12. Никто ничего не знает

Тавна просыпается от громкой, пронзительной, до боли знакомой музыки. Той самой, что звучала каждое утро в её башне — задолго до того, как она успевала открыть глаза. Бравурный марш, восхваляющий «великого и могучего создателя», который наведёт порядок во всём мире. Она не понимает, где она, сначала. На секунду — на крошечную, обманчивую секунду — ей кажется, что она снова в своей комнате. Что сейчас войдут лаборанты, перевернут её вещи, поставят на стол витамины. Что через час она выйдет на балкон, вдохнёт утренний воздух и увидит Крэша. А потом открывает глаза. Темная лампочка над головой. Лишенная цвета, холодная, как склеп, комната. Тусклый серый свет, который сочится сквозь зарешечённое окно. В этом свете нет тепла и обещания нового дня. Тело делает рывок само собой. Она вскакивает, застывает, чувствуя, как ноги сами собой перебирают шаги, как руки поднимаются в стороны — та самая зарядка, которую она делала каждое утро на балконе. Рефлекс. Мышечная память. Она замечает, что делает это и едва сдерживается, чтобы не рассмеяться — горько, надрывно. И замирает. Смотрит на свои руки, застывшие в воздухе. Красные полосы почти сошли, только лёгкое покраснение напоминает о хватке лаборантов, о наручниках. О Крэше. Тавна не позволяет себе думать. Потому что если начнёт думать — начнёт чувствовать. А если начнёт чувствовать — сломается. Поэтому она просто знает: он есть. Живой. В безопасности. И этого достаточно, чтобы не умереть от пустоты. Гимн всё звучит. Бодрый, уверенный, победный. Ему всё равно, что создателя здесь нет. Что она не та Тавна, которая вставала делать зарядку на балконе. Что её мир рухнул, а он продолжает играть, как будто ничего не случилось. Гимн стихает. И она остаётся одна — с гудением реактора и с этим странным, тошнотворным чувством, что даже враги забыли о её существовании. Она подходит к встроенному в стене маленькому шкафу. Ноги подкашиваются, но она удерживает равновесие. Внутри — пара сменных вещей. Простые, серые, безликие футболки и штаны. Мужские, разумеется. Кто-то здесь жил до неё. Такой же наивный бунтарь и неудачник как она? Где он сейчас? Живой или мёртвый? Или никакого бунтаря и не было вовсе — просто ей подготовили какие-то армейские вещи с барского плеча. Она не знает. Снимает ту самую красную майку и джинсовые шорты. Сворачивает и кладет на дно шкафа. Как будто хочет спрятать не одежду — а ту Тавну, которая была в них. Входит в крошеную ванную. Узкую, как пенал, с душем, который издаёт больше шума, чем даёт воды. Тавна стоит под тусклой, почти холодной струёй и смотрит, как грязь — въевшаяся, липкая грязь последних дней — стекает по ногам, уходит в сливное отверстие, исчезает. Она трёт кожу до красноты, до боли. Хочет почувствовать что-то, кроме пустоты. Надевает новые вещи. От них пахнет застоявшейся пылью, словно они годами лежали в этом шкафу. И они ей велики. Она чувствует себя ребёнком, который нарядился в одежду взрослого. Или пленницей, которую переодели, чтобы не выделяться. Но выбирать не приходится. У неё и выбора нет. Никакого. Возвращается к койке, садится, обхватывает колени руками. Смотрит в стену. И через некоторое время тишина входит в неё — заполняет всё пространство. На смену приходит странное, почти спокойное равнодушие. Она знает, что это не навсегда. Она знает, что потом вернётся ужас, ярость, желание бежать. Но сейчас — только пустота. Через час (или два, она не знает) замок двери щёлкает. Тавна дёргается — рефлекторно, не успев себя остановить. Сердце пропускает удар, потом набирает бешеный ритм. Она вскакивает с койки. В проёме — охранник с подносом. Смотрит на неё равнодушно, как на предмет мебели. — Завтрак, — говорит потору и ставит поднос на стол. — Выход через час с сопровождением. Он уходит, явно не настроенный на какой-либо диалог. Дверь захлопывается с тем же металлическим, окончательным щелчком. Тавна садится за стол. Смотрит на два плода вумпа на подносе и не чувствует голода. Вообще ничего не чувствует. Ест без вкуса и аппетита — механически, потому что тело требует пищи. Второй вумпа бережет для Крэша, в надежде, что тот не испортится, прежде чем успеет ему передать. Кто-то позаботился принести в замок свежие фрукты. Но кто? Она не знает. Из незнания соткана её новая жизнь.

***

Она входит в коридор, ведущий к кабинету директора АЭС, с ощущением, что уже опоздала. И не на работу — на праздник жизни, который, судя по всему, прошёл без неё. Секретарша знала про вчерашний закрытый ужин. Конечно, знала. Трилби проговорился, когда был навеселе, и принялся разглагольствовать о том, как «дон наконец-то показал, кто в доме хозяин». Блекджек не сказал ни слова, но она прочитала всё по его глазам, которые говорили больше, чем любые слова. Кухарки разболтали: четверо капо, дорогой виски, тихая музыка. Праздник в малом зале. Разумеется, без неё. Кэра поправляет чёрную юбку — слишком короткую, чтобы быть официальной, но слишком дорогую, чтобы быть случайной. Туфли на тонких, высоких каблуках делают её выше, добавляя походке ту самую упругую, хищную грацию. Но главное — блузка цвета запёкшейся крови, с глубоким V-образным вырезом, который обрамляет тонкую золотую цепочку с маленьким кулоном в виде буквы «К». Рукава закатаны до локтя, открывая запястья, на которых позвякивают несколько тонких золотых браслетов. Она нанесла ровно столько духов, чтобы их унюхали, но не могли сказать, что переборщила. Даже когти она подпилила и покрыла лаком — тёмно-вишнёвым, почти чёрным. В руках ведёрко со льдом и дорогим шампанским. Выпросила его на кухне под предлогом, что «дон просил». И теперь она идёт по коридору с этим ведёрком, чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань юбки, контрастируя с теплым предвкушением, разлитым в груди. Помощница входит в кабинет без стука — как делала всегда. — Доброе утро! И замирает. Директор стоит, опершись на край стола, и смотрит на разложенные перед ним бумаги. На нём вчерашний костюм — чёрный, дорогой, но теперь мятый, с глубокими заломами на плечах и рукавах. Верхняя пуговица рубашки расстёгнута, воротник сбит набок, обнажая ключицу и золотую цепочку. Он выглядит так, будто не спал вообще — или спал в этом же костюме, не потрудившись снять его. Веки тяжёлые, под глазами — тени. Волосы, обычно безупречно уложенные гелем, сегодня слегка растрёпаны — не хаотично, а как-то болезненно, будто он провёл рукой по голове слишком много раз, пытаясь собраться с мыслями. Несёт от него тягучим, горьковатым запахом, который остаётся после долгой ночи. Пинстрайп не поднимает головы, когда она входит. Только пальцы его на секунду замирают над бумагой — и продолжают движение. Кэра поднимает шампаньеру точно трофей, и ставит на стол. Звон стали о дерево неестественно громкий в этой тишине. — Я подумала: вчера ты праздновал с пацанами, а сегодня — со мной. Шампанское, ты и я. Отличное начало дня, правда? Он переводит взгляд на бутылку, затем на неё. — Шампанское. С утр-ра. — Привычная подначка. Да и ещё с такой непривычно гортанной «р». Но без лёгкой, почти интимной насмешки, которая обычно сопровождала их обмен колкостями. Она ставит шампанское на стол, чуть резче, чем нужно. — Да, и че? Вот если бы знала, что ты вчера был в говно — принесла бы пива на опохмел. Но откуда мне было знать? Ты же меня не пригласил. — Она ничего не могла поделать с упрёком в голосе, который прозвучал громче, чем планировалось. И тут же пожалела об этом. Потору откладывает поименный список на столе и делает глубокий раздраженный вздох. — Бил деловой ужин со стар-рой гвар-рдией. Не думаю, что они били би ради твоему присутствию. Кэра скрещивает руки и закатывает глаза. — Ну, понятно, просто никто из них не хотел поднапрячься повести себя чуть приличнее при даме. — Она произносит это с лёгкой усмешкой, но внутри кипит. Тигрица знает, что для них она — никто. Просто секретарша. Девчонка на побегушках. Даже вчерашний ужин — не для неё. Но не подаёт вида. — А ти дама? Ауч. Укол по самолюбию. Это его умение абсолютно незаметно, оттенком голоса, изгибом брови, ленивым поворотом головы сообщить собеседнику, что тот — полное ничтожество, Кэру всегда восхищало; вот только сейчас это абсолютно неуместно. Секунду она просто смотрит на него, а потом улыбается — той самой улыбкой, которая обычно предшествует удару. — Ну, извини, что не родилась с серебряной ложкой во рту и не хожу так, будто у меня книга на башке. Если хочешь «даму» — найди себе скучную пигалицу, которая будет бояться твоего голоса и даже не знать, как выглядит твой любимый виски. Секретарша чувствует, как её голос вибрирует от напряжения. Она сделала всё, чтобы выглядеть уверенной, но внутри — холод. — Мне не нужна «дама». Мне нужна секретарша, которая работает, а не заливает за воротник с утр-ра. И раз уж на то пошло, не ходила би на пер-рекур через каждие полтора часа. А вот это уже удар ниже пояса. Она стискивает клыки, потом выдавливает: — Д— ... да я!... Да я работаю больше всех в этой станции! Я знаю каждую бумажку. Я держу твой график в порядке, даже когда ты меняешь совещания пять раз на дню. Если я беру перекур — значит, мне нужен этот перекур, чтобы не прибить кого-нибудь из твоей этой самой гвардии. Да и вообще, перекур — это... как его...? Важная часть корпоративной культуры. О! Кэра выпаливает это на одном дыхании, чувствуя, как внутри всё закипает. Она уже готова к тому, что он снова её осадит — скажет, что она слишком много о себе позволяет. Её руки уже сжимают юбку в ожидании «удара». — Важная часть кор-рпоративной культури... — Директор повторяет её слова так, что не понятно — он насмехается или пытается похвалить. — Ти где таких умних слов набралась? — И затем явно не дружелюбно щурится. — У Тома? — А что, Том теперь главный умник? — Выдаёт секретарша быстрее, чем успевает подумать над ответом. — Если так — я могу начать говорить «синергия» и «оптимизация процессов». Хочешь? Я могу весь день так разговаривать. Только потом не жалуйся, что голова болит. Дон трет переносицу с таким усердием, что у неё не остается никаких сомнений о похмелье. — У меня и так голова раскаливается, Эльвира... — Он хмурится и тут же осекается. — Кэр-ра. Я хотел сказать Кэр-ра. Она знает это имя. Та, из фильма, что была с Тони Монтаной. Та, которую он... если и не любил, то уж точно хотел. И он назвал её этим именем. Секунду внутри ворочится что-то тёплое, почти глупое. Хотя бы на мгновение он увидел в ней её. И в тоже время она знает в каких случаях он путает две реальности. И это чертовски скверный признак. — Да ты настолько вчера... — начинает она, но он перебивает её, вскинув руку. — Даже не думай сказать это вслух. Кэра закрывает рот. Она хочет пошутить, вернуть их привычный ритм, сказать что-то дерзкое, но слова застревают. Потому что она знает, что он пытается скрыть. И теперь она тоже часть этого секрета. Или его заложница. Да и помощница уже привыкла, что директор перебивает её. Но сегодня каждый его жест кажется тяжелее, резче. Он проводит рукой по лицу и выдыхает — так, будто сбрасывает груз, который не мог снять всю ночь. Она не знает, что сейчас будет — взбучка, выговор или очередная порция убийственной иронии. Кэра медлит секунду. Она видит, что он на грани, что ещё одно неверное слово — и он взорвётся. Но она не может не спросить. Она должна знать. — Ты нашёл — кто приложил дока? Пинстрайп замирает. Он смотрит на неё так, будто она отдала отчет за II квартал по бюджету с теневыми схемами в руки этому же самому Кортексу. — Я читала рапорт, — продолжает она, не отводя взгляда. — Мне нужно было знать, что происходит. Чтобы защитить тебя... — Себя, — жёстко перебивает он. Кэра сглатывает. Она хотела возразить, сказать что-то о преданности, о работе, но слова не приходят, потому что он прав. — Да, — признает она наконец. — Я хотела защитить себя. Но так бы я смогла защитить и тебя... Пинстрайп смотрит на неё так пристально, что она чувствует, как его взгляд прожигает дыру в её самоуверенности. — Ти сунула нос куда не следует. И если би ти не била мне полезна, я би сейчас вышвирнул тебя из замка. Она знает, что он прав, что переступила черту. Но также знает, что если бы не сделала этого, то сейчас была бы в неведении, а неведение в этом замке — смертельный риск. — Я знаю, — выдыхает она. — Но кто-то же должен знать, что происходит за твоей спиной. И этот кто-то — я. — Возомнила себя ангелом-хранителем? — Дон усмехается холодной колючей насмешкой, от которой ей хочется сжаться. — У меня уже есть те, кто пр-рикривает мою спину. И ти не в их числе. — Он делает паузу, давая ей время осознать, насколько она близка к краю. — Но раз ти так любишь совать нос не в свои дела, то найди мне идиота, которий распускает слух о коме дока, пока он не наделал ещё больше пр-роблем. Кэра не показывает этого, но чувствует, как сердце вздрагивает и сладко замирает от странного, почти забытого чувства азарта. — Ты ведь понимаешь, что мне придётся отлучаться на перекуры чаще? — Тигрица вскидывает бровь, и в голосе её появляется неуверенная, почти игривая насмешка. — С твоим заданием я, вообще, перекурю всю норму на месяц вперёд. — Возьмёшь пару виходних. — Директор говорит это так, будто уже всё решил за неё. — Не больше. Секретарша не спрашивает, кого он поставит на её место, иначе он может подумать, что она боится конкуренции. А она не хочет, чтобы он знал, как сильно она боится. Кэра смотрит на его неподвижные пальцы на столе. И знает, что эти руки могут сжать горло так же легко, как подписать приказ о переводе. — Ну раз так... — Кэра кивает, стараясь удержать лицо. — ...я найду. Она не спешит уходить, замечая его взгляд. Так, он что-то обдумывает. Она ждёт. — ...Пока ти ищешь, я хочу, чтобы ти сделала кое-что ещё... — Дон выдерживает паузу, давая ей почувствовать вес его слов. — Осторожно... как би случайно начни разговори, что слишала, как док сам спланировал это вр-ремя для «глубокой регенерации». Что он хотел пр-роверить, как замок работает без него. Если они будут думать, что Кор-ртекс сам всё спланировал, они пер-рестанут паниковать и начнут доказывать свою пр-реданность. Кэра смотрит на него с лёгким удивлением. — А если кто-то спросит, откуда я знаю? — Скажешь, что слышала от врачей, — он пожимает плечами. — Или от кого-то из охраны. Неважно. Главное, чтобы слух пошёл. Кэра кивает, чувствуя, как внутри расцветает что-то похожее на уважение. Он не просто гасит пожар, а перенаправляет его в нужное русло. — Я сделаю. — Иди. — Потору пренебрежительно взмахивает на шампанское. — И забери это. Бутылка стоит одинокая, нелепая среди его бумаг, строгих папок и его холодного порядка. Она принесла его утром с надеждой — глупой, наивной надеждой, что они выпьют вместе, что она будет с ним на равных, что новая власть принесёт ей что-то большее, чем просто новые обязанности. Но сейчас она видит, как неуместно оно выглядит здесь. Как неуместно выглядит она сама. Но не позволит ему так думать о ней. — Я оставлю. Откроем, когда я принесу тебе его голову на блюдечке. Тасманская тигрица произносит это с лёгкой, почти злой усмешкой, в то время как резко холодеет в груди. Она не знает, сможет ли найти этого идиота. Но у неё нет выбора, иначе её голова окажется на том самом блюдечке. Секретарша поворачивается к выходу, но шаги её не такие лёгкие, как раньше. Она чувствует на себе его взгляд, точно невидимый ледяной коготь по хребту. Когда уже берётся за дверную ручку, то слышит: — Кэр-ра... Она замирает. Пальцы на ручке сжимаются чуть сильнее. Она позволяет себе один короткий вдох. Собирается. —... с тем, кто пр-риложил дока, — говорит дон, не повышая голоса, —... я уже разобрался. Так что если слух окажется твоей работой... я разберусь и с этим. Дыхание сбивается в горле. Она чувствует, как позвоночник обгладывает электрическая змея. Но не оборачивается.

***

Её прогулка по коридору была короткой. Охрана проводила до конца коридора и обратно. Никаких объяснений. Никаких разговоров. Просто — «туда нельзя», «сюда нельзя», «возвращайся». Тавна успела заметить выход на балкон. Там, за мутным стеклом, был свет. Утренний, настоящий, живой. Тавна остановилась на долю секунды — так, что охрана даже не заметила, или заметила, но не придала значения. Она смотрела на этот свет и вдруг почувствовала странное, почти забытое желание — просто постоять там, под этим светом, вдохнуть воздух, который не пахнет реактором. Но она не попросила. Не решилась. Если её туда не повели, значит балкон не входит в разрешённый маршрут. И она пошла дальше, оставляя этот свет за спиной. Она подумала о том, что при Кортексе у неё было больше свободы. Тогда она ненавидела её — считала иллюзорной, урезанной, подконтрольной. Но она была! У неё была комната, балкон, прогулки, книги, Крэш, Брио. И даже этот дурацкий пропагандистский фильм. Каждое утро она выходила на балкон, смотрела на небо и знала, что её день принадлежит ей — хотя бы немного. А теперь она взаперти. Без балкона. Без неба. Без Крэша. Теперь она выходит только под конвоем, как особо опасная преступница. Ироничная, дикая мысль, что при Кортексе — при Кортексе! — у неё было больше свободы. Но она не смеётся. Ей не смешно. Впрочем, она такой и является — опасной преступницей. Она ударила камнем, пыталась бежать. Теперь её наказание — тишина и отсутствие выбора. И это ещё не самое страшное. Неизвестность в ожидании — хуже всего. Когда придет за ней Пинстрайп? И придет ли? Он теперь новый хозяин и наверняка занят захватом власти. Ему сейчас не до какой-то девушки генерала. Но что, если она ему уже не нужна? Что, если её сделка — просто способ усыпить её бдительность, пока он решает, что делать с Крэшем? И что, если он уже решил, что Крэш ему не нужен? Что если её «полезность» не спасёт его? Раньше Пинстрайпа сдерживал Кортекс, но даже при нем он ухитрялся создавать для Крэша смертельную опасность. От этой мучительной мысли завтрак чуть не полез обратно. Она старается думать, что если гангстер хотел избавиться от Крэша, то он мог сделать это практически сразу после падения диктатора. Но вдруг он сделал это уже сегодня? Вдруг, её разрешенный поход в лазарет был лишь прощанием, который он позволил сделать?! Из размышлений её выдергивает короткий и деловитый стук. — Выходи, — ровный и безразличный голос охранника. — У тебя работа. Тавна замирает на койке в замешательстве. Уже? Сердце тарабанит грудную клетку, мчится куда-то впереди неё. Она не ожидала услышать эти слова так скоро. Она думала, что дон помучает её ещё несколько дней, а может даже и месяцев. Точнее, она сама хотела бы отложить встречу намного позже. Но у него уже зачесались руки. Она встаёт. Ноги слушаются уже лучше. Она идёт за ним по коридору, и в голове проносятся обрывки мыслей, одна страшнее другой. Что он придумал? Отнести что-то в лабораторию? Передать сообщение? Или что-то хуже? Может, это проверка на преданность? Ей кажется, что каждый шаг может стать последним, что она делает как свободный получеловек. Она не знает, что её ждёт, и это незнание съедает её изнутри. Она не спрашивает, куда они идут — бесполезно. Она пытается успокоить дыхание, но оно сбивается, пульс стучит в висках. Она думает о Крэше. О том, что если она не вернётся, он останется один. Что если она сделает что-то не так, Пинстрайп просто... Она останавливает себя, старается не думать. Фокусируется на реальности. Вдыхает отдаленный запах озона и железа. Чувствует всем нутром, что что-то перевернулось в замке верх тормашками и назад, должно быть, уже не вернется. Она чувствует это, когда замечает, что не видела по пути ни одного лаборанта. Только потору в форме и с огнестрельным оружием, которые снуют туда-сюда. Они останавливаются у двери в приёмную. Охранник открывает дверь и жестом указывает ей войти. — Жди здесь. Секретарь даст указания. Он уходит. Дверь закрывается. Тавна слышит, как щёлкает замок, и на мгновение ей кажется, что её заперли снова. Но она не в камере, а в приёмной. Среди аквариума, бумаг, папок и забытой кофейной кружки с засохшими разводами. По крайне мере, Пинстрайп не будет давать ей распоряжения лично. Это одновременно дарит облегчение и некоторую долю унижения. Кэры выходит из боковой двери. Тавна узнаёт её сразу. Та же стройная фигура, тот же острый взгляд. Только без прежней лёгкости. Кэра смотрит на неё с выражением, которое трудно прочитать — любопытство? Настороженность? Презрение? — Ну, здравствуй, героиня, — приветствует тасманская тигрица, и в голосе её слышится знакомая, колючая насмешка. Она наклоняет голову, рассматривая Тавну с головы до ног, как лошадь на ярмарке. — Я смотрю, тебя уже отпустили с почётного караула. — Героиня? — Недоумевает бандикут. — О, господи, ну да, ты же блондинка. — Вставляет тигрица саркастичный комментарий. — Да не напрягай свою светлую головку. Сейчас я тебе всё объясню. Она думает, блондинка — самое обидное, что можно сказать? Как будто она не слышала этого от каждого встречного мутанта. Но всё равно внутри дёргается глухое, тупое раздражение. Она могла бы напомнить этой тигрице, что цвет волос не имеет отношения к интеллекту. Но молчит. Потому что если начнёт спорить, то покажет, что задета, а значит — проиграет. Кэра смотрит на Тавну с ленивым превосходством. Голос её заливается снисходительностью, будто она объясняет ребёнку, почему дважды два — четыре. — Ты и твой рыжий теперь — главные звёзды замка. Побили мудаков. Спасли дока. Проявили чудеса храбрости. — Она усмехается, и в её усмешке сквозит откровенное сомнение. — Ну, я, конечно, сомневаюсь, что ты там лично кого-то завалила. Скорее всего, твой дружок всё сделал, пока ты тряслась в углу и смотрела. Но официально — вы оба герои. Так что радуйся. Ты теперь национальное достояние. Слово звучит в голове чуждо, почти оскорбительно. Она прокручивает его в уме, пробует на вкус, как странную, испорченную еду, которую ей пытаются скормить. Героиня — это та, кто спасает, рискует собой ради других, кем восхищаются. А она? Она — та, кто бросила камень, пыталась бежать, предала доверие Крэша, ударила Кортекса, лгала, торговалась. Она не чувствует никакой гордости. Только жжение на руках от следов наручников. Только пустота, которая не заполняется никакими «героическими» титулами. — Ну что, приятно быть героиней? — Кэра подаётся вперёд. В её голосе откровенное любопытство, смешанное с желанием задеть. — Или ты уже поняла, что эта награда — как член из папье-маше? Большой, красивый, но бесполезный. Тавна смотрит на неё с легким прищуром, и на её губах появляется что-то похожее на усмешку. — Знаешь, у папье-маше есть одно преимущество, — начинает она. — Его можно перекрасить, придать любую форму. Главное, чтобы краска не облупилась. А уж я постараюсь, чтобы она держалась как можно дольше. Секретарша смотрит на неё с лёгким удивлением, смешанным с недоверием. Кажется, она не ожидала, что эта «блондинка» сможет так быстро парировать. — Ты походу крашенная блондинка. Или просто умело притворяешься. — Усмехается Кэра, но в её голосе уже нет прежней уверенности. Она явно не ожидала, что Тавна окажется не такой уж и «пустой». — Не знаю, что дон в тебе нашёл, раз с тобой возится. Так что следи, чтобы краска не облупилась. Иначе я лично прослежу, чтобы тебя перекрасили в цвет, который тебе точно не понравится. Она смотрит на Тавну с вызовом, явно пытаясь вернуть себе преимущество в этом разговоре. Но та лишь смотрит на неё с усталым спокойствием. — Я прослежу. — Ладно, харош тут фигнёй страдать. Ты тут не за этим. У меня появились внезапные дела. Так что мне нужна замена на пару дней. Бандикут облегченно выдыхает. Боже, её заставляют сортировать бумаги, а не... трупы. Но смотрит на неё с лёгким, почти незаметным напряжением. Внутри шевелится подозрение. Это задание от Пинстрайпа? Или Кэра просто использует её, чтобы свалить рутину на кого-то другого? Бандикут решает осторожно проверить: — Пинстрайп знает, что я здесь? — Ну, разумеется. — Кэра улыбается крайне снисходительно. — Он считает, что ты справишься. Лично я считаю, что он переоценивает твои таланты, но он — директор, а я просто исполняю приказы. — Секретарша делает паузу, будто раздумывая, стоит ли продолжать, но потом всё же добавляет: — И раз ты такая одаренная, то сама разберёшься. Ничего сложного: просто сиди здесь, отвечай на звонки, записывай, кто пришёл, и не лезь в его кабинет, пока он сам тебя не позовет. И даже не думай трогать бумаги на его столе. Поняла? Тавна опускает взгляд на бардак на секретарском столе, делая вид, что внимательно слушает, хотя внутри неё всё кипит. Пренебрежительно брошенное слово «одаренная» было не просто так. Тавна хмурится, но не позволяет себе огрызнуться. — Поняла, — кивает бандикут, но в её голосе звучит лёгкое сомнение. Она всё ещё не до конца уверена, что Кэра говорит правду. Но спорить или требовать доказательств — глупо и бесполезно. Кэра задерживает взгляд на ней, будто ждёт подвоха или спора. — Ну-ну, хлебало попроще — он не любит, когда у его помощницы кислая рожа. — Затем она бросает на Тавну быстрый, изучающий, даже брезгливый взгляд. — ...И когда она одета как бомжиха. Не могла переодеться? Тавна на мгновение застывает. В груди шевелится колючий стыд. Она смотрит на себя: серая, мешковатая одежда, которая висит на ней, как на вешалке. Она знает, что выглядит не лучшим образом на фоне дорогого наряда Кэры. Но слышать это от неё — всё равно что получить пощёчину. — У меня нет другой одежды, — говорит она ровно, но в голосе проскальзывает тонкая, почти невидимая трещина. — И меня не предупреждали, что нужно нарядиться для задания. — Добавляет она, будто это что-то меняет. Кэра вздыхает с тяжёлым, почти театральным раздражением — будто ей приходится делать что-то крайне унизительное для себя. — Ла-а-а-адно, — тянет секретарша, сдаваясь. — Я дам тебе что-то из своей одежды. А то все подумают, что директор нанимает оборванок. Я всё-таки пекусь о его репутации. И вообще — у нас дресс-код. Она разворачивается и уходит за боковую дверь. Через минуту возвращается с ворохом одежды — чёрная блузка, юбка-карандаш, туфли на небольшом каблуке, чулки. Всё выглядит дорого, но явно принадлежит женщине с другой фигурой, чем у Тавны. — Держи. Только предупреждаю: на твои... — она делает паузу, красноречиво окидывая взглядом её грудь, — ...буфера у меня ничего нет. Так что, если блузка треснет по швам — это твои проблемы. Тавна берёт стопку одежды, и на мгновение ей кажется, что она держит в руках чужую жизнь. Блузка — мягкая, чуть потёртая на локтях. Юбка без единой складки, как будто её гладили каждый вечер. Она смотрит на вещи и чувствует себя почти воровкой. Но это чувство проходит, когда она вспоминает, что у неё нет выбора. — Спасибо. Я постараюсь вернуть в целостности. — Вот ещё, — пренебрежительно роняет тигрица. — Оставь себе. Бандикут, принимая «великодушный подарок», не благодарит снова, ведь после слов тигрицы это звучало бы уже как лицемерие. Отходит с вещами в боковую комнату, чтобы переодеться. Когда закрывает за собой дверь, то понимает, что это комнатой сложно назвать. Скорее комнатушкой. Стеллажи у стен, заваленные коробками и стопками бумаг. Напротив входа у стены — стол с кофемашиной, бутылками воды и посудой. Здесь нет зеркала, поэтому ей приходиться оценивать свой новый внешний вид на ощупь. Ей пришлось отказаться от чулок, когда они разошлись по швам. Но это не вызвало у неё тревоги, раз Кэра окончательно с ними рассталась. Туфли ей на два размера меньше, отчего выпирают пальцы на открытом носке и стоять прямо весьма непросто. Юбка довольно сильно давит на живот, что приходится не до конца застегивать молнию. Как и не застегивать все жемчужные пуговицы, оставляя глубокий вырез, чтобы черная блузка продержалась до конца дня и позволяла ей дышать. Теперь тюремная одежда не кажется ей столь унизительной. Когда Тавна выходит, то понимает, что секретарша ушла, не закрыв за собой дверь, откуда виднеются охранники. Но остаются запах духов и напряжение, которые не рассеиваются в воздухе. Перед ней — телефон, бардак на столе и закрытая дверь в кабинет Пинстрайпа. Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Та же тюрьма. Только с телефоном. Но ей некуда позвонить.

***

На протяжении года работы на АЭС у Кэры не было ни одного отпуска. Она пожаловалась бы в профсоюз... если бы он был, конечно же. Но в отличие от её старой работы... если это так можно назвать, на этой службе у неё хотя бы появились выходные. И эти дополнительные выходные она бы с удовольствием провела бы на пляже, сделала бы ставку на армейских боях или уломала бы Пинстрайпа прокатить её на дирижабле — о, она бы нашла способ. Но эти выходные ей дали в качестве наказания искать какого-то охреневшего незаштопанного гандона, из которого вытек слух. Мозги, у него, видимо тоже вытекли вместе с ним — ведь только идиот разнесет такой опасный слух по замку, где основа подчинения мутантов — страх перед безумным учёным. Она идёт по коридорам, и мысли её мутные, злые, как похмелье. Этот гандон не просто испортил ей выходной, а её планы на то, чтобы постепенно, шаг за шагом, укрепить своё положение в новом порядке. Она уже видит как меняется замок, как Пинстрайп перераспределяет власть, как исчезают старые лица и появляются новые. И она знает, что если будет умной, полезной и незаменимой, то сможет остаться. Сможет не просто выжить, а стать кем-то большим, чем просто секретарша. Но теперь этот слух — как бомба. Он может разрушить всё, что она строила. Если Пинстрайп решит, что она не справляется или связана с этим слухом, или просто не нужна... она станет такой же, как те мутанты, которых уже понизили в должности. Она станет никем. Прямо как Тавна. Какой нужно быть дурой, чтобы так разбазарить свой титул женщины генерала? Или нет, просто быть настолько бесхребетной, чтобы позволять помыкать все кому не лень? Или и той, и другой одновременно. Она даже не представляла, какую цену заплатит за свою наивность. Устроила побег с генералом, переполошила замок — и всё ради того, чтобы в итоге оказаться шестеркой Пинстрайпа? Пинстрайп объяснил ей это, когда поручал «обучить» новую помощницу. Сказал, что Тавна будет работать на него в качестве наказания. Пока та отрабатывает свою глупость. Кэра не знает всех деталей, но ей этого и не надо. Ей достаточно знать, что эта «героиня» на самом деле — неудачница, которая попыталась сбежать и провалилась. И теперь эта дура сидит в её кресле, за её столом, которые стоили ей очень дорого. И, конечно, уже чувствует себя хозяйкой положения. Кэра фыркает про себя. Ну-ну. Посмотрим, как она запоёт, когда поймёт, что на самом деле значит быть секретарём Пинстрайпа. Это не просто «отвечать на звонки». Это быть между ним и всем остальным миром. И Тавна даже не представляет, что её ждет. ...Да при её ресурсах Кэра сидела бы уже на троне и держала бы этот замок под каблуком. Но эта дура уже всё потеряла, а у Кэры ещё всё впереди — она уже вылезала из такого днища, выгрызая себе путь наверх, что никому не уступит вершину. Кэра проходит очередной поворот в этом лабиринте коридоров АЭС, и в голове её прокручивается список возможных кандидатов. Рапорт дал ей потрясающую зацепку в виде двух подходящих идиотов как Джамп и Слим. Они знают всё о вчерашнем хаосе, к тому же болтливые и тупые. Если кто-то и мог разнести слух, то именно они — либо случайно, либо специально, чтобы поднять свой статус. Она почти улыбается, представляя, как вытрясет из них правду. Но сначала нужно найти их. А для этого — заглянуть к тому, кто знает, где они сейчас. Она почти доходит до двери, когда слышит голоса. Том говорит с кем-то. Кэра замирает на мгновение, а затем, повинуясь инстинкту, который помогал ей выживать долгие годы, прижимается к стене у косяка, входя в тень. — ...Я не понимаю, зачем ты это делаешь, — голос низкий, тягучий, с лёгкой хрипотцой. Она узнаёт его, один из капо — Кольт. — Я уже всё сказал, — голос Тома ровный, спокойный, почти скучающий. Он звучит так, будто говорит о погоде. — Меня всё устраивает. Реактор, работа, тишина. У меня нет желания возвращаться. — Ты не можешь вечно прятаться в этой конуре, — Кольт, кажется, не уступает. — Тебя ждут обязанности. Или ты забыл, кто ты на самом деле? Кэра задерживает дыхание. Это звучит так, будто они говорят о чём-то, что она не должна слышать. Она чувствует, как по спине пробегает холодок. — Я помню. Но я также помню, почему ушёл. — Голос Тома становится чуть жёстче. — Это не обсуждается. Я сказал своё слово. Секунда тишины. Кэра слышит, как Кольт вздыхает — тяжело, почти раздражённо. — Если передумаешь... то знаешь, где меня найти. Шаги Кольта приближаются к двери. Кэра едва успевает отпрянуть от косяка, сделать вид, что идёт мимо, и принять максимально безразличный вид. Дверь открывается, и Кольт выходит. Смотрит на неё равнодушно — как на пустое место. И проходит мимо, не сказав ни слова. Кэра переводит дыхание. В груди бьётся сердце. Этот разговор... он не был о работе. Это было что-то личное. Что-то, что она не должна знать. Она делает шаг вперёд, стучится в дверь. Через мгновение слышит ровное «Войдите». Том сидит за столом, и его лицо спокойно, как гладь воды. Он смотрит на Кэру без удивления, как будто знал, что она войдёт. — Кэра. — В его голосе не приветствие, а скорее вопрос. — Что привело тебя ко мне? — Я ищу Джампа и Слима, — говорит она прямо, без предисловий. — Мне нужно с ними поговорить. По поручению дона. Его взгляд становится чуть тяжелее, изучающим. Она чувствует, как он смотрит сквозь неё, видит больше, чем она хочет показывать. — Они вчера уехали в джунгли налаживать связь с аванпостом. По его поручению, — и затем в его голосе слышится едва уловимая усмешка. — Так что твой разговор с ними придётся отложить. Ложь рассыпалась. Она мысленно ругает себя. Надо было придумать что-то получше. Но теперь уже поздно. Она чувствует, как под его взглядом кожа под шерстью начинает гореть. И ненавидит это чувство — быть прозрачной, прочитанной. Она решает действовать напролом. — Я не могу ждать! — Тигрица делает шаг вперёд, положив руки на стол перед ним. — Никто до сих пор не ответил за базар о коме дока. Дай мне список всех, кого ты отправлял к доку в ту ночь. Я сама из них признание выбью... и дурь заодно. Том смотрит на неё с лёгкой, почти незаметной насмешкой. Его пальцы медленно складываются в замок на столе. — Ты серьёзно думаешь, что я храню подобный список? Или что буду его тебе показывать? — Да ладно, ты же собираешь все бумажки в замке. — Кэра не отступает. Она подаётся вперёд, опираясь ладонями о его стол, сокращая расстояние между ними. — Но если слух продолжит расползаться, это ударит по всем нам. В том числе и по тебе. Ты ведь не хочешь, чтобы Пинстрайп решил, что ты что-то скрываешь? Она блефует. Знает, что Том не боится Пинстрайпа. Но ей нужно, чтобы он хотя бы задумался. Главный инженер смотрит на неё с непроницаемым выражением. Потом медленно откидывается на спинку кресла и складывает руки на животе. — Боюсь, список тебе не поможет. Кэра смотрит на его невозмутимость и внутри закипает раздражение. — С чего бы это? — Потому что всех, кто в списке, отправились на задания. Кто-то в джунгли, кто-то на аванпосты, кто-то в долгосрочные патрули... у них есть навыки, которые могут пригодиться там. Глупо держать таких мутантов в замке, когда они могут... быть полезны на месте. Тигрица разочарованно вскидывает руки. — Ой, как удобно, — в её голосе сочится сарказм. — Прямо как по заказу. Вот только как видишь, это нихрена не помогло — трепло всё ещё в замке. Кэра видит, как его взгляд на секунду становится отсутствующим, будто он смотрит сквозь неё, в какую-то другую реальность, где уже знает ответ на вопрос, который она даже не задала. Тишина затягивается ровно настолько, чтобы она успела почувствовать себя неуютно. Затем он наклоняется вперёд и встречает её взгляд. В его глазах — спокойная, почти скучающая уверенность человека, который видит картину целиком, пока она разглядывает отдельные кусочки паззла. — Тогда для начала определи, кому выгоден этот слух больше всего. И ты найдёшь своего виновного. Кэра смотрит на него с подозрением. Она чувствует, что он знает больше, чем говорит. Но она также понимает, что если он решил не говорить прямо, то не сможет его заставить. — Ты знаешь, кто это? — Это не моё дело, — отвечает инженер, отводя внимание к бумагам на столе. — Я сделал всё возможное для обеспечения безопасности замка в ту ночь. Сейчас моя задача — не допустить дестабилизации реактора. Твоя — найти болтуна. Удачи. Он говорит это ровно, почти безразлично, и Кэра понимает: больше он не скажет ни слова. Она разворачивается и выходит, оставляя его за столом, среди схем и отчётов, которые для него важнее любых интриг. Кэра идёт по коридору, и её каблуки отдаются глухим эхом. Она сжимает кулаки, которые могли бы сейчас держать список, но Том так и не дал его ей. Но взамен дал нечто более ценное. Мысль, которая застревает в голове, как заноза: кому выгоден этот слух? Кому в приближенном круге, кто знает о коме, выгодно о ней растрепать? Капо? Пф-ф. Бруно просто не вписывается в её картину мира — слишком мрачный, слишком замкнутый, чтобы участвовать в интригах. Как и Блекджек, который по слухам к тому же настолько странный, что коллекционирует куклы Вуду и общается с духами джунглей. Но другие капо — это отдельная песня. У каждого из них свои тайны, амбиции и способы донести информацию. Кэра знала их. За год работы секретарём через её руки прошли все документы, жалобы и доносы. Она собирала всю доступную информацию. Это было её оружие. И она умела им пользоваться. Но были и те, кого она знала ближе. Гораздо ближе, чем можно было бы предположить по их формальным встречам в приёмной. Но она не любила вспоминать об этом. Трилби? Этот болтун способен проговориться о чём угодно, но не о том, что может угрожать его шкуре. Он любит жизнь, деньги и свою работу. Слух о Кортексе — это не его уровень глупости. Он бы растрепал, что у кого-то из мафии роман с персоналом, но не это. Его бывший солдат — Фарт? Как и Трилби, он явно любит понтоваться, но чтобы занять свое место в иерархии. А оно у него шаткое и незавидное. Но она также знает, что Фарт не идиот. Он может быть дерзким, но не станет рисковать тем, ради чего так рвал жопу. А может, сам Том? Она знает, что его отношения с Пинстрайпом, мягко говоря, не фонтан. Но не знает по какой причине. Наверное, то же, что и всегда в их «кружке по интересам» — обычное писькомерие. Но он слишком занят своим реактором и создал настолько кропотливую легенду, что самому разрушать её слухом было бы, как минимум, тупо. Но только что она слышала, как Кольт предлагал ему «вернуться». Куда? В какую-то другую жизнь, о которой она ничего не знает. И Том отказался. Сказал, что его всё устраивает. Но зачем Кольт вообще приходил? Искал себе союзников или просто давал дружеский совет? Она не уверена. Но если он решит, что Пинстрайп слаб, то может начать действовать в своих интересах. С другой стороны — он слишком умен, чтобы делать это так топорно. Слух — это не его метод. И почему она так уверена, что это кто-то из капо или мафии? Они не единственные подозреваемые. Врачи — самые осведомлённые мутанты в замке. Они знают всё о Кортексе: его состояние, прогнозы и шансы. Но... зачем им это? Им невыгодно раскрывать правду. Они служат тому, кто платит. А платит сейчас Пинстрайп. Если они проболтаются, они потеряют работу, а может быть, и голову. А может, всё гораздо проще? Кто-то из персонала, кто увидел то, что не следовало бы. Просто оказался в нужное время и в нужном месте. Кэра вздыхает. Голова начинает болеть от этих мыслей. Но она должна быть умнее. Должна найти это трепло быстрее, чем кто-либо другой.

***

Рабочий день в приёмной оказался не просто насыщенным, а самым настоящим адом. Тавна поняла это примерно на десятой минуте, когда телефон зазвонил в третий раз, дверь открылась в четвёртый, а она всё ещё не понимала куда ей записывать имена посетителей, которые заходили в кабинет без всякого приглашения и представления. Её присутствие, как «наряд» не остались незамеченным. Блузка, которая так и норовила расстегнуться на лишнюю пуговицу создавала образ, который, мягко скажем, не вписывался в строгий дресс-код. Каждый, кто входил, бросал на неё короткий взгляд — кто-то с лёгким удивлением, кто-то с одобрительной усмешкой, а кто-то с откровенным осуждением. Она старалась не обращать внимания, но чувствовала себя так, будто на ней написано «Я сбежала из дома терпимости». Примерно через час из кабинета вышел Пинстрайп и закрыл свою дверь на ключ. Сегодня он выглядел по-другому: уложил волосы гелем, надел двубортный белый костюм, белую рубашку и чёрный галстук. Но у неё было мало времени рассмотреть — он даже не взглянув в её сторону, покинул приемную. Тавна начала ещё больше убеждаться в догадке, что её сюда поставила Кэра просто по своей прихоти. И каждый норовил спросить где Кэра и что подруга генерала, да ещё и героиня делает в приёмной. Тавна с улыбкой отвечала, что заменяет секретаря на выходных, и что ей и правда сказали, что героинь сажают работать за телефон. Большинство посмеивались над шуткой, другие недоумевали. Когда Пинстрайп не возвращался уже тридцать минут, телефон просто разрывался от вопросов о местонахождении и точном времени возвращения директора. Помощница четно отвечала, что директор ушёл, ничего не сообщив. На неё вылили ушат раздражений и претензий, что она обязана знать его расписание. Тавна подумала, что даже у неё раньше было расписание, а уж у директора АЭС оно и подавно должно быть. Но опять же, не знала где его посмотреть. Один из них просил передать, чтобы дон ему перезвонил. Тавна спросила имя и перепутала его. На том конце повисла долгая, ледяная тишина, после которой мужской голос с насмешкой переспросил: «Ригби? Я тебе что, блять, какая-то мультяшка?! Я — Трилби! Ну-ну, передай дону, что я запомню!». Тавна покраснела до кончиков ушей и записала «Трилби. Перезвонить.» В приёмную заходит чёрный кускус в жёлтой рубашке и джинсах, мужчина — из тех, кто не представляется. Он кладет перед Тавной бумагу и тыкает пальцем в резолюцию: — Документ висит уже два дня. Исполнитель — Рэй. Но его внезапно отправили чинить аванпост. Пусть перепишет на Кубита. Без подписи директора склад не выдаст оборудование. А у нас реактор... Тавна смотрит на документ, затем на его пушистую, широкую морду — усталую, раздражённую, без капли сочувствия к ней. — Директора нет. — Так найди! — рявкает он. Секретарша открывает рот, чтобы сказать: «Я не знаю, где он». Но тот уже уходит, оставив документ на столе. Она смотрит на резолюцию, прикрепленную к документу. Там нет имен, лишь названия отделов: Реакторный цех, Турбинный цех, Химический цех, Цех тепловой автоматики и измерений, Электроцех, Отдел радиационной безопасности, Биоинженерный отдел, Охрана и безопасность, Складской сектор, Транспортный отдел. Голова идёт кругом от масштабов станции. Красная галочка стоит напротив «Химического цеха», а значит, как ей подсказывает логика, Рэй оттуда. Но она не знает где работает Кубит. Поэтому берет карандаш и пишет в правом нижнем углу резолюции, где свободное место: «Пожалуйста, смените исполнителя на Кубита». Телефон наконец-то замолчал. Тавна выдыхает и смотрит на стол. Бардак Кэры лежит перед ней, как зона бедствия: бумаги, папки, стикеры, пустые грязные кружки, степлеры без скоб. Она не знает, где искать расписание. Но сидеть и ждать следующего звонка, чтобы снова ответить «я не знаю» — невыносимо. Она начинает разбирать завалы. Бухгалтерские отчёты — в одну стопку. Технические сводки — в другую. Стикеры с непонятными сокращениями — отдельно, на угол стола, потому что выбросить страшно, а понять невозможно. Пустые чашки — в боковую комнату. Степлер и скобы — наконец-то вместе. Под грудой бумаг, на самом дне, оказывается ежедневник. Кожаная обложка, потёртая на уголках. Она открывает на сегодняшнем дне. «09:00 — 10:00 совещание (важные шишки опять будут делать вид, что работают), 10:15 — встреча с бухгалтером (Гросс, не дай ему сесть тебе на шею), 12:00 — напомнить Пинстрайпу про обход (забудет же, как всегда)...13:00...». К горлу подступает глухая, бессильная злость на Кэру, на себя, на это утро. Можно было просто оставить записку. Можно было сказать: «Вот блокнот, здесь всё написано». Но Кэра не сказала. А она не спросила. И теперь расхлёбывает. Примерно через сорок минут возвращается Пинстрайп. Мрачный, задумчивый, даже не взглянув в её сторону, скрывается в кабинете. Она ждёт звонка-вызова, но его нет. Непонятно, что у него в голове и что от него ждать. Но по расписанию директор ждёт бухгалтера. В приёмную заходит, точнее лучше даже сказать вплывает, седеющий хоботноголовый кускус, неестественно разжиревший до размеров небольшого дивана для вида, который в природе умещается на ладони. Его оплывшее туловище лениво перемещается через приёмную — он не идёт, а будто перетекает с места на место, занимая собой слишком много пространства. Но в его грузности нет небрежности — наоборот, он носит её с достоинством. Безупречно сидящий костюм-тройка тёмно-серого цвета, начищенные туфли, никаких лишних складок. От него пахнет хорошим табаком и дорогим одеколоном — тем самым, который кричит: «Я стою больше, чем ты зарабатываешь за месяц». Маленькие глазки прячутся в складках кожи и не выражают ничего, кроме лёгкой, вежливой скуки. Он осматривает приёмную, как аудитор, который уже нашёл недостачу, но пока не сказал где. Пока не останавливается у стойки и смотрит на Тавну так, будто она — предмет мебели, который поставили не на то место. — А где киса? — голос у него хриплый, с одышкой. Тавне понадобилось пару секунд, прежде чем понять о ком он. — Кэра... взяла выходной. Я заменяю. — А я смотрю, ты подготовилась. — Его губы растягиваются в подобии влажной, ленивой усмешки. Маленькие глазки застревает где-то в районе пуговицы, которая вот-вот расстегнётся. — Сразу видно: знаешь, чем брать. Слушай, а ты только документы подаёшь или... полный пакет услуг? А то у меня скоро квартальный отчёт. Нервы, сама понимаешь. Может, поможешь старику расслабиться? У Тавны внутри всё сжимается от брезгливости. Он смотрит на неё так, будто она строчка в меню. И самое мерзкое — не угрожает, а просто предлагает, как будто это нормально, будто она сама напросилась. Она чувствует как лицо горит под шерстью. — У меня только одна услуга, — говорит она, открывая журнал. Голос чуть выше, чем ей хотелось бы. — Записать ваше посещение... к директору. Она видит, как в его маленьких глазках мелькает нечто похожее на пересчёт. Будто только что занёс её в графу «можно не принимать всерьёз», а теперь вынужден сделать пометку на полях. — Ну-ну. Записывай. Гросс. Бухгалтер. Он ждёт, пока она внесёт его имя в журнал, — стоит над душой, заполняя приёмную запахом табака и одеколона. Потом, не спрашивая разрешения, проходит к двери кабинета. И уже взявшись за ручку, оборачивается: — Киса обычно предлагала кофе. А ты... понятно. Из гордых. Не зазнавайся тут, малышка. Насколько Тавна знает Кэру, та подала бы ему разве что степлер... прямо в голову. И честно говоря, ей тоже хочется это сделать. Но она тут же отдергивает себя от этой мысли. Однажды она уже взяла в руку то, что не следовало... и этого больше не повторится. Она не хочет снова становиться... той. Но ей не оставляют времени для мыслей — все, кто искал директора уже не ждут и звонят снова. Кто-то просто хочет убедиться, прежде чем пробежать пол станции за его подписью, а кто-то просит связать с ним. К своему стыду, Тавна не понимала как это делать. Она чувствовала себя сапером на минном поле, нажимая кнопки наугад в надежде попасть на нужную. Разумеется, они перезванивали и злились на сорванный звонок. Кто-то просто не выдерживал и приходил сам, бросая на неё беглые взгляды, которые Тавна могла считать как «Ну, и кого вы взяли», от которых ей хотелось просто сбежать и никогда здесь больше не появляться. Неожиданно в приёмную влетает запыхавшийся сотрудник — молодой вомбат, взъерошенный, едва достающий до стойки, что Тавне приходиться привстать и заглянуть за край. Бросает папку на стол так, будто она жжёт ему пальцы. — Доклад о давлении в ГЦН, — выпаливает он. — Я не успел к совещанию. Если я сейчас к нему зайду — он мне башку открутит. Передай ему. Срочно. — Я передам, — она тянется к папке и кладет на край стола, чтобы не потерять. От вомбата уже след простыл. Телефон звонит в очередной раз. Она случайно ткнула на громкую связь, и низкий угрожающий голос — разнёсся по всей приёмной: «Скажи дону, что я жду ответа. Быстро!». Тавна краснеет, зажимает трубку. Слышно, как кто-то за спиной берёт что-то со стола — но в трубке орёт разгневанный голос, и она не может отвлечься. «Извините, я переключу», — бормочет она в который раз, с трудом вспоминая какая кнопка делает это обратно. Но когда оборачивается, папки «ГЦН» на краю стола нет. В приёмной пусто. Только дверь медленно закрывается за кем-то, кого она не успела разглядеть. Тавна резко вскакивает со стула в надежде догнать и забрать документ, но охрана на выходе, конечно же, перекрывает ей путь. И слушать про какой-то там доклад ничего не хочет. И некого отправить — в приёмной пусто. Как и внутри лишь глухая, ватная пустота. Она сделала всё правильно и всё равно проиграла. Положила папку отдельно — её унесли. Хотела не забыть, а забыла спросить имя вомбата. Она смотрит на свои руки. Те самые, что держали камень. Те самые, что только что пытались удержать хоть что-то. И не смогли. Но телефон звонит снова, возвращая её к работе. — Приёмная АЭС. — Завод, третий цех, — голос в трубке звучит так, будто его обладатель уже потерял терпение до того, как набрал номер. — Дай Пинстрайпа. У нас линия встаёт, нам нужно увеличить подачу энергии. Срочно. Она знает о заводе только по слухам: говорят, там круглосуточно гудят станки, собирают оружие, доспехи, все эти адские машины, которые Кортекс плодит в своих чертежах — всё, что должно будет покорить мир. Мутанты-рабочие не поднимают головы от конвейера. Даже когда Кортекс в коме. — Соединяю. Нажимает кнопку. На том конце что-то щёлкает и переходит на короткий гудок. Она не понимает, отключила их, или они бросили трубку сами. Скорее второе. Ладно. Ничего. Сейчас перезвонят. Она кладёт трубку и смотрит на телефон так, будто он сейчас укусит. Не перезванивают. Она успевает принять ещё одного посетителя — какого-то сотрудника из транспортного отдела, который молча кладёт на стол накладную и так же молча уходит, как телефон взрывается снова. — Какого хрена?! — орёт в трубке тот же голос. — Ты куда меня перевела?! В кадры?! Третий цех стоит, а ты меня с какой-то бабой соединила! Ты вообще кто такая?! Где Кэра?! Он орёт так, что телефон вибрирует в её руке. Она пытается вставить слово, но тот не слушает, а требует директора, Кэру, требует, чтобы она никогда больше не прикасалась к телефону, нецензурно проходится по её интеллектуальным способностям. Она наконец нашаривает нужную кнопку и соединяет. Бросает трубку. К горлу подступает ком. Не из-за скандалиста, а из-за всего сразу. Глаза щиплет. Она резко встаёт и убегает в боковую комнату. Захлопывает дверь и прижимается к ней спиной. Здесь тихо, темно, лишь гул вентиляция под потолком. Она часто дышит, прижимая ладони к лицу. Поначалу ей больно, поначалу глаза будто ест кислотой, и бешено жгутся непрошеные слёзы. Они текут — горячие, злые, беспомощные. Она давится ими, зажимая рот рукой. Три дня назад она сидела в башне. Читала книги. Боялась Кортекса — но хотя бы понимала, чего бояться. А теперь... она «героиня», которая не может соединить два провода. Потеряла папку. Сидит в чужой блузке и чувствует себя выставленной на посмешище. Ударила человека камнем по голове и теперь не знает, кто она — жертва, чудовище или просто дура. В то время как Крэш в лазарете... по её вине, и она даже не знает, жив ли он ещё. Лечат ли его, или он просто лежит там один, пока она тут воюет с телефоном и теряет папки. Она обещала его защитить — и вот чем это обернулось. На столике у стены стоит кофемашина. Старая, потёртая, но рабочая. Тавна подходит к ней, просто чтобы чем-то занять руки, пока слезы продолжают бесконтрольно течь. Просто, чтобы переварить всё. Просто, чтобы нашлась причина, задержаться здесь подольше. Десять минут ищет, куда заливается вода. Откидная крышка находится там, где она меньше всего ожидала — сзади, под хитрым пазом. Затем квест с капсулами. Она вскрывает коробку, нюхает одну (пахнет божественно — ванилью и чем-то ещё, почти забытым) и пытается вставить её в отверстие для отработанных. Капсула с глухим стуком проваливается в недра машины. Тавна тяжело выдыхает. Конечно. Ну конечно. Трясёт машину, как копилку, пока капсула не выпадает в поддон для капель. Со второй попытки попадает в нужный паз. Из носика льётся идеальная сливочная пенка. Аромат ванили заполняет комнатку. Первый глоток обжигает, теплом растекаясь по груди. Маленькая, глупая, но победа. Смахивает пальцами последние слезы, садится на край стола, греет ладони о кружку. Ей становится гораздо легче, и даже на сердце уже не так тяжело. Она найдёт выход. Также как и нашла его в комнате Крэша, в кабинете Тома, а затем и в кабинете Пинстрайпа... ...и тут — мысль. Сначала робкая, почти незаметная. А потом всё более настойчивая. Сотрудники спрашивали, что она делает в приёмной, если она героиня. Они действительно так думают. Верят, что она спасла Кортекса. Тавна замирает, не донеся кружку до губ. Если она героиня — её нельзя просто убрать. Её исчезновение заметят. Пинстрайп не сможет её тронуть, потому что если он тронет спасительницу доктора, то станет злодеем в глазах всего замка. Она чувствует, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое: надежда. Не та, что была раньше — отчаянная, липкая. А новая, хрупкая, но живая. И теперь кофе кажется вкусом маленькой личной победы. Тавна почти улыбается. Почти верит в это. Сейчас она допьет и войдет в его кабинет. Посмотрит прямо в его наглые глаза и уверенно заявит: «Я выхожу из игры». Но где-то глубоко, под этой новой, тёплой надеждой, шевелится холодное, липкое сомнение: А если это не сработает? Если он просто... покажет запись? Если все увидят, как она бьет Кортекса, то будет не просто бойкот, а самый настоящий самосуд. Но если Пинстрайп сам пустил этот слух, то зачем? Зачем он сделал её героиней, если это связывает ему руки? Она не знает ответа. Но понимает: легенда — это не только ловушка, но и щит. Даже если она не может выйти из игры, то может использовать это. Как? Пока не знает. Но это лучше, чем ничего. Нужно только найти способ добраться до записи в его столе. И отчего-то сейчас в ней находятся силы, чтобы всё это перетерпеть, и в какой-то момент открывается второе дыхание. Скорее, впрочем, даже первое. Она ставит пустую кружку на столик. Тщательно вытирает лицо краем рукава, проверяет в отражении кофемашины, не красные ли у нее глаза. Красные. Но с этим уже ничего не поделаешь. Она открывает дверь, возвращается в приёмную — и застывает. Видит того, кого меньше всего ожидала увидеть. Он стоит у её стола, заложив руки за спину — те самые, что спокойно лежали на столе, когда она сидела перед ним в наручниках, напряженно держали телефон и держали ключ от её свободы. Перед ним на столе стопка бумаг. Он ждёт. И судя по тому, как он переводит взгляд на её лицо — заплаканное, как бы она ни старалась это скрыть, — понимает: она была там не просто так. Её дыхание перехватывает от странной, почти болезненной неловкости. И когда Том смотрит на неё не как на преступницу, героиню или девушку лёгкого поведения, а просто как на девушку, которого он не ожидал увидеть её здесь в таком состоянии, — она чувствует, как её пальцы сами собой тянутся к воротнику блузки. Поправляют его, прикрывая вырез. Она не знает, зачем это делает. Просто тело реагирует раньше, чем разум. Как будто её застаёт отец, а она в неподобающем виде. — Вы...? Тавна не знает, что ответить. Слова застревают в горле, прямо как тогда, в его кабинете. — Я... тут временно... Заменяю секретаря на пару дней. — Её голос звучит почти как вопрос. В его взгляде слишком много всего: и узнавание, и настороженность, и что-то похожее на усталое принятие. — Вижу, — он кивает. И после паузы, уже мягче: — Документы. Пинстрайп ждёт. Несмотря на спокойные слова Тавна всё чувствует, как воздух в приёмной становится плотнее. Он уже почти уходит; тот единственный, кто мог бы дать ей ответы. Она не знает, можно ли ему доверять, но он был к ней добрее, чем мог бы, и она видит в этом шанс. Он уже поворачивается к выходу, когда она не выдерживает: — Пожалуйста, подождите, — бандикут подаётся к нему, почти не контролируя себя. — Я знаю, что не смею спрашивать. Но пожалуйста... скажите... Она видит, как его плечи слегка напрягаются. Он знает, что она окликнула его не просто так. Медленно поворачивается и в его глазах — усталое разрешение. — ...Что с Крэшем? Его лечат? Допрашивают? — Тавна запинается, чувствуя, как горло сжимается. — ...Пытают? Его рука уже лежит на ручке, но не открывает. Стоит так — неподвижно, словно решая, стоит ли отвечать, или лучше просто уйти, оставив её в тишине её же страхов. — Он жив, — говорит он, не оборачиваясь. Голос ровный, почти безразличный, но Тавна слышит в нём что-то — усилие, с которым он подбирает слова. — Ему не причиняют вреда. Пока. Слово «пока» точно копившаяся молния в туче. — Что значит — «пока»? Том медленно поворачивается. В его взгляде — усталость, смешанная с чем-то, что она не может прочитать. Он смотрит на неё так, будто взвешивает слова, прежде чем выпустить их. — Кортекс был единственным, кто вкладывал в него значение как в генерала. Как в… что-то большее, чем просто оружие. Пинстрайп видит только оружие. И оружие должно быть эффективным. Или от него избавляются. Она понимала, что Кортекс мог создать впечатление заботы о Крэше у других, но она услышала из уст безумного ученого ровно противоположное. И теперь носит это знание в себе, не в силах признаться, как и во многих других вещах. Она смотрит на Тома и холод сковывает внутри почти мгновенно. Она уже думала об этом утром. Но одно дело — воображать, и совсем другое — услышать подтверждение из уст того, кто знает. Вчера она заключила сделку с получеловеком, который не собирался её выполнять. Она предложила ему себя в обмен на безопасность Крэша и Брио. А он просто взял её предложение, потому что это было удобно, но не собирался держать слово. Даже легенда его не остановит. Тавна уже знает, что он может организовать всё так, что окажется невиновным. Она хочет спросить: «Почему вы мне это говорите?». Но не спрашивает. Потому что боится, что ответ разрушит ту тонкую, хрупкую надежду, которую она только что получила. Она хотела бы верить, что это просто доброта. Что он не часть игры. Что сказал это, потому что... просто так. Но она слишком хорошо знает этот мир, чтобы верить в случайности. Дверь приёмной распахивается. Влетает запыхавшийся потору — немолодой, в заляпанном халате, с папкой в руке. — Это ваше, — выпаливает он, передавая папку. — Я случайно прихватил вместе со своими папками. Там помечено «срочно», а я только сейчас глянул. Извините. — Спасибо, — облегченно выдыхает Тавна, переводя взгляд на папку в руках. «ГЦН». Та самая. Нашлась. Когда она поднимает глаза, чтобы попрощаться — никого уже нет. Дверь закрывается с тихим металлическим щелчком. Том ушёл, воспользовавшись моментом. Она не знает, что это было — предупреждение, совет или ловушка. Но одно знает точно: он сказал ей правду. И это единственное, что имеет значение. Она возвращается к столу и берёт стопку документов — папка с докладом о давлении в ГЦН кладет сверху. Кэра предупреждала: «Не заходи к нему, пока не позовёт». И Пинстрайп не зовёт. Уже почти час как вернулся и ни звука. Может, ждёт, что она сама догадается. Может, проверяет... или ему просто всё равно. Тавна стоит перед дверью и чувствует, как старые инстинкты сковывают ноги: не высовывайся, не привлекай внимания, жди разрешения. Она делала так месяцами — в башне, в лабораториях, в коридорах замка. Ждала, пока позовут, позволят говорить, разрешат жить. Хватит. Она больше не в башне. И он — не Кортекс. Но она не может ждать вечно. Если и дальше будет сидеть и ждать звонка — станет только хуже. Она поднимает руку — и стучит. Два коротких удара. Тишина настолько долгая, что заставляет её понервничать. Затем голос — ровный, безразличный: — Войдите. Кабинет встречает её тем же запахом — дорогого дерева и табака. Зелёный свет за окном пульсирует, как сердце замка. Будто он снова ждет её для допроса. Но сегодня испарилась эта лихорадочная энергия, оставляя после себя напряженное ожидание, точно у хищника перед прыжком. Даже запах другой. Пахнет дорогой сухой древесиной, будто он стоял посреди антикварного кабинета, и едва уловимым дымом дорогой сигары, уже потухшей несколько часов назад. Но главное — в глубине нот чувствуется холодный, металлический оттенок. Так пахнет начищенный до блеска ствол, который только что вынули из кобуры. Это запах получеловека, который привык, чтобы ему подчиняются. Её руки, сжимающие документы, неуютно, напряженно деревенеют. Помощница заставляет себя дойти до стола. — Документы на подпись. — Она кладёт стопку на край стола, стараясь не приближаться слишком близко. — Сверху доклад о давлении в ГЦН и бумаги от мистера Томаса. Он просил передать. И отступает на шаг. Его взгляд скользит по её лицу, чуть задерживается на покрасневших глазах — и уходит вниз, будто он ничего не заметил. Он открывает папку, бегло пробегает глазами по докладу и... вдруг резкий выдох, в котором часы раздражения сжаты в один звук. Тавна невольно вздрагивает. Пинстрайп снимает трубку, набирает короткий номер, оставляя её в напряженном ожидании. — Давление в ГЦН. Доложите. — Директор слушает, глядя куда-то на дверь за её плечом. — Держать. Я сказал — держать. Если уйдёт в разнос, я тебя лично в реактор спущу. Он бросает трубку, и наконец замечает, как она держится слишком скованно, словно ожидая удара в любой момент, и дожидается: — Доклад о давлении в ГЦН помечен час назад. Ти понимаешь, что реактор чуть не ушёл в разнос, пока эта бумага валялась у тебя на столе? Час, la madre que te parió! Она знала, что он это скажет, но всё равно вздрогнула. Она положила папку на край стола, чтобы не потерять. Отвернулась на минуту — и папка исчезла. Дурацкая, нелепая случайность, которая чуть не стоила им всем жизни. Её унесли, а потом вернули — но слишком поздно. Легче от этого не становится. Она могла угробить их всех, просто потому, что её бросили одну, а она не справилась. Помощница могла бы оправдаться: «Я не теряла, её случайно унесли». Но что бы это изменило? Он бы только посмотрел на неё своим фирменным взглядом и спросил: «Ты упустила из вида важный доклад?!». И был бы прав. — Кэр-ра би уже зашла, наорала и принесла би мне десять папок с пометками на полях. Ти же... просто сидишь и сверкаешь вирезом, как в чёртовом стриптиз-клубе! — Я могу исправиться. — Спешно отвечает бандикут. — Просто скажите, что нужно сделать. — Нужно думать, — он тычет пальцем в висок. — Хотя, судя по твоим последним решениям... — он делает паузу, и его губы кривятся в гадкой усмешке, — ...у тебя с этим проблеми. — Что вы имеете в виду? Она ждёт продолжения про доклад, телефон, за пропуск наглых сотрудников в его кабинет. Она уже готова принять это — да, провалилась, да, не справилась. Пусть добивает. — Ну, знаешь... — Дон смотрит на неё уже не как на проблему, а как на загадку, которую пытается разгадать. — Когда ти решила, что самый умний способ пр-роявить себя — это пришить дока камнем. И если это лучшее, что ти могла сделать, то у тебя, видимо, либо пр-роблеми с головой, либо с фантазией. Перед глазами снова — Кортекс. Смотрящий на Брио с высоты своего надутого величия, распаленный, на секунду потерявший бдительность. И тяжелый, грязный камень в её руке, уже тогда липкий от пота. Она почти ощутила обжигающий вдох свободы, как снова... клетка, допросы, угрозы. Тавна зажмуривается на пару секунд и сглатывает, загоняя образ обратно. С горячей болью в сердце она заставляет себя больше не отводить взгляд. — Может быть, у меня действительно проблемы с головой, — она горько усмехается с усталым принятием. — Но, насколько я помню, именно благодаря этой голове я сейчас стою здесь и разговариваю с вами, а не заперта в темнице. Так что, наверное, не всё так плохо. Бандикут почти не верит, что сказала это вслух. Старая Тавна бы промолчала или уже начала бы просить прощения. Но сейчас вместо неё только эта — уставшая и взявшая тогда в руку камень. Она продолжает смотреть на него — не вызывающе, но и не униженно. Пинстрайп на мгновение задерживает на ней взгляд — как будто видит в ней что-то новое, что-то, чего не замечал раньше. Потору не отвечает сразу, и в этой паузе она чувствует, что он изучает её. — Пр-ровела утро с Кэр-рой и уже кусаешься? Забавно. — Снисходительно усмехается он, словно услышал шипение от котёнка. — Но ти не понимаешь одного: ти здесь не благодаря своей светлой головке, а только потому, что я решил, что от тебя будет больше пр-рофита на воле, чем в темнице. И если ти не хочешь сгнить там — тебе нужно оставаться мне полезной. И не создавать пр-роблем. Ни себе, ни твоему др-ружку. ¿Claro? При упоминании возлюбленного её решимость рассыпается. Она снова чувствует себя так, как чувствовала себя в башне — маленькой, никчёмной, запертой в клетке. Хочется заявить, что она больше не будет его марионеткой. Но если сопротивление будет стоить ей жизни Крэша — она не готова платить такую цену. Пока у Пинстрайпа хранится запись с её самым страшным грехом, она будет делать то, что он скажет: — Я буду полезной. Она замолкает на секунду, пока её взгляд невольно скользит по его столу — по папкам, бумагам, хаосу, который там царит. Всё, что Кэра предупреждала не трогать. Но в эту секунду это кажется шансом. — Я... я... могу... привести ваш стол в порядок, — осторожно проговаривает она, стараясь, чтобы это прозвучало не как осуждение, а как предложение. — Если хотите. Она смотрит на него, стараясь не выдать своего волнения. Маленький неподкупный свидетель, ключ из её клетки — всё это лежит в ящике его стола. Теперь его ответ — всё, что сейчас имеет значение. Его взгляд медленно опускается к её рукам, которые она нервно сцепила перед собой, — и дон саркастично хмыкает. — Пор-рядок она наведёт. Пор-рядок в пр-риёмной наведи. Освой две кнопки на телефоне. И чтоби следующий доклад бил у меня на столе ср-разу же, как его пр-ринесут. Попытка провалилась. Линза остаётся в ящике, а она — по ту сторону стола, как и прежде. Он не дал ей ни шанса. И она не знает, когда появится следующий. — Я поняла, — говорит она ровно, стараясь не выдать разочарования. — Я... ещё кое-что... Звонил Ригби. Просил перезвонить. Пинстрайп смотрит на неё сначала с недоумением, потом с чем-то похожим на недоверчивый прищур. — Ригби? Какой ещё Ригби? Тавна открывает рот и закрывает обратно. Этого она не ожидала. Пинстрайп его не знает? Но как тогда она объяснит ему про мутанта, про которого сама ничего не знает? Пинстрайп тоже молчит. Потом вдруг негромко хмыкает с явным проблеском понимания. — Это не Тр-рилби, случайно? — Да. Трилби. Я... я перепутала. Извините. Он откидывается в кресле и смотрит на неё с ленивой, почти снисходительной усмешкой. — Так его ещё никто не називал. Он, должно быть, в яр-рости. — Он качает головой и тянется к телефону. В короткой заминке смотрит на Тавну, и в его глазах мелькает что-то, что сложно прочитать. Не злость и даже не насмешка. Что-то глубже. Как будто он знает шутку, которую она никогда не поймёт... — Ладно. Иди. Пер-резвоню ему, пока он не объявил войну из-за оскорбления чести. — Ещё кое-что, — быстро вставляет помощница. — По расписанию у вас обход в полдень. Трубка в его руке так и не касается уха. Секунду, всего на секунду, на его лице мелькает что-то похожее на удивление. — Надо же. Всё-таки посмотрела расписание. Может, ещё и работать начнёшь? Тавна хмурится в ответ на его сарказм. Он не знает сколько усилий ей стоило не развалить приёмную, и самой не развалиться заодно. Но она напомнила ему про обход, про который он очевидно забыл. А значит, она уже не просто «сверкает вырезом». Но решает ничего не говорить и поворачивается к двери. Слышит, как дон набирает номер — короткие гудки, потом его голос: «Слишал, у тебя новое имя. Ригби. Мне нравится. — Короткая пауза. — Нет, на чемпиона по регби ты не тянешь, не обольщайся. Ладно, ладно, не кипятись...». Дверь закрывается, обрывая разговор. Тавна прислоняется к ней спиной. Сердце колотится. Ладони влажные. И несмотря на это ощущает странное, почти неуловимое чувство — она справилась. Не с линзой. Но с ним. Она вошла в его кабинет, получила разнос, попыталась что-то сделать и вышла на своих ногах. И всё же, когда адреналин спадает и сердце перестаёт колотиться о рёбра, её накрывает другое: она ничего не сказала в защиту Крэша. Она сжимает кулаки от бессилия, потому что понимает, что бы она ни сказала, это ничего не изменит. Пинстрайпу плевать на Крэша. Единственный способ его защитить — быть полезной. И она попробовала. Получилось не очень. Но она всё ещё здесь.

***

Кэра ходила по замку, как охотничья собака, вынюхивая следы. Когда-то здесь бродили лаборанты-клоны — безликие, одинаковые, послушные. Они молча и беспрекословно выполняли любые приказы, не задавая вопросов. Но теперь их становится меньше, а на их местах всё чаще появляются потору в чёрной форме — живые, грубые, с оружием, которое они носят так, будто оно стало продолжением их рук. Она разговаривала с рабочими, с охраной, с теми, кто работал в ночную смену. Везде — одна и та же картина. Мутанты отводили взгляд, пожимали плечами, говорили «я ничего не знаю», «я слышал, но не помню от кого», «это просто слух, вы же понимаете». Ни имён, ни конкретных деталей, ни свидетелей. Ничего. Как будто слух родился сам собой, из воздуха, из коллективного страха, который витал над замком после той ночи. Но в каждом разговоре она оставляла свою нить. Осторожно, как бы между делом, как будто это не имело значения: «Слышала, доктор сам спланировал это время для «глубокой регенерации», — говорила она, поправляя воротник или отводя взгляд к двери. — Говорят, он хотел проверить, как замок работает без него. Чтобы посмотреть, кто способен сохранить порядок». Реакция была разной. Кто-то пожимал плечами, не придавая значения. Кто-то настораживался, будто услышал что-то, что не должен был знать. А кто-то — и это было самым важным — слишком остро реагировал. Слишком быстро переводил тему. Слишком резко менял выражение лица. Этих она запоминала. Отмечала про себя. Она проходила мимо столовой, где обедала смена. Там тише, чем обычно. Нет обычного шума, смеха, звона посуды. Только приглушённые голоса и взгляды, которые на мгновение задерживались на ней, а затем отводили в сторону. Она остановилась у входа, делая вид, что ждёт кого-то. Двое рабочих переглянулись, но замолчали. Она подошла ближе, наклоняясь к ним, и бросила небрежно: — Приятного аппетита... Вы уже слышали новость о Кортексе? Лично я слышала, что кто-то из врачей сказал, что Кортекс сам выбрал время для проверки. Говорят, он хотел увидеть, кто на самом деле ему верен. Один из них нахмурился, но промолчал. Второй кивнул — коротко, почти незаметно. И Кэра поняла: они уже слышали эту версию. Или, по крайней мере, готовы были поверить. В коридоре, ведущем к складам, она замечает, что на стенах исчезли привычные таблички с расписанием смен. Вместо них — объявления наспех написанные от руки: «ВНИМАНИЕ! Усиление охраны складов. Посторонним вход воспрещён». Никаких подписей, никаких печатей. Это неофициально. Но это значит, что Пинстрайп уже начал перекрывать доступ к ресурсам. Она сворачивает в боковой коридор, и её останавливает шум. Двое охранников тащат какого-то потору — он дёргается, смеётся, глаза стеклянные, зрачки расширены. Его руки трясутся, и он что-то бормочет про «Калабулу» и «машинных эльфов». Кэра отступает к стене, пропуская их. Она знает, что это такое — кто-то раздобыл химикаты со склада. Наверное, продал как «дурь». Она слышала, что такое случалось и раньше, но теперь это происходит чаще. И охрана ловит их, как крыс. Она подошла к двум потору, перебирающих ящики с запчастями, но без обычного рвения. Один из них посмотрел на неё с таким выражением, будто уже знает, что она ищет, и хочет сказать ей что-то, но не решается. — Этот придурок не удержался, чтобы не влипнуть в какое-нибудь дерьмо... Таких слабаков отсеивают во время проверки. Что? Не понимаете о чем я? Я слышала от врачей, что доктор сам всё спланировал. Он проверяет, как мы проявим себя на время его... глубокого омоложения. Потору моргнул, потом быстро отвернулся, делая вид, что занят. Но в его взгляде мелькнуло что-то — понимание? Страх? Кэра запомнила его лицо. В комнате отдыха охраны — тишина. Обычно там всегда кто-то есть: спят, играют в карты, обсуждают дежурства. Сейчас — пусто. Только один сумчатый барсук сидит в углу и читает какую-то книгу. Да и тот не дал ничего полезного. Но и здесь она распространила слух. К вечеру она поняла, что это не просто болтовня, а система. Кто-то запустил слух, но сделал это так аккуратно, что ни один кончик не торчал. Каждый раз, когда она пыталась ухватиться за ниточку, она обрывалась в пустоте. И это пугало её больше, чем если бы она нашла виноватого сразу. Потому что это означало, что тот, кто это сделал, умеет заметать следы. И умеет это делать лучше, чем она. Чем дальше она уходила в замок, тем воздух становится холоднее. Коридоры, где раньше горели все лампы, теперь освещены только через одну. Станция экономит электричество, перераспределяя его в более важные зоны. Она чувствует это на себе: пространство сжимается, становится темнее и опаснее, как будто сам замок медленно умирает, выключая одну за другой свои системы жизнеобеспечения. Она слышит шум вдали — кто-то бежит, кричит, потом слышен звук удара. Кэра замедляет шаг и заворачивает за угол. Там, в коридоре, два охранника хватают кволла-подростка, который выглядит потерянным и испуганным. Он отбивается, но его хватают за руки и уводят в сторону. Она не знает, что он сделал. Может, он просто был в неправильном месте и в неправильное время. Или кто-то решил, что он слишком много знает. Тигрица отворачивается и идёт дальше. Она не может спасти всех. И не хочет. Её задача — найти трепло. И сделает это, даже если замок будет разваливаться на части вокруг неё. Новый слух уже посеян. Теперь остаётся только ждать, кто попадётся на эту приманку. Она уже собирается свернуть в сторону кухни, когда её взгляд падает на лестницу, ведущую в башню Кортекса и его приближенных. Она почти прошла мимо — ноги сами понесли её дальше, к тем, кто хоть что-то знает, кто может быть полезен. Но что-то останавливает её. Она замирает на мгновение, глядя на тёмный проём лестницы. Там, наверху может быть разве что Нитрус Брио. Старый пердун, который вечно трясётся и боится собственной тени. Он не вписывался в её картину мира, где виноватые — амбициозные, хитрые, опасные. Брио просто... слизняк. Слишком слабый, чтобы провернуть что-то подобное. И всё же ноги сами разворачивают её в ту сторону. Она не знает, что её ждёт. Но знает, что должна проверить. Тигрица поднимается по лестнице, и каждый шаг отдается эхом в каменных сводах. Здесь воздух меняется — становится более сухим, холодным, как в склепе. Стены из грубого камня, кое-где покрытые паутиной и многолетней пылью, кажутся старше самого замка. Она никогда раньше не была в его лаборатории, да и вообще в «королевской башне». Та всегда охранялась, явно демонстрируя, что посетителей там не жалуют. Простым смертным мутантам сюда нельзя. И Кэра ощущает приятный трепет в груди, когда охрана у входа узнает и пропускает её без всяких вопросов. Вот, даже красная ковровая дорожка поверх вытертой до блеска, брусчатки — словно специально для неё постелена. Она представляет себя актрисой на вручении Оскара. Она бы и могла бы ей стать, если бы они закончили снимать фильм и пустили в прокат. Да, сценарий был самой банальной хренью, написанный неопытным наивным пацаном на коленке, но она вытянула бы сюжет своей невероятной харизмой злодейки. Причина её несостоявшейся актёрской карьеры запечатлена на портретах. Портреты Кортекса висят вдоль коридора через равные промежутки — большие, в тяжёлых золочёных рамах. Его лицо, всегда одинаковое, смотрит на неё с высоты своего величия. На одном — он в парадном костюме, с медалью на груди. На другом — в лабораторном халате, с микроскопом в руке. На третьем — просто сидит в кресле, как на троне. Она проходит мимо ещё одного портрета — того, где Кортекс стоит у карты мира, расчерченной на зоны влияния. И на мгновение ей кажется, что его глаза следят за ней. Она ускоряет шаг. Нужно сосредоточиться на поиски двери. Найти нужную не составило труда, ведь она выбирала по принципу самой охраняемой. Не то, чтобы их было много. Она остановилась у деревянной двери. Странно, она представляла, что двери в лабораторию будут как в фильме про суперзлодеев. Ну или хотя бы, огнеупорными. В этот раз охрана — два потору в чёрной форме — перекрывают ей путь. — Кэра, — один из них узнал её. — Дон Поторотти не давал распоряжений впускать кого-либо. — А я — не «кто-либо», — она улыбается той улыбкой, которая всегда действовала на охрану — уверенной, слегка снисходительной. — Я здесь по его поручению. Так что если не хотите объяснять дону, почему его секретаршу не пустили в лабораторию... Она не договаривает. Просто наблюдает, пока те переглядываются. Наконец, тот, что справа, медленно отступает. Она не стала дожидаться, пока они откроют дверь — просто отмыкает и толкает её сама, проходя внутрь. Лаборатория погружена в полумрак. Тлеют догорающие факелы. Стены — голые, каменные, с выщербинами в нескольких местах. Она ожидала увидеть хоть что-то научное. А вместо этого в центре комнаты на полу красуется каменная мозаика в виде черепа с двумя болтами, под потолком, горгулии — каменные, насупленные, с длинными когтями, словно кто-то решил, что учёный кабинет должен выглядеть как склеп какого-то сатаниста. Она переводит взгляд на шкаф, заваленный приборами. Многие из них побиты — разбиты колбы, сдвинутые штативы, разлиты жидкости. Либо убийца-неудачник, либо сам Брио, в приступе отчаяния, крушил всё вокруг. Посетительница также замечает осколки у дальней стены — они сметены в небольшую кучу, но так и лежат там, не убранные до конца. Рядом с ними стоит старая тряпка и совок. Брио или слуга начал убирать, но бросил на полпути. Как будто вся работа замерла в тот момент, когда Кортекс упал. Она смотрит на учёного, который стоит у стола, сгорбившись. Он не оборачивается — просто продолжает смотреть на что-то в своих руках. — Уходите, — голос его глухой, почти безжизненный. — Я не разговариваю с мутантами. Но Тигрица проходит, сметает длинным хвостом штативы и садится на край стола. — Значит разговаривать тебе больше не с кем. Брио медленно поднимаете усталые глаза с тёмными кругами под ними — они обжигают её холодной отстранённостью. Он фиксирует на штативе маленькую стеклянную пробирку с ультрамариновой жидкостью. — Если он послал тебя забрать мою лабораторию, можешь не утруждаться. Я уже всё подготовил. Она удерживает удивление, вскинув бровь. — Не ссы, док, твоя лаборатория никому не нужна, — снисходительно усмехается тигрица. — Что с ней делать? Варить мет? Ставить опыты на тараканах? У нас теперь другие проблемы... Она делает паузу. Он явно не привык к такому обращению, и это её приятно забавляет. При Кортексе никто бы не посмел говорить с ним в таком тоне — его статус защищал его лучше любой охраны. Кроме разве что Пинстрайпа, но тот даже с Кортексом вёл себя весьма неуважительно. Но теперь всё изменилось. И Брио это чувствует. Она видит это по тому, как он сжимает челюсть, как хмурится. Он пытается сохранить лицо, но его тело уже выдаёт его. —... самая главная из них — ты не защитил большого босса, — Кэра качает головой, изображая озабоченность, хотя внутри у неё всё ликует при мысли о том, сколько возможностей открывается с дворцовым переворотом. — И теперь мы все в полной жопе. Спасибо, блять, большое. Кэра сбрасывают на него бомбу ироничного презрения. Его плечи начинают дрожать. Она думает, что он сейчас сломается. Но вместо этого он резко выпрямляется, и его глаза вспыхивают лихорадочной, почти истеричной яростью. — А где вы все б-б-были? Охрана, мафия, остальные его создания? Где был его телохранитель, к-к-когда эта особь пробралась в лабораторию?! Он делает шаг к ней, и Кэра замечает странное: его плечи начинают казаться шире. Она моргает, думая, что ей показалось в полумраке. — Вы все попрятались по углам и ждали, пок-к-ка к-к-кто-то другой сделает работу! А к-к-когда К-к-кортекс упал — вы все бросились друг другу глотки перегрызать! Вы — стая шак-к-калов! — Его голос меняется — становится глубже, тяжелее. Кэра видит, как его плечи и грудь начинают расширяться, как под зеленым лабораторным халатом напрягаются мышцы. Под кожей лица двигаются бугры, словно мыши пролезли ему под кожу и бегают. Глаза светятся жёлтым, и это не просто отражение факелов. Он становится выше. Кожа темнеет, становится зеленее, натягивается на ужасающие быстро растущие мышцы. Его голос — уже не его голос. А утробный рёв. — ВЫ ВСЕ БРОСИЛИ ЕГО, НЕБЛАГОДАРНЫЕ ТВАРИ! — кричит то, что было Брио. Кэра отшатывается, глотая ртом воздух. Инстинкты, которые помогли ей выжить много лет, кричат о том, чтобы она замерла. Страх пригвождает её к столу. — Брио! — Её голос срывается. На мгновение его взгляд задерживается на ней. В жёлтых глазах промелькивает что-то человеческое — на секунду, почти неуловимо. Он колеблется. С его губ срывается хриплый звук, похожий на имя, которое не до конца оформилось. Он смотрит на свою руку, которая теперь больше похожа на зеленую лапищу, и его разбухшая морда искажается ужасом. Схватив со стола пробирку с ультрамариновой жидкости, он залпом опрокидывает её в рот. Его тело начинает уменьшаться, сжиматься, словно что-то втягивается обратно под кожу, превращаясь в прежнего Брио. Он падает на колени, задыхаясь. Кожа возвращается к своему обычному цвету, плечи сужаются, дыхание выравнивается — он снова прежний, но уже в порванном халате. Она слышала многое, что Нитрус превращается в зеленого монстра аля оборотень в полнолуние, другие говорили, что он ставит на себе эксперименты. Но она считала все это не более чем праздными слухами. А теперь увидеть это воочию... Сердце колотится где-то в горле, но она не позволяет себе отступить. — Ну, нихрена себе... — её голос хрипит, она откашливается, приходя в себя. — А ты, оказывается, умеешь впечатлять, док. Жаль, не пригодилось защитить дока. Дрожь всё ещё сидит в кончиках пальцев, но тигрица заставляет себя держать спину прямой. Она не позволит этому старому пердуну увидеть, что насколько она испугалась. А напугалась она до чёртиков. Нитрус глубоко дышит, проводит ладонями по лицу, стараясь успокоиться. Его пальцы дрожат — мелко, нервно, как у алкаша, который давно не пил. Он трёт виски под болтами, потом проводит рукой по шее, будто пытается согнать с себя остатки той зелёной кожи, которая только что покрывала его тело. То, что они обсуждали, слишком болезненно и запутанно. Но в этот раз обходится без неконтролируемых вспышек гнева, и постепенно он даже почти приходит в себя. Она ждёт, пока он выдохнется. Сидит, вонзив когти в край стола, и наблюдает, как он пытается собрать себя по кускам. Как его плечи опускаются, дыхание становится глубже и он снова становится тем самым Брио — сгорбленным, испуганным, жалким. А затем она медленно, почти небрежно, роняет: — О, ты, наверное, не слышал из своей норы... но «неблагодарные твари» уже разобрались с этой «особью». — Она показывает длинными тонкими пальцами кавычки. — Всё под контролем. Брио замирает. Его лицо бледнеет так быстро, что она почти видит, как кровь отливает от щёк. Руки перестают дрожать — и в этой неподвижности есть что-то более пугающее, чем истерика. Он смотрит на неё так, будто она только что ударила его ножом в грудь. — ...Что? — переспрашивает он, с трудом выдыхая. —... что в-в-вы с ней сделали? Кэра медленно поднимает голову. Смотрит на него, и у неё проступает лёгкая, почти незаметная улыбка. Она чувствует, как внутри неё разливается тёплое удовольствие от того, что она держит его на крючке. От того, что узнала новую эксклюзивную информацию, которую ей не давал Пинстрайп. — С «ней»? — С ласковым любопытством переспрашивает она, чуть наклоняя голову. Брио смотрит на неё. Его дыхание всё ещё тяжелое, но взгляд уже не такой мутный. А понимающий. — Ты н-н-не знаешь, — говорит он, и в его голосе появляется что-то новое — почти насмешка. — Ты ворвалась сюда угрожать, обвинять меня и к-к-какого-то чёрта ещё блефовать. Сгинь с глаз моих! Сейчас же! Кэра чувствует, как ускользает контроль, который она так старательно удерживала. Брио прав — она не знает. Она пришла сюда, надеясь, что он сломается и выдаст имя. Вместо этого он увидел её слабость и воспользовался этим. Но если она сейчас уйдёт, то тогда её положение станет ещё более уязвимым. Вместо этого она усмехается и скрещивает руки на груди, чувствуя, как когти впиваются в кожу. — Блефую? — она почти смеётся. — Док, я не блефую. Я просто проверяю, насколько глубоко ты погряз в этом дерьме. И судя по тому, как ты вцепился в эту оговорку — очень глубоко. Он стоит, сгорбившись, но в его глазах больше нет той растерянности, что была в начале разговора. Теперь он смотрит на неё с холодной настороженностью словно в ожидании очередного удара. Она видит: он понял, что она не знает, кто напал на Кортекса. И он не скажет ей. Но она также видит кое-что ещё: — Но знаешь, Пинстрайп и правда послал меня... но затем, чтобы найти идиота, который ответит за базар о коме дока. А взамен я нашла тут куда более «вкусные подробности»... которыми ты не хочешь делиться. И это многое говорит о тебе... Она спускается со стола, чувствуя, как её каблуки глухо стучат о каменный пол. Каждый шаг — точный, уверенный, она намеренно сокращает расстояние между ними, возвышаясь над стариком. — ...теперь я понимаю на чьей ты стороне. Ты не хочешь, чтобы Пинстрайп укрепил власть, а хочешь, чтобы замок горел, поэтому пустил слух. Чтобы все бегали, искали виноватых, перегрызали друг другу глотки, пока ты залегаешь на дно. А потом — когда пепел остынет — выйдешь и соберёшь то, что осталось. — Она замолкает, глядя на него с лёгкой, почти понимающей усмешкой. — Я права, док? Брио молчит. Его лицо не выражает ничего. Он не бросается опровергать её слова. И это — лучший ответ. — Ты идиотк-к-ка, раз думаешь, что я разрушу труд всей своей жизни. — Говорит он наконец, и голос его звучит ровно, почти спокойно. В нём нет прежней истерики — только усталая, ледяная уверенность человека, который уже всё решил для себя. Она пренебрежительно фыркает. — Ну раз так... то я предпочитаю быть идиоткой, которая видит, что происходит, чем умной, которая притворяется, что не замечает. Кэра понимает, что ловить здесь больше нечего. Разговор зашёл в тупик, и Брио не собирается открываться — по крайней мере, сегодня. Она чувствует, как внутри неё нарастает раздражение, смешанное с усталостью. Она разворачивается, и её каблуки снова стучат по камню — ровно, ритмично, уверенно. Она уже у двери, когда бросает через плечо: — И знаешь, для старого пердуна, запертого в лаборатории, ты слишком много знаешь что творится в замке. А значит, нашёл себе послушную собачонку, которая всё растрепала. — Она улыбается той улыбкой, которая обещает неприятности. — И я её найду. Она выходит за дверь, не оборачиваясь. Но чувствует его взгляд на своей спине и знает, что он обдумывает её слова. Но когда она подходит к охранникам у входа, её шаг замедляется. Они оба стоят с каменными лицами, даже не взглянув в её сторону. Как будто ничего не произошло. Как будто она просто заходила на чашечку чая. — Вы, блять, двое! Совсем ебанулись?! — Оглушительно шипит тигрица. — Там, внутри, ёбаный зелёный монстр, а вы стоите и ничего не делаете! Нахуй вы здесь, вообще, нужны?! Тот, что справа, пожимает плечами с ленивой безмятежностью: — У нас приказ: никого не впускать и доктора не выпускать. А что он там внутри делает — не наша забота. — Да он там чуть не разнёс лабораторию! — рявкает она. — Старик любит иногда... пошуметь, — насмешливо вставляет второй. — Мы привыкли. В груди закипает волна ярости. Они знают во что он превращается, и просто не хотят вмешиваться. Потому что им плевать. Им платят только за то, чтобы стоять, а не за то, чтобы думать — Идите на хуй, оба! — бросает она, разворачиваясь и направляясь к выходу. — Хорошего дня, мисс, — доносится ей вслед. Она ускоряет шаг, подальше от гадких смешков, от которых становится тошно. Она идет по коридору и наконец позволяет себе медленно и глубоко выдохнуть, чувствуя, как в груди разливается облегчение, смешанное с раздраженной усталостью. Лампы ровно ритмично мигают, будто подмигивают ей. Она идёт быстро, не оглядываясь, и чувствует, как ветер в коридорах остужает разгорячённое лицо. О, она могла бы пожаловаться Пинстрайпу. Рассказать, что охранники не выполняют свои обязанности, смеются над ней и позволяют Брио делать что угодно. Но тогда придётся объяснять, зачем она вообще туда пошла. И почему сказала, что это его приказ. Нет, не сейчас. Она запомнит их морды и смех. И когда придёт время вернётся. Как та, у кого есть козырь, готовая его разыграть. Как та, кто может уничтожить их одним словом.

Talking Heads — Burning Down the House