Глава 1. Грех пахнет мятой.

Английская республика, Лондон

3 мая, 1652

Двенадцатилетний Карлайл давно понял: весь этот мир устроен проще некуда и делится ровно на две категории — «Разрешено» и «Категорически нельзя». В первую категорию входил довольно тоскливый набор: держи спину ровно, читай вслух только то, что одобрено старшими. Кротко откликайся на очередное «сын мой» или «юноша», а за обедом смотри в свою похлёбку и держи в уме, что это не еда, а лишь скромная порция калорий, дарованная свыше для укрощения грешной плоти. Во вторую же категорию попадало абсолютно всё остальное. Вечером тишина стала невыносимой. Появилось ощущение, что если Карлайл не вдохнёт сейчас воздуха, пропахшего не ладаном, то его легкие просто разорвутся. Отец запрещал выходить после заката, он говорил, что ночной лес — это пасть дьявола, а каждый, кто в неё ступает, добровольно отдаёт душу на растерзание. Карлайл уже не слышал этих слов. Он двинулся босиком. Тётка с соседнего дома говорила, что босые ноги — признак бедности и нерадивости, но сейчас ему нужно было, чтобы ни одна половица не скрипнула. Дверная ручка с отполированной от прикосновений бронзой была совсем не доброй. Он замер, прислушиваясь к стуку в коридоре, который доносился из приоткрытой двери кабинета, который был как у старой, больной лошади. Опять отец занимал себя мыслями. Карлайл нажал на ручку, выскользнул на крыльцо и растворился в синих сумерках. Воздух снаружи ударил в лицо, как пощёчина, полный запахов гниющей листвы, дыма из далёкой трубы и предчувствия ночных заморозков. Он глубоко вдохнул и побежал к Чёрному ручью, где граница отцовских владений тонула в болотистой чаще. Он не раз бывал здесь днём, выполняя поручения отца: отнести записку, проверить силки, собрать хворост, но днём это место было живым и не выглядело так опасно. Днем птицы орали друг на друга, белки швырялись шишками, а ночью просыпались хищники. Карлайл сбавил шаг. Темнота сгущалась, и в ней, за стеной ольшаника, могли таиться глаза — он чувствовал это затылком, чувствовал, как эти глаза смотрят прямо на него с каждого куста или из дупла. А потом послышалось пение, которое не походило на птичью возню. Это был хрипловатый голос, с надрывом, будто у певца першило в горле, а после последовал свист. Свист повторялся, и в каждом повторе звук чуть-чуть менялся, будто кто-то учился, приноравливался, пробовал голос на вкус. Карлайл затаил дыхание и понял, что это была ошибка. Без воздуха паника стала больше, а сердце выскакивало. Он опустился на четвереньки, потом пополз, пригибаясь за буреломом, стараясь не шуршать листвой, но каждая ветка под локтем казалась громче выстрела. Сердце отбивало чечётку в горле, и он боялся, что этот стук эхом разнесётся над гладью реки. У самой воды, на широком плоском валуне, кто-то сидел. Лица было не разглядеть — лишь тёмный платок, стянутый на голове, да контуры худых плеч под грубой накидкой. Поджав колени к подбородку, она выводила странный тонкий свист, уставившись на противоположный берег. И оттуда, из непроглядной гущи ивняка, ей откликался точно такой же звук. Карлайл побледнел, но не от испуга даже, а от того, что ноги вдруг перестали слушаться, а разум отказался подбирать объяснения. Чистейшее колдовство, по-другому и не скажешь. Ни в одном отцовском фолианте, ни в одной умной книге не описывалось птиц с подобным голосом. Вместо облегчения от этой мысли пришел вопрос: а что, если это вовсе не птицы? Он хотел отползти — бесполезно, тело уже не слушалось страха — ему стало интересно. Карлайл осторожно подался вперёд, норовя рассмотреть фигуру поближе, и нерасчётливо схватился за сухую ветку. Под ладонью раздался сухой, оглушительный треск. Свист оборвался мгновенно. Тишина навалилась такой тяжестью, что заложило уши. Фигура на камне дёрнулась, как зверёк, застигнутый лучом, резко обернулась. В сгущающихся сумерках Карлайл успел зафиксировать только бледное, угловатое лицо и огромные зелёные глаза, которые смотрели сквозь него. Девочка. — Ты ещё кто такой?! — голос взвизгнул, как у перепуганной сороки. Карлайл попытался выдавить ответ, но горло свело и вырвалось лишь сипение. Стыд обжёг щёки. — Я… случайно. Честно, не хотел… — Да уж вижу, что не хотел, — фыркнула она, скривив губы совершенно невоспитанно, по-мальчишечьи, будто плюнула. Карлайл стиснул челюсти от злости на себя. Почему голос дрожит? Почему ноги ватные? Отец бы сказал: «Ты — Каллен. Ты не имеешь права бояться твари». Но она не казалась тварью, она казалась девчонкой с которой он не знал как себя вести. — Ты чей? Он молчал. Смотрел, как ветер шевелит край её платка, как пальцы впиваются в колени. — Я ничей, — выдавил он наконец и сам ужаснулся своей наглости. — А ты? Она не ответила, только усмехнулась уголком рта. Во рту пересохло. Карлайл вдруг отчётливо вспомнил, как отец держал его за плечо и шептал: «Если не знаешь, кто перед тобой — бей первым. Сомнение — смерть». Карлайл судорожно сглотнул. Он не мог ударить, но и сбежать тоже. Выдать «сын мистера Каллена» в этот момент казалось чистым святотатством — всё равно что грязно выругаться прямо перед алтарём во время службы. Девчонка прищурилась, вглядываясь в его лицо, и вдруг усмехнулась — криво, одними уголками губ. — А, Каллен. — Фамилия прозвучала, как плевок. — Папаша отрядил деревья святой водой кропить? Карлайл дёрнулся. — Вовсе нет! — голос сорвался, и он сжал кулаки. — Я… просто вышел воздухом подышать. — Ага, — она отвернулась к реке и бросила через плечо: — воздух ему. Беседу сорвал, дурень. — Какую беседу? — Карлайл шагнул вперёд, сам не заметив как. Страх резко ушёл на второй план, уступив место колючему любопытству, которое жгло изнутри сильнее, чем паника. Она помедлила, а потом сказала будто невзначай, глядя в воду: — Я с вороном говорила, а ты припёрся — и всё. Карлайл почувствовал, как холодок пополз по спине. Он только открыл рот и хотел сказать: вороны не говорят, но слова застряли в горле, потому что он слышал своими ушами, как они перекликались через реку. — Со тобой не говорят, а со мной — да. Хочешь узнать, о чём? Она обернулась, и в её глазах плясали блики заката или что-то другое, чему Карлайл боялся дать имя. Он кивнул и сглотнул. — Тогда слушай. Она сложила губы и издала короткую, отрывистую трель, похожую на лай. С другого берега, после паузы, донеслось карканье» Девочка улыбнулась. Улыбка преобразила её лицо, сделав его на мгновение не колдовским, а просто детским с ямочкой на щеке, которой он раньше не заметил. — Видишь? Он говорит: «Опасность?» А я ему: «Неопасный, обычный дурачок». Карлайл почувствовал, как кровь вновь бросилась в щёки. Ему было одновременно стыдно и смешно и это чувство было настолько непривычное, что он не знал, как на него реагировать. — Я не дурачок. — Сам вышел в лес в темноту, один, без всего, и не дурак? — Она подняла бровь. — Ладно. Не дурак. Просто… странный ты. Как тебя зовут-то? — Карлайл, — сказал он. Имя прозвучало будто он назвал себя сам и впервые в жизни. — Карлайл, — повторила она, пробуя на вкус. Слово покатилось по её языку, как леденец. — Кар-лайл. Звучит как… не знаю. Как крик ворона: кар-кар. Я — Джордан… Браун. — Приятно познакомиться. — Карлайл сделал пару шагов вперед, чтобы ухватить ее кисть и поцеловать, но девочка сразу поняла намерения и шипнула. Карлайл сделал шаг назад, медленно опустился на корточки на мокроватый мох в паре шагов от камня. Трава была холодной, и дарила ощущение ломаты. — Ты… только с ними говоришь? — С кем получится, — она пожала плечами, будто речь шла о соседских курах. — Птицы, белки. Лисы сложнее — те недоверчивые. А выдра меня с осени знает, мы рыбу делили. Карлайл молчал. Её голос звучал так обыденно, будто разговор был о бытовых вещах. Он вспомнил, как в деревне шептались: «Брауны — ведьмино отродье». Он представлял себе когти, горящие глаза, а тут просто девчонка в рваном платке, с шрамами от крыжовника на худых руках. — Это лучше, чем с людьми, — сказала она, не оборачиваясь. — Люди врут. А ваши церковные слова… — она передёрнула плечами. — Бр-р. Карлайл стиснул кулаки. В груди шевельнулась беспомощность. Она разделила мир пополам, и он стоял на неправильной стороне. Те слова, что он знал — молитвы, латынь, отцовские наставления — вдруг показались ему пустыми. — Наши слова важны, — сказал он, но голос дрогнул. — Важны? — она резко обернулась и вдохнула глубоко, раздувая ноздри, как зверёк. — Скажи, Карлайл, какое слово для этого? — она повела носом. — Гниль, вода, грибы… и изморозь уже. Одно слово. Есть? Он открыл рот и закрыл. Латынь молчала, да и молитвы тоже. — Вот, — усмехнулась она. — Здесь даже слов не надо, это нужно чувствовать также хорошо, как и хворь. Он слушал и чувствовал, как внутри трескается цемент, который отец заливал годами. — А он… что ворон сказал? Она замерла, прислушиваясь. Пальцы бездумно гладили мох на камне. — Сказал, что с юга идёт чёрная туча. Что бы это ни значило. Карлайл сглотнул, пальцы впились в ладони оставляя белые опечатки. — Идёт, — повторила она, и вдруг вздрогнула, будто вынырнула из воды. — Мне пора. Ещё рано на костер. Джордан спрыгнула с камня и подошла вплотную. От неё пахло дымом и мятой. Она шагнула в темноту, но на полпути обернулась. Карлайл не понял сначала, но она только всмотрелась в него. — Ты меня не видел, Каллен, — сказала она, и голос стал тише, застревая в горле. — И я тебя. Он кивнул. Рот пересох, язык прилип к нёбу. Она шагнула было прочь, но вдруг замерла, порылась в накидке и не подходя, почти с испуганной поспешностью швырнула в его сторону что-то тёмное. Карлайл рефлекторно выставил ладонь и поймал. Это был обычный гладкий речной голыш, ещё хранивший её тепло. — Зачем? Она уже была в полумраке, почти слилась с тенями. Её голос все же долетел: — Красивый. Вдруг пригодится. И… не держи зла, Карлайл. В этих словах сквозила не просьба даже, а предупреждение. Будто она боялась не его, а того, что он может сделать, если рассердится и исчезла, словно её и не было. Карлайл поднёс камень к глазам, пытаясь разглядеть в сумерках: он был чёрный, с едва заметной голубой прожилкой. Пальцы сжались вокруг так сильно, что кости хрустнули.

*****

Дом встретил его тишиной и ожиданием. Карлайл остановился у двери и прислушался. Из кабинета через приоткрытую дверь доносился скрип — это отец раскачивался в кресле. Он на цыпочках прошмыгнул в свою комнату под лестницей, не дыша, боясь, что половица скрипнет, что отец уловит чужое дыхание. Лёг на жёсткую койку и сжал камень в кулаке. Сквозь щель в ставне падала полоса лунного света. Карлайл смотрел на неё и не мог уснуть. Он всё ждал, что дверь откроется, что отец войдёт и увидит новинку в его руке. Карлайл глубоко вдохнул. Воздух в доме пах теперь по-другому, раньше он улавливал только свечи сухие травы, которые раскладывала по углам экономка для отпугивания моли. Но сейчас, сквозь эту привычную смесь, Карлайл почувствовал гниль, затхлость, будто дом был не жилищем, а огромным гробом, медленно наполнявшимся землёй. Впервые за много лет Карлайл уснул не с молитвой на устах. Он проснулся до рассвета, как всегда. Тело само подняло его с жёсткой постели, ещё до того, как сознание успело вспомнить, где он и кто он. Бесчувственная молитва на коленях на холодном полу, механическое бормотание слов, которые влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь ни в голове, ни в сердце. Он прикусил губу до боли, пытаясь сосредоточиться. Отец не простит рассеянности, он видит всё, чувствует слабость, как старый волк чувствует запах крови за милю. Карлайл поднялся с колен, умылся ледяной водой из кувшина. Длинные локоны его волос стали липнуть на кожу. В маленьком мутном зеркале на стене отразилось бледное, едва угловатое лицо с тёмными кругами под глазами. Он не выглядел двенадцатилетним и это было плохо. Отец говорил, что раннее взросление — признак греховной тяжести на душе. За завтраком отец сидел во главе стола, как каменное изваяние. Мистер Каллен, или же Натаниэль в узких кругах, не был высоким или широкоплечим. Он был сух, поджар, и весь его облик не источал физическую силу. Его лицо, испещрённое морщинами-трещинами, напоминало высохшую речную глину. Глаза, цвета мокрого шифера, скользнули по Карлайлу, задержались на секунду дольше обычного. — Ты плохо спал, — констатировал отец. В его устах это звучало как обвинение. Слабость духа рождается от слабости тела, а тело слабеет от недостатка молитвы. Вывод: Карлайл молился недостаточно усердно. — Простите, отец. Читал допоздна, — соврал Карлайл, глядя в свою тарелку с овсяной похлёбкой. Камень в кармане штанов оттягивал ткань — он не решился оставить его под половицей, боялся, что экономка найдёт. — Что читал? — «Опыты» преподобного Латимера. Отец поднял бровь и его лицо стало хищным, как у ястреба, заметившего мышь в траве. Карлайл знал этот жест: перед ударом. — И каковы были его мысли о природе человеческого греха? Ложка застыла на полпути. Карлайл смотрел в тарелку, но видел другое: бледное лицо девочки, её зелёные глаза в сумерках. — Он… — голос сел. Карлайл прочистил горло. — Он говорил, что грех рождается из праздности ума. И что лучшая защита — неустанный труд и молитва. Тишина. Отец не шевелился, даже не моргал, Карлайл чувствовал его взгляд, как молнию. Экономка замерла у буфета. Отец откинулся на спинку стула и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Интересно, — сказал он. — Ибо преподобный Латимер в тридцать второй главе «Опытов» ясно пишет, что грех коренится в гордыне сердца. А не в праздности ума. — Он наклонил голову чуть вперёд, и тени на его лице сгустились. — Ты читал невнимательно, сын мой. Или твои мысли были где-то в другом месте. Ложка в руке Карлайла звякнула о край тарелки. Он вздрогнул словно от удара. — После трапезы идёшь в часовню, — голос отца стал тише, но от этого только страшнее. — Перепишешь тридцать вторую главу не торопясь, чтобы слова вросли в память. в следующий раз, когда я спрошу — ты ответил, не задумываясь. Потому что задумываться, сын мой, — значит сомневаться. Он взял ложку и сделал глоток. Карлайл смотрел, как двигается отцовский кадык, как пальцы сжимают черенок ложки и чувствовал, что камень в кармане наливается тяжестью, будто кто-то невидимый давит на него изнутри. Отец не поднял глаз и не сказал больше ни слова. Карлайл понял: разговор окончен. Он доел похлёбку, не чувствуя вкуса, хлеб застревал в горле, и он запивал его водой, чтобы протолкнуть. Он боялся поднять взгляд. Когда тарелка опустела, Карлайл встал. Стул скрипнул слишком громко, как ему показалось. Отец даже не шевельнулся, только поднёс чашку к губам и Карлайл услышал, как он отпивает, как чашка мягко стукается о блюдце. Юноша двинулся к двери. Камень бился о бедро при каждом шаге. Он сжал его через ткань, чувствуя гладкий край, и подумал: если отец окликнет, если прикажет вернуться — он не выдержит побежит. Карлайл вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с глухим, окончательным щелчком. В нос ударил запах сырости и старого дерева. Он остановился, прижался спиной к холодной стене и выдохнул.

*****

Часовня была ледяной даже в полдень. Солнечные лучи, пробивавшиеся через узкое витражное окно с изображением святого Михаила, поражающего дракона, не несли тепла и рисовали на полу цветные пятна, которые казались Карлайлу лужами засохшей крови. Он сидел за высокой конторкой, перо скрипело по пергаменту. «Гордыня есть корень всякого греха…» — выводил он буквы, стараясь, чтобы почерк был безупречным, но мысли упрямо бежали назад, к реке. «…ибо возомнивший о себе, что он может постичь пути Господни собственным умом, уже впал в грех Люцифера…». А что, если пути Господни не только эти каменные стены и скрип пера? Эта мысль была настолько еретической, что он инстинктивно оглянулся, будто кто-то мог подслушать тишину в его собственной голове. Карлайл закончил первую копию, когда тени уже вытянулись, поглотив цветные пятна света. Рука затекла, в висках стучало. Он вышел из часовни, чтобы размять ноги, и направился к колодцу во дворе, чтобы попить. За оградой стояла Джордан, прислонившись к стволу старого вяза, и смотрела прямо на него. Она была в простом сером платье, с пустой корзиной в руках. Ветер играл краем её платка, и на секунду Карлайлу показалось, что он видит тёмную прядь волос, выбившуюся из-под ткани. Сердце его ёкнуло, уходя в пятки. Он огляделся — двор был пуст, из кухни доносился стук посуды, видимо экономка возилась с обедом. Отец был в кабинете — Карлайл слышал сквозь открытое окно его тяжёлый, размеренный шаг. Он сделал несколько нерешительных шагов к ограде. — Тебе чего? — спросил Карлайл резче, чем он хотел. — Грибы собираю, — Джордан даже не выпрямилась. Она опиралась на дерево лениво, но пальцы сжимали корзину с такой силой, что плетенка щелкала. — У вас за забором чья земля? Тоже Калленов? Она дразнила и он видел это по изгибу губ, но в глазах не была настороженность, как у зверька, который подошёл к ловушке и знает, что может щёлкнуть капкан. — Отец дома, — сказал он. До Карлайла не сразу дошло, что это звучит как угроза. Она кивнула на трубу, из которой вился дым. — Вижу. Приковали тебя цепью? Или только на верёвке выгуливают? От колодца до церкви и обратно? Он стиснул зубы так, что челюсть челюсть, а стыд подкатывает к горлу. — Мне нельзя. — Нельзя, — она скривилась, передразнивая, и в этом «нельзя» было столько яда, сколько Карлайл не слышал даже от отца. — Страшное слово. Дети от него каменеют. Ты не боишься, Каллен, что когда-нибудь просто не сможешь шагнуть, даже если разрешат? Он молчал. В груди разрасталось понимание того, что она права и он уже почти окаменел. — Что тебе надо? — повторил он. Она вдруг замолчала. Всмотрелась в его лицо, и Карлайл почувствовал, как под этим взглядом у него немеют пальцы, как мурашки бегут по спине. — Живой, — сказала она тихо. — Не сдали тебя стены ночью, значит. Карлайл сглотнул. Язык прилип к нёбу. Он хотел сказать: «Я не выдам», но слова застряли в горле. — Ты же был со мной, а за это тебя могут наказать. Слово повисло между ними, как лезвие. Карлайл смотрел на неё и чувствовал, как в груди всё сжимается. В окне дома мелькнула тень. Карлайл вздрогнул. — Мне надо идти. — Иди, — она усмехнулась, но усмешка была кривая и нервная. — Беги, Каллен. Она уже поворачивалась, чтобы уйти, но вдруг остановилась. Вытащила из корзины пучок жёлтых цветов и бросила их на землю у его ног. — Пижма. От моли. Повесь у себя — отец и не заметит, если запах изменится. А если заметит — скажешь, сам собрал. Она не ждала ответа. Исчезла между стволами так быстро, что он не успел моргнуть. Только ветки качнулись. Карлайл стоял, не дыша. Пучок пижмы в руке.

*****

Следующие дни превратились в странную, напряжённую игру. Карлайл выполнял все предписания: молитва, чтение, работа по дому, переписывание назидательных текстов. Но часть его сознания теперь всегда была там, за оградой. Он ловил себя на том, что прислушивается не к словам отца, а к звукам за окном — к крику сороки, к шуму ветра в кронах, к далёкому лаю деревенских собак. Он стал замечать то, чего не видел раньше: как паук плетёт паутину в углу за иконой, как пылинки танцуют в луче света, как меняется цвет неба от зари до заката. Они встречались ещё два раза. Первый раз — на той же тропе к ручью. Он шёл за водой с двумя вёдрами, она возвращалась с корзинкой, полной корешков и трав. — Что это? — спросил Карлайл, указывая на пучок с мелкими жёлтыми цветками. Он уже забыл, что это пижма. — Пижма, — ответила она, не замедляя шага. — От глистов и для того, чтобы моль не ела шерсть. Он отказался, но она сунула маленький пучок ему в руку поверх ручки ведра. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Карлайл почувствовал, как от этого прикосновения по всему телу пробежала дрожь. — Повесь у себя, — сказала она, уже проходя мимо. — И я тебе уже говорила про эти цветы, дурачок. Второй раз он увидел её на краю деревни, у дороги. Она стояла, прислонившись к покосившемуся плетню, и смотрела, как мимо проезжает телега, гружёная бочками. Рядом с ней, держась за подол, стояла крошечная девочка лет четырёх — её сестра Лана, как он позже узнал. Лица девочки он не разглядел — она пряталась в юбке Джордан, высовывая только любопытные глаза. На лица женщин, выходивших из соседних домов, Джордан смотрела с тем же спокойным, безразличным выражением, что и на него в первую встречу. В тот вечер отец за ужином сказал: — Сегодня видел, как у дороги стояло ведьмино отродье. Браунов девка. Смотрела на честных людей, будто меряет на погибель. Грех терпеть такое среди нас. Карлайл не поднял глаз от тарелки. Его горло сжалось так, что кусок лепёшки застрял где-то в груди. Он представил, как отец смотрел на Джордан тем же взглядом, каким смотрел на неисправный замок или больное животное. — Может, она просто ждала кого-то, отец? — тихо выдавил он. Слова прозвучали жалко, неуверенно. В комнате повисла тишина. Натаниэль медленно положил ложку и поднял на сына глаза. — Сострадание к грешнику есть достоинство, сын мой, — проговорил он медленно, чеканя каждое слово. — Но различение духов — дар более важный. Не дай жалости к твари затмить в тебе ненависть к греху, который в ней обитает. Эти слова прозвучали как заклинание. Карлайл почувствовал, как по спине пробегает тысяча мурашек. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и уставился в тарелку, где похлёбка давно остыла и покрылась тонкой плёнкой. Ночью он не спал. Просто лежал на спине, уставившись в чёрный потолок, и крутил в руке камень. Карлайл думал о заразном грехе и самое страшное то, что отец уже выбрал Браунов мишенью. Он повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку, глуша звук, который рвался из груди — это было нечто среднее между рыданием и криком. Он был зажат между двумя правдами. Правдой отца, которая давила и правдой Джордан ускользающей, как ручей подо льдом. На улице завывал ветер, предвещая первый настоящий мороз. Он уснул под утро, когда небо за окном начало сереть. И ему приснился странный сон, будто он стоит на камне у чёрной воды, а напротив, на другом берегу, стоит Джордан, которая просто смотрит на него, но вода между ними вдруг становится широкой, как море, и он не может до неё дотянуться, а за её спиной поднимается чёрная туча. Он проснулся с тихим стоном, но никто не пришёл — в доме Калленов не было принято прибегать на крик и хныканье. Карлайл сидел на кровати дрожа в холодном поту и задыхаясь. Карлайл спрятал камень под половицу, повесил пучок пижмы над кроватью и пошёл умываться. В мутном зеркале отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Он посмотрел на своё отражение и прошептал: — Я не стану таким, как он. Карлайл и сам не знал верит ли он в эти слова.