «Золотой малины» за сомнительные заслуги в области кинематографа 2010 года, но эта антинаграда даже польстит фильму; нет, сейчас не об этой пытке. — «Вы одержимы поиском лидера, способного править миром? Тогда я, Нео Кортекс, приветствую вас, простолюдины! Я — безумный гений с непостижимыми амбициями, и самое важное — лишенный всякого рода гуманности. Почему бы вам не отдать свою судьбу в мои, конечно же, величественные руки? Вас утомляет свобода и контроль над собственной жизнью? Вас раздражают бесконечные парламентские дебаты и слабые лидеры, которые не держат обещания? У меня есть готовое решение — абсолютная власть. Я гарантирую полное погружение в мир безумия и контроля. Ведь, кто лучше, чем я, может стать образцом тоталитарного режима? Не упустите уникальную возможность стать мои подданным, звоните прямо сейчас, пока ваш разум ещё не попал под мой «Кортекс-Вортекс»!» Она видит, что Брио с каждым предложением становится мрачнее, по суровости соревнуясь с двумя каменными статуями. Но Тавна также читала, что ужасные на вид горгулья по своей сути – добрейшие существа, которые не причинит человеку зла безо всякой причины. Обмануть горгулью невозможно — она обязательно разгадает подвох и отомстит лгуну. — Так и запишу, что алк-к-коголь пагубно на тебя в-влияет, — раздраженно хмурится Брио, выхватывая осушенный бокал, и проходит к столу, не глядя на мутантку, — м-метод твоей к-к-коммуникации становится с-сатирическим, также отмечены в-воспоминания, противоречащие реальным фак-к-ктам. Глухой стук стеклянной ножки по дереву звучит пронизывающе тоскливо. Точно стук молотка судьи. Её игры в бунтарку закончились — подбирается приговор. Ещё есть время. То, к чему они никогда не была готова, одному из многих, парентезам пустоты. — Доктор Брио, — Тавна цепляется за последнюю ниточку разговора, чтобы удержаться в этом моменте, на ногах, в сознании, вообще. — За последние месяцы мы обсуждали в основном только научные факты. Возможно, пришло время поговорить о реальных фактах, которые происходят непосредственно здесь. Либо вермут так развязал язык, либо действительно пришло время поговорить о важном. Это прозвучало ни как вопрос, ни как предложение. А как... как сама констатация факта. Брио ссутулившись, наводит порядок на столе... он не торопиться с ответом, но и не спешит выгонять её. Ассистент тоже многое себе позволил, освободив Тавну из рук лаборантов, и ей следовало бы побежать со всех ног в комнату Крэша, пока её не спохватились. Но в свете недавних событий, вероятно, это их последняя встреча, и она не хочет расставаться на минорной ноте с одним из немногих жильцов замка, с которым связывает взаимное уважение. Кажется, они оба это понимают. По крайней мере, Тавне хочется в это верить. Те месяцы, которые они провели в этом кабинете, были тёплыми в её голове. Даже если она приняла негатив, который они оба разделяли в начале, он представлял нечто новое в ее жизни; единомышленника, который ценил разум выше тела. И тот, кому нравилось её общество. А… ей было приятно находиться в его компании. Она бросает взгляд на статуи. Говорят, человек может поделиться своим горем с каменной горгульей, а та впитает тяжелую энергетику, переработает её и вернет обратно уже безо всякого негатива. Бандикут медленно подходит к Нитрусу, ноги ноют, но двигаются уже более устойчиво. Брови Нитруса сходятся в смятении, он в поиске шарит руками по разбросанным колбам. Звонкий стук стекла звучит в унисон с анданте стеклянных капель. Дождь всегда напоминал Тавне, что мир не ограничивается стенами замка; а молния, что есть более сокрушительные стихии, превосходящие в могущественности любого, даже безумных учёных. Брио... тоже проводил эксперименты, выходящие за пределы допустимой морали. С разницей, что страдало не животное, а... он сам. Тавна не знала, что толкнуло его переступить черту и стать собственным объектом исследований, однако он планомерно на протяжении десятилетий вносит систематические изменения в свою нуклеотидную последовательность ДНК. И чтобы не превратиться в кипящий мутационный бульон, ему требуется принимать «лекарство». И Тавна находит его у края стола под завалами, поскольку помнит как оно пахнет. Словом, далеко не «Шанелью №5». В том, чтобы быть полузверем есть свои преимущества. Недавно она наводила здесь порядок и невольно вздыхает, выражая недовольство, и вместе с тем смирение. — Интересно, у всех учёных есть тенденция к беспорядку? — её слова оборачиваются чуть насмешливой поддержкой. Хотя это больше похоже на отчаянную попытку завязать разговор. Она протягивает колбу с шипящей, насыщенной ультрамариновой жидкостью. Доктор принимает с молчаливой благодарностью. — Не могу эк-к-кстраполировать за всех, — его уголок губ чуть дёргается, — из своих собственных наблюдений с-скажу, что у меня есть т-тайный ингредиент, к-к-который я называю «х-хаосом». Тавна впервые за вечер улыбается так... так согревающе. — Должно быть, он буквально приносит вам вдохновение и новые идеи, — подхватывает шутку девушка. — Совершенно верно, — поддакивает учёный, а затем задумчиво смотрит на стол. — Прозвучит с-странно, но кто знает, может, в этом беспорядке зак-к-ключена великая формула в м-мире... — Раз так, то моя ежедневная уборка не даст вам отпраздновать открытие, — хохочет девушка, но это короткий смех с налётом грусти. Выходит, ей уже полегчало, по крайней мере, теперь она в относительной безопасности, что могут заботить такие мелочи. Будто ничего не произошло, будто никакого тошнотворного разговора не было, будто её не волокли по коридору. Если бы не пульсирующая боль в руках, она могла бы представить, что пришла выполнять будничную работу. Вот только она больше не может это представить. Потому что, что-то поменялось, покрутилось внутри неё вверх тормашками и обратно, видимо, больше не вернется. — Если бы учёные всегда с-ставили во главу угла порядок, то зак-к-кон г-гравитации был бы отложен «вниз» на н-неопределенное в-время, я уже не говорю про отк-к-крытие п-пенициллина. — Продолжает веселиться ученый. — Флеминг нашёл случайные потерянные споры плесени в л-лаборатории, дал им немного свободы и п-позволил устроить небольшой х-хаос, а затем наблюдал как п-плесень процветает и производит п-пенициллин. Так и создал п-первый антибиотик — х-хаосом и щ-щепоткой п-порядка. Тавна любит слушать как совершались открытия, которые принесли пользу этому миру. Но не всегда всё было так однозначно. Брио рассказывал про супруг Кюри, обнаруживших радиоактивное вещество в 1898 году. В начале 1900-х годов радий использовали в качестве лекарства от рака, однако это было чревато серьезными побочными эффектами как анемия и даже генетические мутации. В 1945 году Соединенные штаты Америки подвергли атомной бомбардировке японские города Хиросима и Нагасаки: свыше 450 тысяч человек до сих пор страдают заболеваниями и генетическими мутациями, вызванными радиоактивным облучением. В итоге, спустя век и два года изобрели новое биологическое оружие — мутантов. Тавну разрывает это осознание: она знает, что не создана стать оружием, но создана для армии, конкретно из сегодняшнего разговора, чтобы самолично пополнять её суперсолдатами. Но к её ужасу, любимому мутанту суждено стать генералом армии для порабощения мира — у него слишком доброе сердце, но «Вортекс» это исправит. И Тавна надеется, что это никогда не произойдёт. — Ведь это именно то, что вы сделали со мной и Крэшем, когда решили не отправлять нас под «Вортекс» сразу же после мутации? Хаос и щепотка порядка: дали нам немного свободы, чтобы наблюдать, как мы расцветаем... Его лицо резко искажается странной смесью удивления и проницательного напряжения. Нитрус отвечает уклончивым мычанием, смотря на колбу. И резко осушает, запрокинув голову. Если оно пахнет отвратительно, то и на вкус должно быть не лучше, логично? Однако ни один мускул не дергается на его стоическом лице, что тоже логично, учитывая как долго он принимает напиток. Тавну охватывает нетерпеливое ожидание, как бы она не старалась сопротивляться соблазну узнать причину их исключительности, стоиком ей не стать в таком случае. — М-мы р-разрабатывали вас фак-к-ктически одновременно, — вдруг заговаривает он, задумчиво глядя на стекающие капли на окне, будто мыслями утекая в прошлое. — М-м-мастер не особо д-доверял мне работу над своим будущим г-генералом. Таким образом, он дал мне возможность п-последовательно у-усовершенствовать т-тебя. М-м-мастер же, напротив, настаивал незамедлительно у-улучшить ваши харак-к-ктеристики посредством «Вортек-к-кса», но... чем менее зрелый м-мозг, тем с-серьезнее п-побочные эффекты.... Аргумент по поводу нашего п-первого мутанта Риппера Ру ок-к-казался достаточно убедительным, чтобы повременить... с вами. Это реальный фак-к-кт. Тавна невольно пошатывается и неуклюже опирается на стол, вызвав звонкую стеклянную волну. Брио бросается спасать свои приборы, смотря на девушку с неприкрытым неодобрением, вероятно, сочтя ещё одним пагубным влиянием вермута, однако лимит сюрпризов за один вечер для бандикута, кажется, уже исчерпан. — Вы..., — изумленно-восторженно выдыхает девушка, приложив пальцы к губам, будто ради того, чтобы взять себя в руки, — ...почему раньше этого не говорили? Кортекс... никогда не упускал случая прорекламировать себя как создателя всех мутантов. Как и убедить, что все они абсолютные ничтожества, где-то на уровне простейших, как инфузория туфелька, но он дал им жизнь и разумность с барского плеча, за что они должны быть по гроб жизни благодарны. И это секретное знание, подаренное Брио... выходит, вся её жизнь окутана запутанной паутиной лжи. Однако Нитруса куда больше заботит спасение стекла, чем ответы на каверзные вопросы. Он бережно расставляет чудом уцелевшие лабораторные приборы. Вот если бы также можно было рукой уберечь её от всех навалившихся бед. — Доктор Брио, — Тавна вкладывает в голос учтивость и... непонимание, — неужели вы не видите, как Кортекс всё у вас отнимает? Брио поднимает голову, подозрительно щурясь, и в недоумении поднимает бровь. — ...Ваши идеи, ваш потенциал, ваши заслуги, — для убедительности она взмахивает руками, будто подчёркивая масштаб, — даже в этом сомнительном тщеславном фильме нет ни слова о вашем вкладе. — М-меня это совершенно не в-волнует, — бормочет он, суетно расставляя колбы по порядку. — И даже не волнует, что отнимает вашу совесть и человечность? — шокируется Тавна. — Вы можете самостоятельно раскрыть научный потенциал, принеся пользу этому миру! Его ум невероятно обширен. Намного больше, чем то, чего она когда-либо могла надеяться достичь, и, вполне возможно, он был самым умным человеком — самым умным существом, которое она когда-либо встречала. Умный, мудрый. Злой, но мудрый. Доброта, конечно, не была неоднократно поднятой темой, которую он понимал. Однако каким бы странным это ни было, Нитрус всё ещё пытается взаимодействовать с ней. И эти попытки дают Тавне надежду. Но вместе с тем, мутантка признаётся, что боится потерять хрупкую связь в случае, если всё-таки перестарается с давлением. Творение всего лишь хочет помочь создателю увидеть то, что видит она. — Вы можете хоть на секунду оставить колбы и посмотреть мне в глаза! Её крик резонирует со стеклянным звоном. Она впервые позволяет себе так неуважительно разговаривать с учёным. И ему явно не нравится подобный тон. Он отрывается от стола и сурово вглядывается в неё: — Я вкладывал в тебя стремление к самосовершенствованию, а не к изменению з-заданного, б-безупречного п-порядка! Неразумное д-дитя с туннельным видением! — Он тоже никогда не позволял себе так её называть, но для Тавны сегодняшний день несомненно особенный. Синоптики обещали грозу и осадки в виде бунта и своеволия. Тавна видит в этот момент в нём больше Нео Кортекса, чем его самого. Она знает, что они сотрудничают довольно давно, и при таких обстоятельствах оказываемое влияние естественно, но даже не представляла насколько глубоко оно укоренилось. Ей потребуются все душевные силы, чтобы вырвать корень зла. Нитрус Брио всё же, кажется, понимает разницу между добром и злом, какой бы извращенной не была его концепция. Нео Кортекс же не придерживается этих полумер, гордо нося зло на лбу, как начальную букву его имени и собственную идентичность. Он гордится им. И мир явно мог бы вздохнуть спокойно, если бы над ним не висела мировая угроза, по величине сравнимой с манией величия её причины. Если бы не существовало Нео Кортекса, или, если бы он нашёл хобби, завел бы семью в конце концов, до хоть что-нибудь. Но если бы не было учёного — не было бы Крэша. А значит не было бы и самой Тавны. Брио скорее всего ушёл бы работать в сферу биологии или медицины, приятно шокируя мир инновациями. Всё это слишком странно и неоднозначно, отчего голова идёт кругом. Вообще, если честно, все это кажется абсурдным. — Но любая упорядоченная система... рано или поздно будет вынуждена... развиваться, иначе придёт к упадку. — Тавна нервничает, пытаясь подобрать правильные слова, однако смотрит прямо и решительно. — Закостенелая, тоталитарная система... разве это то развитие, которое достойно человечество? Облечь на себя ненависть всего человечества.... Это то, что вы хотите, доктор Брио? — Д-довольно! — сдавленно кричит Нитрус, что Тавне даже кажется, что это не сокрушительный гнев, а крик о помощи. — Не б-будь т-такой уверенной в с-своих в-выводах, не собрав все фак-к-кты! Внезапно на его лице возникает гримаса, от которой девушке становится одновременно страшно и больно, но она тут уже исчезает, не успев закрепиться. Он отскакивает от стола, точно внутри него была заведена пружина. Он пружинисто шагает по комнате, смятенно перебирая и сжимая пальцы; ритм его движений всё учащается и конца им не видно. Тавна впервые видит его таким.... таким, потерявшим самообладание. — Тогда объясните мне! — её обессиливает непонимание. — Ты не з-знаешь на что он с-способен! — отрывисто бросает учёный. — На что? Он мотает головой, продолжая наматывать круги по кабинету. Хотя это больше походило не на отрицательный ответ, а на нервный тик. Случилось то, что она боялась — Тавна переступила черту, за которую нельзя было заходить. Снова. Замок полнится не только слухами, но и различными звуками; играет собственную музыку из шорохов, бормотания, вдохов, стуков, шагов, и... скрежета металла и механизмов. Тавна чувствует, как её уши самостоятельно навостряются, улавливая приближение хищников. В какофонии из ливня, топота Брио, его шумных и резких вздохах, она слышит знакомый, пробирающий металлический лязг... — Доктор Брио! — горло вдруг сдавило, и Тавна тихо, натуженно хрипит. Он останавливается, и судя по её исказившемуся лицу... всё понимает. Брио дрожащей рукой указывает на стену слева. Ноги, к которым она только успела вернуть собственное управление, мгновенно повинуются инстинкту самосохранения, и допрыгивают до цели. Руки также на автомате обхватывают её в защитном жесте, будто сдерживают сердце, готовое вспороть грудную клетку. Стена же будто распорота гигантским когтем, но порез довольно узкий, и можно лишь с трудом в него втиснуться. Брио добирается до неё и давит на выступающий камень на постаменте горгульи, и стена с гулким рёвом раздвигается, словно чудище раздвигает пасть, и Тавна ныряет в рокочущее чрево. Стена за ней сдвигается до того же места, что девушка может видеть Брио, который успел дойти до своего рабочего стола ровно в ту секунду, как распахнулась дверь. Вмиг похолодевшую Тавну накрывает паника, что она даже не может вдохнуть.