КНИГА 1. Пока вода не замёрзла.

Сеновал пах тем особенным, горьковатым запахом, который бывает только в старых сараях, где лето застревает в щелях даже глубокой ночью. Карлайл сидел в самом углу, под крышей, где балки сходились в чёрный треугольник. Он согнулся в три погибели, спина болела не от неудобной позы, а от того, что внутри было слишком много не высказанных слов, которые распирали рёбра, давили внизу горла, и единственный способ выпустить их наружу — написать. Щепа, которую он стащил из кухни, горела слабо. Экономка едва ли заметила бы пропажу, но для него эта горстка была дороже любой свечи. Свечи берегли, их зажигали только для молитвы, а он тратил огонь на грех, пахнущий сосновой смолой и горелым деревом. Отец был на проповеди. Дом внизу был тих, но тишина эта не была спокойной. Карлайл писал, прижимая бумагу к колену, и буквы прыгали от неудобной поверхности, а мысли неслись быстрее руки. Чернила расплывались от слёз, которых он не хотел замечать, пока капля не упала на пергамент и не размыла слово «люблю», превратив его в бесформенное, мокрое пятно захватывая с собой соседние слова. «Святыми мы не стали и уже не станем. Я так боялся ада, что не замечал, как рай ускользает сквозь пальцы. Он был здесь в твоих руках, в запахе твоих волос. Я целовал твои руки, целовал ссадины на костяшках, ногти с землёй, шрамы от шиповника. Я думал, это и есть молитва, а теперь я на сеновале, и пишу тебе письмо, которое ты никогда не прочитаешь, потому что ты…» Он остановился. Не мог написать это слово. Пока оно не написано, она всё ещё где-то там в лесу, у ручья, сидит на камне, словно это самая мягкая перина и присвистывает птицам. Карлайл отложил перо, провел влажными ладонями по лицу. Мерзко. «Очень сильная девочка. Помнишь, как ты кормила волков с руки? Они еще выходили к нам из глубины леса. Говорила, они всего лишь голодные, а я смотрел и думал: ты бы и меня так смогла приручить. Смогла бы раскрошить в ладони хлеб и протянуть зверю, а он бы взял и не укусил тебя... я укусил, соврал, струсил… называй как удобнее тебе. Я соврал тебе, хотя поклялся, что этого не будет. Соврал себе, отцу… да всем и сразу.» Щепа почти догорела. Карлайл поднёс её ближе к бумаге и обжёг пальцы. Боль отдавала пульсацией, приземляла и отвлекала от дурных мыслей, что терзали душу и не отпускали. «Оставь меня здесь, дай наказание и беги. Беги, пока я не научился запирать двери, пока я не стал таким же, как отец и его компания идиотов — те, кто называет любовь бесовщиной…» Карлайл улыбнулся от собственной масли того, что его отец может быть идиотом, что все духовенство идиоты и Бог отвернулся, если и существовал. «Я только что заработал еще один грех, а мне и не стыдно испытывать подрыв авторитета духовенства и позор для семьи. Ты говорила мне много раз, что я — часть мира, который не лжёт, а я уже не знаю, где правда. Моей правдой была ты, но я всё равно стою у стены в подвале и молчу, когда тебя избивают. Я смотрю, как ты захлебываешься водой, и не могу вымолвить ни слова потому что боюсь самого же себя начиная от голоса, ведь через меня говорит отец, через руки, что держали твою мать и трусости, которая оказалась больше меня. Намного больше, Джордан. Она полностью заполнила всё во мне.» В доме скрипнула дверь. Карлайл замер. Сердце ударило в горле, и на секунду ему показалось, что сейчас раздадутся шаги отца, который каким-то чудом знает всё, что он вымещал на огрызке бумаги. Тишина вернулась, только где-то далеко завывал ветер в трубе похожий на плач. «Я не могу больше жить. Я сломался раньше, чем ты попала в этот подвал. Пусть же всё кончится. Я больше не хочу выбирать. Я выбирал уже трижды — и каждый раз ошибался.» Он перевернул лист. На чистом пергаменте, при свете почти догоревшей щепы, вывел крупно, во всю страницу: «Господи, я целовал её руки. И не каюсь. Не каюсь. Не…» Щепа погасла и темнота навалилась сразу. Карлайл сидел в этой темноте, держа в руках исписанные листы, и не знал, что с ними делать. Сжечь? Спрятать? Оставить здесь, на сеновале, чтобы кто-нибудь нашёл через десять лет и подумал: «Сумасшедший. Одержимый. Грешник. Грешный с мистера Каллена»? Он сложил листы вчетверо, сунул за пазуху. Слезать с сеновала не хотелось. Там, внизу, его ждал дом с отцом, который вернётся с проповеди и скажет: «Ты сегодня какой-то другой, сын мой. Дух смущает тебя? Молись. Молись, пока не перестанешь слышать его шёпот». Но Карлайл не хотел переставать, потому что этот шёпот был единственным, что осталось от неё. Он откинулся на спину, уставился в чёрное небо в окне крыши. Сено кололось сквозь рубаху, и это было приятно. — Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту. — И это всё, что имеет значение. Никто не ответил. Он не успел.