5. Идолопоклонство

Их поглощает вакуум тихой тьмы, уничтожающей мысли. Словно они космонавты, чью ракету вспороли, точно банку консервным ножом, и они вылетают пулями в чёрный океан. Иссушенные и исступленные, выражающие разную степень ужаса и отчаяния. Тщедушные руки и ноги, валяющегося посреди них тела, выгнулись под неестественным углом, как у сброшенной на пол марионетки. На затылке неподвижного Нео растекается насыщенно рубиновая корона. Эхо сердцебиения в голове Тавны простирается вокруг неё, отстраняя от всего, будто внутри защитного скафандра. Ничто больше не кажется реальным, пока она невидящим взором смотрит на тело — Кортекс — тело — я должна была это сделать — тело — должна же?! — тело — Брио бы вот-вот — те — Ты... — комок в горле прерывает Брио; он начинает заново с хрипловатым скрежетом, который в оглушающей тишине изводит уши, —... т-ты спятила?! Тавна машинально поднимает голову — суставы заржавели от непривычки, и смотрит на Брио. Нитрус в ужасном состоянии: кровавые следы размазались по вискам, точно ритуальная роспись на лице, и засохли; помутневшие от испуга глаза почти закрываются, но веки держатся на одном лишь адреналине; он качается на месте, будто все его силы уходят на то, чтобы просто сидеть. Дрожащий и неуверенный вокруг себя. Но сыплющий соль на рану. Её глаза затуманены слезами. До неё доходит, что лицо у неё, оказывается, мокрое. До остального её осознавание ещё не готово дойти — она закрывает глаза, спрятавшись за темнотой, как за щитом. Но защищаться уже не от кого и нечего. Она уже капитулировала перед... внутренним злом? Что-то могучее, древнее, старше Кортекса, даже старше земли высунулось из её глубин: подобно хищнику втянуло ноздрями её страх, слабость, даже гуманность, и жадно поглотило их, растворившись в бездне. Её разум не может определить эту потустороннюю силу, но это было нечто, выходящее за пределы её понимания — сила, которая не являлась ни чисто доброй, ни чисто злой. Можно ли это было назвать инстинктом самосохранения? Но Кортекс в тот момент не угрожал ей напрямую. Он всего лишь посадил её в клетку. Или, насколько это можно было назвать клеткой. Это было лишь впечатление клетки, ощущение клетки. Клетки, в которую он намеревался заключить весь мир. Становится ясно, что миссия по спасению человечества не была такой бескорыстной, как она хочет себе в этом верить. Её давняя горечь, семена которой он посадил внутри неё с самого зарождения и взращивал плевками в душу, начали вкрадываться в уравнение, и она больше не могла провести границу между спасением и местью. Она уже отступила от своих моральных принципов в тот момент, когда взяла в руку камень. Брио встряхивает рабская преданность: он, кряхтя, ломано-неуклюже встает на четвереньки, будто его потянули за невидимые ниточки, и, отмахивая, вставшие на пути к цели, осколки, подползает к хозяину. К своему упавшему идолу. Ей кажется, что она всё ещё чувствует силу, излучающуюся от него волнами, угрожающую поглотить её. Как чувствовали себя язычники, когда на глазах уничтожали их могущественных господ, их опору, их мировоззрение? Отчаянно бессильные и напуганные перед накрывающим экзистенциальным ужасом. Который сдавливает, и Брио сжимается, будто его тело взяли в кулак. Это тревожной рябью отражается на его искажённой гримасе. Нитрус прикладывает ухо к голове хозяина и кладет два дрожащих пальца на дряблую неестественно желтую шею. Руки Тавны затряслись, а сердце заколотилось от ожидания. Его жизни или смерти? Она имеет достаточно здравого смысла, чтобы понять, что будет дальше. Обе перспективы для неё представляют кошмар: если Нео выживет, то он сделает всё, чтобы Тавна пожалела, что не добила его, а если нет... то девушка заживо свариться в жгучем котле вины и ненависти к себе, не говоря уже том, какую пытку для неё приготовят его подчинённые. Гул девичьего сердца в этот момент подобен крошечному метеориту, затухающему в безбрежной чернильной бездне космоса — маленький, одинокий звук среди мириад звёзд. Её накрывает страшная, беспросветная тьма. Гримаса Брио, разлинованная кислым отчаянием, мгновенное разглаживается успокоением, когда он выпрямляется и убирает руки с шумным выдохом облегчения. Он панически что-то ищет вокруг стеклянного хаоса, и, находя бутылку с прозрачной жидкость, приступает обрабатывать рану. Резкий запах этилого спирта затапливает кабинет. Вмиг расправившиеся суставы, заржавевшие от непривычки, швыряют её на пол, и она повисает на руках лаборантов. Тавну обуревает обескураживающая смесь смятения, гнева и облегчения, что она не может определиться с единым чувством. Смятения от того, что вся её логика, которой она тщательно старалась следовать на протяжении всей сознательной жизни, была расколота камнем, за который схватился её рептильный мозг. Что если бы она просто поддалась малодушию: закрыла глаза, подождав, когда всё закончится и, претворившись, что ничего не было, отправилась в комнату Крэша? Но как тогда бы она смотрела после этого в глаза создателю, своему возлюбленному, себе в глаза, вглядываясь в зеркало? Кого бы она там увидела? Жалкого и тревожного комочка страха, которым она была всю жизнь. Не подозревая о внутренней сокрушительной силе, которую сегодня приготовила для неё жизнь. — Т-ты опасна! — скрежещет доктор, подняв на неё дрожащий указательный палец, — т-тебя н-надо... обезвредить «В-вортексом»! Гнев, обуревающий её, направленный одновременно и на себя, поступившейся принципами, на Кортекса и на судьбу в целом, разбавляется гневом на собственного создателя. Эти слова, которая она никогда в жизни не ожидала услышать в собственный адрес в силу несоответствия её характеру, звучат настолько абсурдно в такой ситуации, что она неверяще воззревается на доктора. Чего она ещё не ожидала, так это признания предательства со стороны Нитруса, которого она спасла от неминуемой пытки от рук Кортекса. Но кто спасёт его от него самого? Тем не менее, его все ещё трясёт, и она старается действовать деликатно. Насколько деликатно может действовать девушка... с варварским оружием. — Доктор Брио... — прежде чем заговорить дальше, она с трудом сглатывает, потому что язык сухой, как пыль, — как я могла, по-вашему, поступить с человеком, который угрожал вам... Крэшу... да всему человечеству? — Последнее она произносит с таким нажимом, что деликатность раскалывается под давлением. — Это он — опасен! Его нужно было обезвредить! — Я не п-просил тебя... о помощи! — В его ослабленном голосе слышится зарождающаяся истерика. — Я... я... сделал бы то, что... требовал м-мастер... и он бы п-пощадил меня. — Он бы не пощадил вас! — Её голос дрогнул от вырисовывающей в голове жуткой картины. — Кортекс — настоящее чудовище, демон во плоти! Никакие человеческие качества ему не присущи! Тавна готова к нападению Брио, отстаивающего своего идола, однако старик лишь туго, сцепив дрожащие пальцы, будто в усиленном молитвенном жесте, в ужасе смотрит на неподвижное тело, будто отчаянно молясь, чтобы оно встало или.... наоборот? Нестерпимая боль и дикий страх сверкают в его взгляде. То, что она видела перед тем как Брио сказал, что она не знает на что Нео Кортекс способен. Теперь это ясное знание прочно и туго сшивается в её разуме. — Поэтому... т-ты д-должна была... в-взяться за у-ум, а не за к-к-камень! — отчаянно хрипит он. Это она не готова была услышать. Но с одной стороны, она неоднократно слышала от создателя, чтобы мутантка полагалась на здравый смысл в общении с будущим властителем — это была его форма заботы, чтобы как можно меньше было давать повода Нео немедленно утащить её под «Вортекс». Но именно сейчас... Брио не защищает своего бесчеловечного хозяина. Он, что... соглашается с её выводами? Ученый отчаянно воззревается на падшего идола; садится перед ним на колени и роняет голову и руки, будто потеряв, сдерживающий его, стержень. — Но это... — горло Тавны сдавливает шок от того, что Нитруса не обуревает ярость ни от действий Кортекса, ни от своей беспомощности, но лучше бы она была, — это то, из-за чего я должна была взять камень! Он резко поднимает голову, насколько это возможно в его состоянии, и смотрит на Тавну так, словно она совершила неслыханную дикость. Впрочем, именно это она сделала... только десять минут назад. — Из-за тебя.... т-теперь к-к-куча проблем! — Брио срывается на крик, взявшись за голову; его самообладание окончательно стирается в порошок. — К-когда м-мастер... очнётся, он реш-шит, что... с н-нами делать! И, чтобы... ты не усложняла с-ситуацию... ещё больше, ч-чем... она есть.... — он переводит решительный взгляд на лаборантов, — отведите её... в к-к-комнату г-генерала! И возвращайтесь... с медик-к-ками. Свобода, которая маячила перед ней светом, начала отдаляться и уменьшаться, точно она падает в глубь безвыходной пещеры — механические руки волочат её к выходу. Она успевает уловить взглядом гримасу кислотной вины, перекосившей лицо Брио, наклонившегося над хозяином, будто оплакивая его или же свою судьбу, и для девушки это ощущение стало заразительным. В конце концов, они оба в одном положении, в одной лодке посреди бушующего океана. Снова острая, холодная брусчатка коридора. Право выбора собственного пути.... даже это у неё теперь отнято. Она отчаянно выгибает руки в символичном жесте сопротивления — однако это лишь слепая попытка ослабить давление. Её уверенность пошатнулась при слишком свежем воспоминании, все еще впечатанном в её кожу синяками. Её спина поникла, ибо надежда освободиться окончательно покидает её. Соль облизала её лицо, защипала глаза, превратила волосы в липкую массу на лбу — она жаждет спасительной воды. Живительного глотка свободы. Она измучена этим испытанием. Исчерпана. Портреты Нео Кортекса в багетным, позолоченных рамах, запечатывают гневными глазами её греховный акт: «Ты хотела убить меня?! Ты даже это дело не могла довести до конца, никчёмное ничтожество! Я уничтожу тебя! Расщеплю на атомы! Ты пожалеешь, что родилась на свет!». Всё еще дезориентированная от вихря событий этого дня и с усталостью во всем теле, она не знает, хватит ли у неё сил выдержать то, что безумный учёный приготовит для неё дальше. Он плёл из неё измотанный клубок нервов, запертым в цикле паранойи и беспомощности, который врезался в неё не хуже любого лезвия. Контроль, собственное тело, само её чувство себя — все это запрещено ей. Ложь, которую говорил ей Кортекс, и которую он упорно называл правдой — она подтачивала рассудок Тавны, заставляя её сомневаться во всем, что она знала. Камень же стал символом сопротивления, непокорства, последним бастионом в битве, которая жестоко складывалась против неё. И символом изменений, таких, которых она не хочет принимать. Если раньше логика текла линейно, то теперь она зацикливалась на себе, образуя петли и лабиринты, в которых она уже почти потеряла себя. Здесь верх стал низом. Правильное стало неправильным. И теперь уже нельзя сказать, что освободиться от Кортекса — значит освободиться от страданий. Но она... должна попытаться. У неё не хватит физических и душевных сил добраться до самого низа замка, кишащим подконтрольными мутантами. И не факт, что там будет судно, учитывая отправление Пинстрайпа на ночное патрулирование в джунгли. Хотя сам этот план и так звучит довольно безрассудно. Но она уже не уверена в том, может ли она доверять себе. Но ещё есть тот, кому она может. Двери в комнату Крэша предстают перед ней словно вратами рая — железные двери из кованой стали с декоративными разноцветными элементами. Засовы и замки предупреждают гостей об эксклюзивности места и не допускают недостойных. Она никогда не была в его покоях, и никогда бы не подумала, что первое посещение будет при подобных обстоятельствах. Всё должно было быть не так! Лаборанты синхронно, свободными руками отмыкают засовы и, не рассчитав силу, размашисто толкают её в спальню так, что измотанная стопа Тавны неестественно выгибается при приземлении, и она падает на колени на каменный пол. Точно заключенная. И громкий грохот двери за спиной только иллюстрирует это. Наступившая тишина оглушает. Тавна размазывает соль по лицу, чувствуя как по щекам растекается новая. Она не может это остановить, также как и не могла остановить себя, когда шла с камнем навстречу беспросветной тьме. Она обхватывает себя руками в защитном жесте, и чувствует, что её трясет. Девушка, должно быть, выглядит сейчас абсолютно жалкой. И она не хочет, что Крэш её такой увидел. Но беспокойно оглянувшись, Тавна его не застаёт. Раньше, в прошлой жизни, когда у неё ещё была собственная комната, она невольно фантазировала о генеральской комнате, представляя её роскошной. Её же бывшая обитель была скромной: дождливым австралийским летом там царили сырость и холод, сочащиеся из каменного пола и стен из булыжников. После непроходящих пары простуд подряд и вспыхнувшем цистите, ей, наконец, постелили ковер из шерсти и шёлка с замысловатым сюжетом, похожий на гобелен — скорее всего, откуда-то сняли со стены в замке. Больше всего Тавну поразило, что на ней были изображены дети в коротких туниках в саду. Эти чистые существа настолько не вяжутся с этой цитаделью зла, что казалось абсурдно неправильным, но таким правильным, когда они оказались у неё. Была бы у неё возможность, она бы часами разглядывала этот сюжет: троих детей окружали пышные гирлянды цветов с розовыми, алыми, малиновыми оттенками в густой, глубочайше зеленой, листве, и словно их защитники над головами, перевитые голубой лентой картуши с королевским вензелем над короной. Королевские лилии и завитки акантового листа обрамляли бордюр гобелена. В верхней части — французский королевский герб с тремя лилиями под короной. Внизу — картуш с эмблемой солнца над земным шаром и надпись: Nec pluribus impar. Она понятия не имела что это значит и на каком языке. Должно быть на французском? Но французский она не знала. Возможно, это прозвучало бы нелепо, но для Тавны это казалось посланием из внешнего мира, самой вселенной, адресованным лично ей. Она здесь была ребенком в замке — были вещи, которые ей рассказывать не полагалось. Эта вскрывшаяся правда проносится тревожными волнами на поверхности её сознания. Ей позволили оставить обмененные акриловые краски, чтобы она могла разукрашивать винтажный шкаф и деревянную тумбочку у железной кровати с впивающимися пружинами, каменные стены, всё, что ей заблагорассудиться, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не совало нос куда не следует. И сегодня этому же дитя сказали стать матерью. Но комната Крэша действительно кажется роскошной, и даже, стоит сказать, сказочной обителью: стены представляют реконструкцию джунглей с высеченными каменными стволами, выгравированная зелень прячет в себе маленькие светодиодные светильники, точно настоящий рой светлячков, рассеивающих мрак большой комнаты, как и развешенные гирлянды-лианы. Ощущение джунглей придаёт и настоящая зелень золотого потоса, свисающая вниз пёстрым водопадом. Дополнительный уют также придают рассаженные в горшках ховеи с заостренными листьями. Между «деревьев», будто лесная подстилка, разместилась круглая кровать — отсутствие углов придает ещё больше ощущение простора, а беспружинный лазуритный матрас, набитый кокосовый койрой, с декоративными подушками, точно качание на волнах покоя. Она не ловит взглядом башенки книг на полу, которые составляла в своей комнате за неимением полок — Крэш же расположил свои книги на деревянном прямоугольном столе у арочного окна: «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона, «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо, «Затерянный мир» Артур Конан Дойля, Сборники Жюля Верна. Маленькие частицы её влияния. Они идеально сочетаются с винтажной картой мира, раскинувшейся над столом. Местами её перекрывают кино-плакаты «Назад в Будущее», «Звёздный путь», «Терминатор», «Крутящий момент» — фильмы, которые они смотрели на прожекторе в библиотеке, прижавшись друг к другу, утопая в сладком эскапизме. Сказочность даже подчеркивает сундук, отлитый мрачностью, тяжестью и прочностью. Учитывая, что здесь не было его шкафа, скорее всего внутри сундука хранится одежда. Но гардероб Крэша в отличие от её был практичен и немногочисленен, разбавленный только фасонами джинс. И Тавна замечает в другом углу свой шкаф: его антикварность стала бы моветоном в подобной обстановке, но она расписала его в лазурный цвет и скопировала цветы из гобелена, чтобы придать целостность в дизайне, поэтому он смотрится в новой комнате весьма гармонично. Она опускает глаза и замечает в центре комнаты её любимый гобелен. Это даже даёт какую-то толику ощущения дома. Вот только Тавна больше не собирается называть это место своим домом. Зеленая, деревянная дверь ванны отворяется, и очередной запас слёз заблестел в её уголках глаз от смешанного, лихорадочного коктейля чувств. Всё это слишком для неё одной. И вместе с тем, слёзы вызваны облегчением. Потому что благостное появление Крэша после пережитых событий — это как первый осенний дождик, приносящий в дом и душу тепло; как первый надкус плода местного фрукта вумпа, когда сочный сок ныряет в твоё горло и стекает по подбородку; как живительный прохладный ветерок, вдувающий занавески жаркой зимней ночью. Все те маленькие радости жизни, которые не позволяли ей сойти с ума от ужаса. Ей хочется ухватиться за него, чтобы окончательно не провалиться в беспросветную бездну. Однако ей не нужно ничего говорить, Крэш сам исполняет её желание. Теперь она оставлена в относительном покое будучи за этими стенами, в кольце его сильных, накачанных от тренировок, рук, как за крепостью — она судорожно выдыхает, позволяя всему напряжению по очереди вытечь из её напряженных мышц — бедер, торса, плеч, рук, шеи, челюсти. Она чувствует как его рука гладит по её спутавшимся, липким от адреналинового пота, волосам, по разгорячённой спине, обдавая живительной прохладой перегретую кожу. — Сладкая, кто тебя обидел? — в его голосе столько боли, что у неё ноет сердце. Его вопрос отрезвляет её так быстро, словно её облили холодной водой, и она моргает, возвращаясь в себя. — Крэш... — её горло сжалось от сожаления, которое рвётся изнутри нарастающей бурей. Она поднимает на него водянистые глаза: его кустистые, каштановые брови сведены в смятении, а на обеспокоенные зелёные глаза спадает огненно-рыжая прядь причесанного ирокеза. Он же действительно прожил с ней практически всю её сознательную жизнь. Короткую, невероятную жизнь, полной совместного познания могущества недостижимого мира, сузившего до замка, но безграничного за его пределами. Её сознание возвращается к прошлому, к тому дню, полгода назад, когда они впервые познакомились в библиотеке. Он тогда ещё был совсем свежим мутантом, который только научился управлять своим новым телом и мозгом, и ни о каких генеральских планах не было тогда речи. Первое впечатление она до сих пор вспоминает с теплотой: оранжевый, точно апельсин, нагретый на солнце, и такой же солнечный, с искрящимися изумрудными глазами. Крэша, как и её охватывало детское любопытство узнать как дышит, живёт и разговаривает мир на самом деле. И Тавна, как постоянная читательница, посоветовала ему книгу по запросу о пиратах и морях «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона. Прочитав вечером книгу после усиленных тренировок, ему приснилось, что он сам был пиратом у руля шхуны «Испаньола», которая покорно слушалась любому движению его руки. Он храбро сражался вместе с командой капитана Смолетта, но все они были антропоморфами, как и он, сбрасывающих посягнувших пиратов-лисов, падающих их мечей в подозрительно белый океан — это было молоко с огромными хлопьями для завтрака, а корабль плыл по самому дну миски. И Крэш оказывается в полном замешательстве — как же он найдет остров сокровищ, если вся команда в тарелке для завтрака?! И это неимоверное переживание нахлынуло на него гигантским приливом, и бандикут проснулся. На следующий день он поделился сном с девушкой, сразив её небывалым воображением и юмором. Они стали проводить больше времени, делясь впечатлениями и обсуждая прочитанное. Она улучшила его навыки письма и чтения, а Крэш старался, чтобы Тавна с ним чаще улыбалась. И это было несложно, когда Крэш — и вправду влюблённый, влюблённый искренне, головокружительно, самозабвенно; влюблённый постоянно — в жизнь, в лето, в приключения. Он вертелся вокруг неё, смеясь, рассказывая что-то с задорным австралийским акцентом; счастливый, разбрызгиваясь своей влюблённостью — и она чувствовала, что захлёбывается. Она всё больше стала замечать, что с нетерпением ждала их библиотечные встречи. Без него вдруг книги стали как-то не особо читаться, фильмы не смотреться, рисунки не рисоваться, а работа совершенно не работаться. Всё что она могла делать — это упорно смотреть на часы, буравя так, точно открывая в себе сверхспособность ускорять стрелку часов одним лишь взглядом, а затем, едва касаясь пола, лететь в библиотеку. И спустя две недели после осознания, что она втрескалась по уши, Крэш сделал решительный шаг, прикоснувшись к её руке, вызывав электрическую вспышку, и пригласив посмотреть новинку «Пипец». Это был не самый подходящий фильм для свидания, но это комедийный боевик и там одиннадцатилетняя девочка матерится и жестоко расправляется с криминальными авторитетами. Как девушке может такое не понравиться? — такой логикой, очевидно, придерживался Крэш. Но куда больше её заботило не впечатление о фильме, а его признание. Что уж говорить, всё, что касалось испытаний, где его сила и выносливость проверялись на прочность, он демонстрировал небывалый азарт и отвагу, но что касалось дел сердечных, он как-то быстро сдувался и шел на попятную. Пробубнить признание прямо во время кульминации тоже было не самой удачной идеей, потому что Тавна переспросила его, а он не придумал ничего лучше, как сделать вид, что ничего не сказал. Это вызвало неловкость между ними, которую она попыталась сгладить сменой темы. Тавна сказала, что хотела бы увидеть хоть один фильм с участием мутантов, и как ей не достает самоидентификации из-за отсутствия культуры мутантов, как таковой, и приходиться довольствоваться человеческой. Это было впервые, когда она говорила с ним по-настоящему серьезно. Он тогда странно на неё посмотрел, и Тавна осознала бездну между ними. Крэшу не доставала настоящей работы мысли — было ли это обусловлено недостатком времени, заполненного сугубо физическим развитием, или же особенностью его мутации. Она не знала. Признаваться после такого отягощённого разговора он не тем более не стал. Затем их разговор плавно перетёк в то, какие очевидно пафосные и неудобные облегающие костюмы у супергероев, и сквозящее насилие на протяжении всей картины, и что, в общем-то, это всё полный отстой, но смешной, как выразился бандикут. На следующий день Крэш где-то раздобыл камеру с блокнотном и ручкой, и нашел её в библиотеке с предложением снять собственный фильм. Тавна так обрадовалась и растрогалась его жесту, что крепко обняла и поцеловала его в щеку. Эйфория так ударила Крэша по голове, что он обмяк в её руках, и девушке пришлось приводить его в чувство. Она призналась, что услышала его попытку рассказать о симпатии, и его милый жест этот только подтверждает, как и взаимность подтверждает поцелуй. Разумеется, двух мутантов недостаточно для производства фильма, как бы они не старались. Особенно для приключенческого фильма про путешествие во времени. Выбора у них было немного ввиду ограниченных декораций и костюмов. И выбор пал на сюжет про мутантов-попаданцев в средневековье, а конкретно в готическом замке. Крэшу всегда было дозволено путешествовать по замку, поэтому он смог уговорить нескольких потору и тасманскую тигрицу. Последняя оказалась секретаршей Пинстрайпа, что вызвало ожидаемое недовольство гендиректора, что они дети, которые занимаются ерундой, отвлекая взрослых от важной работы. Но Кэра знала на какие кнопочки нажимать у своего начальника, чтобы убедить снять фильм, приведя в качестве аргумента потенциальный доход и известность. Но съёмки так и не завершились, потому что у всех, а особенно у Крэша, графики становились плотнее, хоть они нарушали их первое время, пока об этом не узнал Нео Кортекс. Тогда Тавна впервые столкнулась с последствиями нарушения правил. Ей доходчиво объяснили, что ей категорически нельзя отвлекать будущего генерала от важной миссии, что она — животное, которое требует дрессировки. И лучшей дрессировкой для неё будет трехдневное времяпровождение в темнице. Там было очень холодно, темно, сыро и одиноко. К ней никто не приходил, потому что никто и не знал о её заточении. Поже она выяснила, что Крэшу сказали, что она заболела. И у неё действительно был измученный вид, потому что ей давали только воду, а позже она, и, вправду, слегла с пневмонией. Она ни за что бы не согласилась пройти через это испытание снова, и ей пригрозили продлить заключение, если она расскажет Крэшу правду. Что ж, сегодня она не струсит. — ...мы должны бежать! — решимость в его голосе реверберацией проносится по телу, и она подскакивает с места, возвышаясь над парнем. Он смотрит на неё снизу вверх, изумленно проморгавшись. Она, должно быть, сейчас выглядит совершенно безумно: спутанные волосы, лихорадочный блеск в глазах и размазанная тушь, как у арлекина с подтекающей разукрашенной маской; кружки пота на бардовой майке и синяки на предплечьях. И предлагает совершенно безумный план. — Куда? — выдавливает он из себя струйкой воздуха. Тавна тревожно замотала взглядом по комнате в поисках выхода. За стеклянными окнами бушевала буря, исторгая молнии, хлестая по стеклу водопадом. Она, чёрт подери, понятия не имеет куда. — Неважно куда, — затараторила она, — лишь бы подальше отсюда! — В столовую? — уточняет бандикут, скрестив руки перед собой и наклонив голову и свесив заостренное, удлиненное ухо, точно наконечник копья. Столовая находилась на три этажа ниже, но в такой ситуации для неё это прозвучало как издевательство. Однако Крэш ведь в действительности не понимает. И Тавна подозревает, что он не до конца осознает всё положение вещей, будучи окруженным паутиной лжи и искусственными, сказочными джунглями. Точно принц Гаутама, которого прячут от опыта реальной жизни в стенах дворца. — Нет, — девушка отвечает резче, чем ей хотелось бы, — прочь из замка! Крэш так и замер, свесив голову, смотря на неё немигающим, обескураженным взглядом, будто робот, у которого села батарейка. Кажется, предложение побега было настолько беспрецедентным и диким решением, что у него заклинил мозг. — Но-о-о..., — непонимающе тянет он, придя в себя, — ...у меня же скоро церемония. В который раз за день она чувствует, как земля уходит у неё из-под ног. Захотелось встряхнуть его, заорать от отчаянья на Кортекса, на вселенную в целом. Это все неправда, неправда, чёрт, не могло быть правдой! Неужели Кортекс уже контролирует генерала без «Вортекса», и Крэш хочет остаться в замке с безумным учёным? Только не он! Только не здесь! Это же абсурд! Почему всё должно было быть так? Они могли бы быть созданы при совершенно иных обстоятельствах! У них всё могло было быть по-другому! Она так хочет спасти его, она так рисковала! — Именно поэтому мы должны бежать! — Тавна садится перед ним на колено, так что их глаза становятся на одном уровне, и хватает за широкие, крепкие плечи, точно камень; на них свалилась судьба целого мира. — Послушай, Крэш, — она слегка встряхивает его для убедительности, или это уже её саму трясет? — Я сделала кое-что ужасное. Настолько, что Кортекс не пощадит меня, когда узнает. И он поступит не менее беспощадно с тобой, когда отправит тебя под «Вортекс»! — коготки тревожно втапливаются в его плечи. — Мы не можем больше здесь оставаться! Он вытягивает брови домиком: от шока, вызванного словами и болевого шока от её, невольно вонзившихся, когтей. Его стертые от тренировок жесткие пальцы ложатся на её дрожащие ладони и бережно сжимают их. — Та-ак, — бандикут, перегруженный ошарашенной информацией, громко выдыхает так, что свисающая прядь взлетает вверх, — давай сюда ладошки. Это был их маленький ритуал, придуманный Крэшем: Тавна складывала ладони в молитвенном жесте, и он накрывал их своими, заражая покоем и уверенностью. Только сегодня этот способ почему-то совсем не работает: её ладони всё ещё трясутся, и он сцепляет их, бережно поглаживая костяшки её пальцев, сосредоточенно всматриваясь в изумрудные глаза. Но Тавна осознает, что именно это ей было нужно — момент покоя. — Скажи, что ты сделала? — в его голосе уже больше спокойствия и желания разобраться. — Я... — её сердце почти перестало биться от обрушившихся свежих воспоминаний о неподвижном теле, — ...я ударила Кортекса. — Что-о-о? — его челюсть рухнула вниз, а руки непроизвольно сжались. — Зачем?! — Он угрожал доктору Брио, — на одном выдохе выпаливает она и закрывает глаза, боясь смотреть на усугубление его реакции, и нахмуривается, подавив желание вырвать руки, чтобы уронить голову в ладони. Он какое-то время молчит — видимо, его мозг пытается обработать информацию, заполняя пустоты неопределенной картины из беспорядочных пазлов. — Я не догоняю, как до этого, ваще, дошло, — неуверенно подытоживает бандикут. Ей, кажется, что он уже сомневается в собственном знании её личности. И это убеждение теперь обоюдно. — Где док? — Он... — Тавне тяжело дышать из-за давления в груди, — ...лежит в кабинете доктора Брио. — Ты его..?! — он срывается на ошарашенный вой. — Нет! — у неё запульсировало горло. — Но я хотела! — бесчеловечное, чистосердечное признание исторгается из её глубин; она вырывает руки и роняет перегретую голову в ладони, проскулив, — я ужасна... Ещё несколько часов назад она обвиняла безумного ученого в бесчеловечности и сама же поступила с ним после гневной сентенции... абсолютно лицемерно. Её разум срывается в штопор. Мир словно замирает, когда Крэш накрывает её объятьем — и оно потрошит её, потому что она чувствует, нет, она знает, что больше не достойна такой нежности. Новый поток слез обжигает изнанку век. После того что она натворила, как Крэш теперь сможет смотреть на неё? Прикасаться к ней? Приближаться? Её горло сжимается от сожаления с новой силой. — Нет, сладкая, ты не ужасна, ты... ты хорошая, ты защитила Брио, — хаотичный водоворот её чувств постепенно усмиряется нежной каденцией, хоть и с тусклым отзвуком беспомощности, — я думаю,... у каждого время от времени возникает такое желание, когда тебя кто-то выбешивает... или тем более угрожает ... даже у хороших мутантов. Главное, все живы... — глубокий вдох облегчения сотрясает его грудь. — Я до сих пор не догоняю, что произошло,... но уверен: если ты так поступила, значит так было нужно. Мне-то можно верить — никто тебя так не знает, как я знаю. Хоть Крэш никогда не был способен блеснуть глубокими или научными познаниями, но он всегда был способен сразить её взрослой мудростью, казалось бы, не свойственной его юному возрасту. Это было удивительно, учитывая, как Кортекс старался отнять у него независимость, инициативность, ответственность, стремление постигать мир — всю его зрелость. Поэтому Крэш был вынужден развивать удивительную гибкость ума, чтобы уметь перестраиваться под любые обстоятельства. После того, как безумный ученый раскрыл честное отношение к своему творению, все его действия обрели смысл. Злой, бесчеловечный умысел. Теперь Кортекс и это у него отнимет. Она больше не может позволить себе потакать слабости. Её переполняет признательность, излучаемую влажными глазами, за всё, что он для неё сделал. Она ещё никогда не испытывала её настолько глубоко, как сейчас: он был единственным существом, которому она могла всё рассказать, он успокоит, защитит и не осудит; сбросит все защиты, покажет себя настоящей и её искренность примут с любовью. Он не всегда мог быть рядом, но когда они ловили эти моменты сближения, он всецело был с ней: у руки, у обид, у её орбит. Она хочет сделать для него столь же невероятное, отплатить благодарностью. — Крэш, — его имя плавится на языке; она обхватывает его ладони без привычных митенок, и всецело ощущает каждую нежную складочку, — если я скажу, что мы сбежим, ты воспримешь, что так нужно? Ты пойдешь со мной? Пока у нас есть такая возможность... Она говорит это уже во второй раз, но именно в этот момент она вкладывает спокойное убеждение. Теперь, когда у Крэша есть пусть и не совсем полная картина, он может принять решение. Но по его напряженному выражению лица, она понимает, что внутри него разворачиваются интенсивные состязания между вариантами выбора. — Это из-за дока? — Бандикут обеспокоенно нахмуривается. — Я не понимаю, почему ты всегда его так боялась... — а затем его лицо проясняется спокойной надеждой. — Я поговорю с ним, и всё наладится. Меня он послушает. В этот момент, сжимая его руки, она почувствовала как между ними разверзается бездна. Ей стоило было это ожидать, зная, что Крэша никогда не наказывали; Кортекс узнав, что съемки фильма была его идей, в чем он храбро признался, наказал всю команду, кроме него, позаботившись о молчании. К Крэшу он всегда был «добр», пусть даже эта извращенная доброта была окрашена манипуляциями и обманом. А у доктора довольно ограниченная квота на «благотворительность». — Он не станет тебя слушать, он никого не слушает, кроме себя. — Она мотает головой и крепко сжимает его руки, чувствуя, что теряет его, своё самообладание от вскрывшихся воспоминаний. — Он назвал тебя «своей безмозглой марионеткой»! — Док бы никогда так не сказал, — Крэш сводит брови в смятении. — Ты мне не веришь? — у неё сжалось сердце. Крэш странно на неё смотрит: с подозрением, разбавленным беспокойством. Он выглядит совершенно сбитым с толку. — Я верю... просто... всё это так запутано... я ничего не понимаю, — бандикут нахмуривается, забегав взглядом, будто ответы притаились где-то между каменными трещинками. — Док сказал, что ты захотела переехать ко мне и ждёшь в комнате. Я со всех ног побежал к тебе с тренировки, а тебя не было... — его голос проваливается в глубину груди, а уши падают, — долго не было. А теперь ты здесь напуганная... плачешь и говоришь, что чуть не кокнула дока... это... это жесть. Он никогда не видел её в таком состоянии: метавшимся, охваченным страхом существом; то погружающим, то выходящим из ясности. Неудивительно, что мутант впервые чувствует себя таким беспомощным в попытках осознать ситуацию и помочь. Он освобождается из её рук: бережно смахивает большими пальцами слёзы и растекшуюся тушь по щекам, обнимает девушку и прижимает к себе. Держать её в своих руках это всё, на что он пока способен. Объятья Крэша всегда были для Тавны ощущением возвращения домой. У неё никогда не было своего дома, как такового, и она могла только представить эту концепцию. Но она не сомневалась, что с ним это было именно так. — Ты презираешь меня за то, что я сделала? — мычит она, уткнувшись в его бежевый мех на груди. Крэш пахнет цитрусовой свежестью и едва уловимой сладостью плода вампа. — Чего?! Не-е-ет. Почему-у? — Он путается в собственных словах, как и в её рассуждениях. — Я же не про дока, а... про..., — мутант вздыхает, капитулируя перед неспособностью выразиться яснее, — ...мне тяжело видеть тебя в таком состоянии. Я не ожидал... я был не готов... к этому. Разумеется, Крэш готовился к романтическому вечеру, плавно перетекающему в первую совместную ночь. А она разрушила его планы вместе со своей жизнью. Камнем. Удивительно, как одна маленькая вещь способна привести к огромным, серьёзным последствиям. Её разум ещё не готов воспринимать предстоящие пытки, наоборот, работает на полную мощность, создавая план побега. Тишина на несколько мгновений затапливает мир, и Тавна понимает, что именно это мгновение, это их общее молчание и есть тот самый пресловутый момент истины. Именно теперь каждый должен понять другого, услышать чужую правду и принять ее. Или не принять. Девушка выныривает из теплоты его объятий, чтобы сосредоточенно вглядеться в растерянные глаза. То, что она собирается сделать будет то, что он никогда не просил её. Также как и язычники никогда не просили уничтожать идолов. Это было бы совершенно дико, немыслимо, кощунственно. Однако ей придется разрушить мировоззрение любимого получеловека, чтобы спасти его. — Сладкий, послушай меня... — Крэш промаргивается, навострив уши, подчеркивая внимательность, она обхватывает его теплые щеки, чтобы вложить в него свою решимость, свои убеждения, и его взгляд смягчается. — ...ты помнишь, как мы снимали фильм? Мы придумывали декорации, сценарий, искали актёров... — парень кивает. — Понимаешь, Кортекс пытается сделать тоже самое. — Он взглянул на неё с подозрением, и мутантка уточняет. — Он — актёр, который хочет в одиночку сыграть весь спектакль собственного величия. Он заботится об освещении, дифирамбах, декорациях, а, главное, о том, чтобы остальные актеры, занятые в спектакле, ему подыгрывали,... даже не подозревающие, что успех нужен только для удовлетворения его амбиций и тщеславия. — Подозрение Крэша сметается смятением, и он отводит глаза, но Тавна вновь обращает их на себя, мягко повернув его голову. — Сладкий, ты самый лучший, самый добрый мутант — у тебя золотое сердце. Мне ты можешь верить — никто тебя так не знает, как я знаю. — Ему польстило цитирование его слов, и бандикут улыбнулся. — Но чтобы добиться своего, Кортекс этим пользуется: он может быть вполне мягким, внимательным и терпеливым с тобой, но за личиной добродеятельности скрывается эгоистичный, бесчестный, безжалостный человек: после закрытия съёмок он наказал всю команду и соглал тебе, заставив нас подчиняться его лжи... — Я ведь... навещал тебя... — недоумённо прерывает тираду парень, впериваясь в неё неверящими глазами. — У тебя была температура- — Подумай, откуда бы у меня взялась пневмония в разгаре весны? — Бандикут старается быть терпеливой, вскинув глаза к потолку, будто моля небо придать ей сил. — Я заработала переохлаждение в темнице. Психика интересная вещь: события, которые произошли полгода назад, она может отдалить настолько далеко, что это может показаться нечто нереальным. Однако первый месяц страх настолько вбивался до мозга костей, что она не решалась покидать пределы башни. Пока изоляция не стала настолько невыносимой, что потребность в общении преодолела его. Она надеется, что когда-нибудь она сможет преодолеть и предательство собственной моральной системы. Но Крэш выглядит так, что не способен преодолеть это новое, ужасающее знание: его дыхание становится коротким и прерывистым, а бурная, амбивалентная смесь отрицания и вины горит в его глазах. Его зрение поплыло, и он качнулся, вынырнув из её рук. Тавна успевает ухватить его за плечи, чтобы придать опору — фундамент его мировоззрения разрушается. Она не хотела заставлять его проходить через это. Ведь страх наказания был далеко не единственной причиной её долгого молчания. К, сожалению, честность может причинять боль. — ...И после того, что я натворила сегодня, Кортекс запрёт меня снова или даже хуже. — С трудом продолжает Тавна, проглотив вязкую слюну. Крэш исподлобья смотрит на неё с тревогой и пробивающимся гневом. — Но я не жалею об этом... он... он это заслужил! — внезапным последним словам, окрашенных тёмным удовлетворением, её совесть и внутренняя система защит сами с трудом верят. — Кортекс намерен погрузить человечество в мир безумия и контроля. Он так торопиться, что готов пожертвовать твоим разумом, чтобы ты беспрекословно подчинился его цели. Доктор Брио пытался его вразумить, но Кортекс настолько утратил свою человечность, свой... рассудок, что... — Тавна дрожит и закрывает глаза, когда в разуме промелькают дорожки крови на белоснежном черепе, — ...теперь он настоящее чудовище. Теперь или же всегда? Тавна не может сказать наверняка, потому что, совершенно не знает безумного ученого. Но сегодня, собрав крупицы его прошлого, она непрошено проникла в чертоги безумного разума. Она также беспощадно проникла в конструкцию личности его генерала, дерзостно толкнув последний идол в пантеоне его убеждений. — Я хочу спасти тебя, Крэш! — Её голос искажается в молении. — Давай уйдём отсюда! Сбежим! Крэш вырывается из её рук, и её ладони обжигает холодом. — Спасти... меня... от чудовища? — его губы приоткрываются в затруднительном дыхании; он нахмуривается, сжимая руки по бокам в кулаки, шерсть на его загривке поднимается дыбом. — Сбежать, как трус после всего, что он с тобой сделал?! Нет! Вот так вот элементарно. Нет. Это решительное и оглушительное «нет» так и повисает в воздухе неподъемным грузом. Крэш задыхается от накрывающего возмущения. Она ещё никогда не видела на его лице сконцентрированный гнев, подобранность хищника и нетерпение. Казалось, каждая рыжая шерстинка наэлектролизовывается яростью. Вспышка молнии, озарившая уютную комнату ослепительным светом, только подчеркнула его шипящий гнев. Девушка даже не подозревала, что он способен на такое. — Это не трусливое бегство, — Тавна спешно мотает головой, — это разумное дезертирство- — Ты... — его голос падает на глубину груди, а уши напряженно прижимаются к затылку, — не веришь в меня. Он резко отводит глаза в сторону, сжимая кулаки, будто один только взгляд на неё причиняет ему боль. Сердце Тавны заныло. По большей части, потому что это была правда, которую она не признавала. Большинство мутантов в замке не считались с бандикутом и проявляли к нему показное уважение с оттенком завуалированной насмешки только из страха перед Кортексом, а не перед ним. Как будущий генерал армии он не представляет собой никакой угрозы. Но именно его доброе сердце стало для неё светом маяка в этом мрачном, неистовом океане безумия. Ей хочется ещё многое ему объяснить, но всё это потом, потом, сначала нужно уйти отсюда подальше… — Я верю в тебя. — Это была ложь во спасение, которая прозвучала убедительно, подогреваемая решимостью, дальше она заговорила на одном дыхании скороговоркой. — Но, пойми, Крэш, ты один против запрограммированной армии — никто не встанет на твою сторону! Но за пределами замка кто-то сможет. Мы найдём подмогу! Крэш посмотрел на неё как-то странно, и этот миг показался Тавне бесконечностью. Он не отвечал довольно долго, осмысливая её слова, как будто не находит слов или сил в себе на этот ответ. К ней, наконец, приходит оформившееся, бесповоротное осознание того, что они умрут здесь. Не физически, конечно: Кортекс уничтожит их личности, их волю, их собственное «я». Но после того, как она подняла камень на посягателя на мировое господство — от неё точно ничего не останется в этом мире. И вместе с этим осознанием — накатывает леденящее, пронзительно тоскливое чувство. Чувство страха и сожаления. Что создатель будет думать о ней, какой её образ с ним останется? Что его творение — созданное, для того, чтобы привнести в этот мир новую жизнь, оказалось монстром, готовым хладнокровно отнять чужую жизнь?.. В чём-то это, конечно, так; но в чём-то и не так — и не так гораздо сильнее, чем должно ему сейчас казаться. И Крэш. Ей так много, так безумно много нужно было ему рассказать и сделать. Но она боялась, она, чёрт подери, всю короткую жизнь только и делала, что боялась. Надо было не ждать, пока станет кем-то; не ждать, когда наберётся храбрости. Ничего не ждать. Действовать сразу. — Я ради тебя далеко зашла, — выдыхает мутантка; они встречаются взглядами — и Тавна понимает, что тот был занят примерно тем же. Думал о той, кто ему дорог, о той, кому не сказал и для кого не сделал множество важных вещей, — и пойду дальше. Мне здесь, кроме тебя терять нечего. Но тебя я не потеряю! Её наполняет жгучая, яростная решимость. Возможно, она больше никогда его не увидит. С большой вероятностью, у неё даже ничего не получится. Но Тавна утягивает Крэша на прощание в напористый и торопливый поцелуй, ощутимо сбивающий дыхание. Она с тоской прерывает его и чуть ли не на пятках разворачивается к двери — она уже потеряла слишком много времени. Девушка ощущает, что уже на грани того, чтобы разрыдаться от нахлынувшего потока чувств из ярости, обреченности и одиночества. Она замирает, когда её кисть неожиданно обхватывает кольцо грубоватых и теплых пальцев. Она оборачивается, и в зелёных глазах напротив видит огонь. Огонь непримиримого упрямства и желания жить; и только сейчас — понимает и вспоминает наконец, за что полюбила когда-то этого получеловека. — Какая же ты упрямая. — Это звучит как тёплое, чуть насмешливое назидание. — Но мы с тобой птицы одного полёта. Её сжатые губы дёргаются в усмешку, а из глаз всё-таки скатываются слёзы, которые она спешно смахивает пальцами, чувствуя, как истерзанное сердце наливается живительной надеждой. — И мы полетим? — насмешливо бросает Тавна. Доля секунды на осознание, еще мгновение на то, чтобы сформировать план. В её разуме воцаряется восхитительная ясность. Тавна всё поняла. Ведь, в самом деле, план побега всё это время лежал на поверхности! — Мы полетим. — Уверенно отвечает Крэш, скрепив намерение, взяв её за руку. Вспышка молнии озаряет уютную комнату ослепительным светом. Будто хлёсткий хлыст, полоснувший по скорлупе лжи, подстрекающий их повзрослеть. Они оба были детьми, ослепленные наивностью, доверившимися тем, кто повёл их по сомнительной тропе в угоду не менее сомнительным целям. Ни сказав больше ни слова, они направляются к выходу, повернувшись спиной к месту ложных идолов и пустых идеалов.