Эпилог. Я выплюнул смерть, но она осталась.

Лес мчался навстречу, разрываясь на тысячи осколков — чёрные стволы, лунный свет, рваные тени. Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, оставляя на коже полосы, которые затягивались мгновенно, но боль оставалась. Он не чувствовал ног, не чувствовал земли под ними — только ветер, только скорость, только этот бешеный, нечеловеческий бег, который не мог остановить. Сзади, где-то там, в глубине катакомб, остались крики. И тишина, которая наступила после. Он не знал, сколько их было — пять, десять, двадцать. Он не знал, как долго это длилось. Он помнил только одно: холодные пальцы на горле, укус, яд, вливающийся в кровь, и тот момент, когда мир перевернулся, а он, Карлайл Каллен, перестал быть человеком. Рубашка была разорвана почти до пояса, полы хлестали по бокам, путались в ногах. Сапог на левой ноге не было — он потерял его где-то в лабиринте, когда спотыкался и падал, поднимался и снова бежал, не разбирая дороги. Он помнил, как царапал каменные стены ногтями, пытаясь найти выход, как скользил в чьей-то крови, как кричал, но звук не выходил из горла. А потом — свет. Слабый, серый, рассветный свет, который ударил по глазам, как нож. Он вырвался наружу, и воздух обжёг лёгкие. Не той болью, которую он знал прежде, а новой, страшной, голодной. Он упал на колени, в мокрую траву, и его вырвало желчью, смешанной с чем-то тёмным, густым, что не было ни кровью, ни ядом. Это была сама смерть, которую он выплёвывал из себя, но она не уходила. Она была в нём, в каждой клетке, в каждом глотке этого нового, чужого воздуха. Он поднялся. Ноги дрожали, но держали. Он не знал, куда идти. Знал только одно — прочь. Прочь от этого места, от этих стен, от того, что осталось там, внизу. Лес принял его, как принимает раненого зверя — равнодушно, без жалости, но и без злобы. Стволы расступались перед ним, ветки хлестали по лицу, и он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Рубаха превратилась в лохмотья, волосы слиплись от пота и грязи, лёгкие горели, хотя он знал, что больше не нуждается в дыхании. Но тело помнило. Оно помнило всё — страх, боль, тот момент, когда клыки вошли в шею, и мир погас, чтобы загореться снова, но уже другим, страшным, красным светом. Он не знал, сколько бежал. Может, час. Может, всю ночь. Может, вечность. Когда ноги подкосились в третий или в десятый раз, он уже не пытался встать. Он лежал на земле, прижавшись щекой к мокрой, пахнущей прелью листве, и смотрел, как над головой, сквозь сплетение ветвей, медленно светлеет небо. Рассвет поднимался медленно, нехотя, будто боялся коснуться того, что осталось от человека. Он лежал, и внутри него что-то менялось. Не вдруг — медленно, как вода, замерзающая в ледяной кристалл. Боль уходила, оставляя после себя пустоту. Страх уходил, оставляя после себя холод. А голод оставался. Голод, который он не мог назвать, не мог утолить, не мог забыть. Он закрыл глаза, и мир исчез. Осталась только тьма — тёплая, утробная, обещающая покой. И в этой тьме он услышал голос. Не тот, что звал его из катакомб. Не тот, что кричал в агонии. Другой. Тихий, далёкий, похожий на шелест страниц в старой библиотеке. Или на шёпот воды, падающей в каменную чашу. — Добро пожаловать, Карлайл. Надеюсь, ты вернёшься домой.