Глава 16. Скорлупа.

Утро в замке начиналось не со света, а с того, что стены медленно отпускали ночную тяжесть. Коридоры наполнялись сероватым сиянием и вытягивались в перспективе, становясь длиннее, а шаги — только отчётливее и гулче. Карлайл шёл по ним с привычной осторожностью. Покои Авроры были на втором этаже старого крыла, где коридор был холоднее, чем в остальной части замка, и дышал сыростью древних кладок. Он постучал два раза, отрывисто и чётко, как всегда. Ответа не было. Тишина за дверью была гробовой. Он уже занёс руку для третьего стука, когда изнутри раздался громкий, сдавленный сном и явно недовольный голос девочки: — Подождите! Не заходите! Он застыл, рука замерла в воздухе. Из-за двери послышались торопливые шаги, шарканье, лёгкий стук упавшего чего-то маленького и твёрдого. Через несколько секунд дверь дрогнула и приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показался один глаз — распахнутый, испуганно-раздражённый, сонный, но живой. Невероятно живой. — Вы пришли слишком рано, — выдохнула она. Голос был хриплым от сна. — Я не готова. — Прошу, на «ты», леди, — улыбнулся Карлайл и подмигнул. — Хорошо, доктор… — смущённо ответила девочка. — Ты слишком рано! — Ты сама просила разбудить тебя с первым звоном, — мягко напомнил он. — Колокол уже прозвучал. — Да, но… не так быстро, — буркнула она, и глаз исчез, скрывшись за тёмным дубом. — Подожди там. И не подслушивай. Это неприлично. Он с лёгкой улыбкой опёрся плечом о холодный косяк, слушая, как она за дверью что-то роняет, что-то с раздражением поднимает, возится с тканью, бормочет отборные ругательства, которые могла перенять только от Альберты. В обычном доме этот утренний хаос был бы ничем. Здесь, в гулкой, вымеренной тишине замка, это было редкостью, почти роскошью — звук настоящей, неукрощённой жизни. — Открывай, пожалуйста, — наконец сказала она. Уже без раздражения, с ноткой усталости. Он вошёл. Комната была всё той же каменной скорлупой: голые стены, прорезанные морозными узорами, узкая кровать с тощим тюфяком, одинокий шкаф, маленькое окно-бойница, через которое свет пробивался нехотя, будто делая одолжение. Но сейчас эта скорлупа была заполнена движением, вихрем неловкой подготовки. Аврора стояла посреди комнаты, утопая в нелепо длинном, до пола, плаще, который висел на ней, как на вешалке, скрывая очертания хрупкого тела. На полу в живописном беспорядке валялись две скомканные рубахи, одна тёмная юбка и пара туфель, в которые она, судя по всему, наотрез отказывалась влезать. — Почему ты взяла именно этот плащ? — удивился он, сдерживая улыбку. — Он тебе велик, ты в нём утонешь. — Потому что он тёмный, — ответила она, как будто это было самое очевидное объяснение в мире. — И старый. Если что-то случится, меня не будет видно в темноте. Это логично. — Тебе пятнадцать, — сказал он, и в этих словах был целый мир сомнений — в её логике, в её планах, в самой необходимости этой тайной вылазки. — Я знаю, — фыркнула она, подняв подбородок. — Именно поэтому я думаю лучше, чем взрослые. Вы слишком многое забыли. Она попыталась застегнуть верхнюю пуговицу, но непослушные пальцы запутались в грубой петле. Плащ съехал с одного плеча, обнажив тонкую ключицу. Она дёрнула тщетно, лицо её исказилось досадой. — Можно? — спросил он, сделав шаг вперёд. — Делай уже, — вздохнула она, сдаваясь, и вновь подняла подбородок, уставившись куда-то в угол под потолком. Он стоял достаточно близко, чтобы чувствовать слабый, но упрямый запах её волос, не пыльный, не морозный, а обычный, человеческий: немного сухой травы, немного простого мыла, немного вчерашней усталости, застрявшей в прядях. Он ловко застегнул одну пуговицу, затем вторую, поправляя тяжёлую ткань. Она старалась дышать ровно, делая вид, что ей невыносимо скучно, но всё её маленькое тело было натянуто, как тетива, а плечи подрагивали от сдерживаемого нетерпения. — Ты сегодня необычная, — заметил он, завязывая ремешок. — Вся на пружине, как часовой механизм. — Я хочу вниз, — отрезала она, не глядя на него. — Не в сад, не во двор. В город. Настоящий. Он застегнул последнюю пуговицу у самого горла. — Куда именно? Она наконец посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалась борьба: можно ли доверить тайну, можно ли произнести это вслух. — Ты знаешь куда, — тихо, почти беззвучно, ответила она. Это было сказано так прямо, с такой обнажённой верой в его понимание, что спорить или притворяться было бы бессмысленно и подло. Она резко натянула капюшон, но тот, непомерно большой, сполз ей на глаза, погрузив всё в темноту. — Чёрт, — буркнула она с искренним отчаянием. — Сними. Я ничего не вижу. Он убрал тяжёлую складку ткани, откинув капюшон так, чтобы открылось её бледное лицо с зелёными глазами. — Так лучше? — Спасибо, — бросила она и уже была у двери, рука на железной скобе. — Пошли. Если сейчас не выйдем, они все начнут соваться под ноги. — Да, ты права. Алессандро с Маркусом обходили коридоры. — Там их логово. Душегубы… власть… — Она мотнула головой в сторону, показывая куда-то наверх, в самые мрачные и тихие покои, где жили старейшины. Они спустились по лестнице, проходя мимо стражей. Сегодня их было больше. Двое у входной арки, замершие, как изваяния. Один у галереи портретов, его взгляд скользнул по ним без интереса. Ещё один, самый молодой, у двери в боковой коридор — он смотрел на Аврору с нескрываемым любопытством. Аврора же смотрела прямо перед собой, подбородок высоко, взгляд устремлён в конец коридора, будто знала: если встретиться с кем-то из них глазами, завяжется разговор, возникнет задержка, и хрупкий план рухнет. Карлайл шёл рядом, на полшага впереди, и чувствовал, что сегодня он ведёт не просто девочку-подростка — он ведёт человека, который возвращается к тому, что у него когда-то отняли. Когда они вышли за массивные дубовые ворота, внешний воздух ударил по лицу не резким холодом, а мягким, обволакивающим. Он был рыхлым, снежным, и в нём плавали знакомые, почти забытые запахи — горьковатый дым из печных труб, сладковатый дух горячего хлеба, едкая нотка навоза от прошедшего обоза. Запах жизни, запах города. Аврора вдохнула резко, полной грудью, будто этот воздух пробил какую-то старую, затвердевшую плёнку внутри неё, разорвал её. — Ого, — выдохнула она тихо, и в этом слове был весь восторг открытия. — Ты давно не была здесь, — констатировал он, глядя, как её глаза жадно ловят каждую деталь. — Да, — она кивнула, не скрывая и не опуская взгляд. — Очень давно. Они пошли вниз по улице, где снег был примят множеством ног, а не отутюжен сапогами стражи. Девочка шла быстро, почти бежала, цепким, уверенным шагом того, кто знает дорогу даже с закрытыми глазами, кому не нужна карта, потому что путь выжжен в памяти. — Куда мы идём сначала? — спросил он, подстраиваясь под её стремительный ритм. Она взглянула на него почти дерзко, с вызовом. — На рынок, конечно. А куда ещё? Ты думаешь, я хочу сразу идти… туда? Я сначала хочу… — Она запнулась, подбирая слова, — посмотреть. Вдруг это всё сон. — Тогда этот сон будет самым тёплым в твоей жизни… или же почти самым. Я сделаю тебе радость. Рынок встретил их оглушительной какофонией жизни: хриплыми выкриками торговцев, оглушительным стуком бочек, резким, солёным запахом свежей рыбы, которую выкладывали на прилавки с самого рассвета. Аврора замедлилась на краю этой суеты, но не от страха, а от подавляющего удивления. Город жил. Он шумел, кричал, спорил, смеялся. Он был настоящим. Она остановилась у лотка, где седой старик с обмороженными руками продавал горячие орехи в коричневой карамели. Сладкий, пьянящий запах ударил по ней с такой физической силой, что она на мгновение зажмурилась, словно от боли. — Я хочу, — сказала она. — Можно? Карлайл? Карлайл молча достал монету и протянул торговцу. Она взяла липкую, дымящуюся карамель на палочке, как будто берёт что-то священное, хрупкую реликвию. — Господи, — прошептала она, засовывая её в рот. — Я думала, они исчезли. Что это мне только снилось. — Нет, — ответил он. — Они никуда не делись. Просто тебя долго не было здесь. Она кивнула, посасывая карамель, и пошла дальше по ряду, её глаза бегали по прилавкам, выхватывая знакомые формы, цвета, лица. У витрины лавочника-немца, заваленной дешёвым ширпотребом, она замерла, как вкопанная. Там, среди блестящих безделушек, лежали заколки: простые, металлические, с каплями цветного стекла, имитирующего рубины и изумруды. — Я эту помню, — сказала она, тыча пальцем в одну, с синим «камнем». — Точно такая была у Карлы. Она сказала, что её ей подарила дочь кузнеца, пока та была в семье. Но она пряталась её украсть. И ещё сказала, что если я проболтаюсь Альберте — она мне волосы отрежет ножницами для стрижки овец. — Карла? Не напомнишь… — Дочь синьоры Дель Сиерра, — оборвала его Аврора и вновь взяла в рот карамель. — И ты хочешь эту? — спросил Карлайл. Она кивнула, не отрывая взгляда от безделушки, в которой для неё была заключена целая история, часть её самой. Он снова заплатил. Лавочник протянул заколку. Но вместо того чтобы убрать её, Аврора развернулась и протянула её Карлайлу. — Оденешь? — Сейчас? Здесь? — Да. Сейчас. Пока я не передумала. Пока я не решила, что я уже слишком взрослая для глупых синих заколок. Он осторожно, почти с благоговением, собрал её мягкие, тонкие волосы у виска, почувствовав под пальцами теплоту кожи. Заколол. Она стояла неподвижно, затаив дыхание, как тогда, когда-то давно, в другой жизни, когда мать заплетает ребёнку косу перед сном. — Нормально? — спросила она, и в голосе прорвалась неуверенность, сомнение в своей новой роли. — Очень, — сказал он, и это была правда. — С этой безделушкой она вдруг снова стала девочкой, а не беглой принцессой в чужом плаще. Она ещё раз осторожно, кончиками пальцев, потрогала заколку, как бы проверяя её реальность, и выдохнула: — Пошли. Теперь в таверну. Она не сказала название. Но не нужно было. Карлайл почувствовал, как изменилась атмосфера вокруг них. Девочка шагала теперь с такой скоростью, с какой мог бы идти только бегущий, подгоняемый страхом или отчаянием. Но Карлайл держал темп, не отставая ни на шаг, его ноги легко справлялись с её торопливой походкой. И по мере того как они заходили в знакомый, всё более узкий и грязный квартал, он видел, как меняется её тело. Спина распрямлялась, будто с неё скинули мешок с камнями. Плечи поднимались выше, гордо и вызывающе. Дыхание становилось частым и прерывистым, свистя в лёгких. — Ты готова, торопыга? — снова спросил он, когда впереди, в конце улицы, показался знакомый, покосившийся фасад. — Я не знаю, — честно, по-детски призналась она, и её голос дрогнул. — Но я хочу. Я хочу к ней! И когда они вплотную подошли к закопчённой двери таверны «Красная Сова», Аврора замерла на месте, будто её сердце подпрыгнуло высоко-высоко, к самому горлу, а потом обрушилось вниз, громко и тяжело ударив где-то в районе желудка. Она видела, как дверь приоткрылась, и на пороге, заслонив собой внутренний свет, появилась тучная, широкая в кости фигура Мары-кошки. Та смотрела прямо на них. — Это она, — прошептала Аврора, и её губы едва шевелились. И в этот самый момент, будто по незримому сигналу, дверь скрипнула на петлях, открываясь шире. На пороге, в рамке из дымного света, стояла Альберта. Высокая. Ощутимо уставшая до самого дна души. И живая настолько, что давление Вольтури, давившее на Аврору все эти годы, слетело с неё в одно мгновение, как пыль с крыльев мотылька, вырвавшегося на волю. Дверь открылась не торжественно — просто от того, что Альберта потянула её на себя, одной рукой, привычным движением. Но для Авроры этот скрип петлёй был как удар в грудь, от которого перехватывает дыхание. Девочка застыла на пороге, забыв, что нужно дышать, что нужно двигаться, что за спиной у неё весь тот холодный мир, из которого она только что вырвалась. Альберта стояла сутуло, чтобы поместиться в рамке двери, опершись одной ладонью о косяк, заполняя собой весь проём. Её огненные волосы, собранные в бигуди, казались чуть темнее от фиксирующих лосьонов. Глаза сначала сузились от напряжения, от внезапности, от щемящей памяти, врывающейся в размеренный день. А потом расширились, будто кто-то изнутри ударил по тонкому стеклу, и по ним пошли трещины, через которые хлынуло всё, что она так тщательно прятала. — Мам… — выдохнула Аврора. Тихо. Только для себя. Альберта не ответила. Не словом. Она шагнула вперёд, как зверь, который чует своего детёныша за версту, даже если тот пропадал годами. Она обхватила Аврору так резко и сильно, что кости хрустнули, а девочка чуть не отлетела назад. Но в этих железных объятиях не было грубости — только тот самый дикий инстинкт, что живёт глубже всяких мыслей: «Ты здесь. Я не отпущу». — Господи, — прошипела Альберта ей в макушку, и её голос, всегда такой твёрдый, дал трещину. — Ты где шлялась, а? Я чуть не умерла от ожидания. Аврора уткнулась лицом в грубую ткань её платья на груди, вдохнула густой, знакомый до слёз запах: дым очага, запах табака, тёплое молоко и ту самую, особенную потрёпанность Альберты, которую ни с чем не спутаешь. Это и был запах дома. — Я… не могла просто… — пробормотала она, слова путались, слёзы подступали. — Они же… Альберта разжала объятия, но её шершавые руки остались лежать на плечах девочки, будто приковывая её к месту, не давая снова исчезнуть. — Они. Там. Все их дела, — отрезала она, и в этих словах был приговор всему замку, всем его правилам. — Потом всё расскажешь. Она отодвинула Аврору на расстояние вытянутой руки и принялась изучать её с ног до головы: безвкусно длинное пальто, в котором она тонула, впалые щёки, синяки под глазами, в которых читалась усталость не по годам. Что-то в лице Альберты дрогнуло, её челюсть напряглась ещё сильнее. — Ты хоть ела что-то, кроме их замковой пыли? — выдохнула она, и в голосе зазвучала знакомая тревога. — Ну… — Аврора замялась, глядя в сторону. — Там кормят… — Там кормят, — передразнила её Альберта с внезапной яростью. — Конечно, кормят. Суп из каменной крошки да воду из лужи. — Не совсем суп, — осторожно вставил Карлайл, стоявший поодаль. — Я знаю, что не суп, — парировала Альберта, даже не удостоив его взглядом. — Это я так, для красного словца. Не умничай, dottore. И только тогда она медленно, будто нехотя, повернула к нему голову. Он ожидал гнева. Льдистого молчания. Упрёка. Но её взгляд был иным — прямым, неотрывным, тяжёлым, как удар кулаком. Он не угрожал, а просто констатировал факт его присутствия, вынося мгновенный приговор. Однажды Карлайл уже стоял перед существом, чья сила подавляла его собственную, но то был древний вампир. Альберта же была всего лишь человеком. Плотью и кровью. И всё равно он почувствовал себя мальчишкой, стоящим перед грозной учительницей, которая видит все его тайные мысли. Она медленно, преувеличенно медленно, окинула его взглядом с головы до ног. Не как женщина, оценивающая мужчину. А как хозяйка, изучающая незваного гостя, решая, пускать ли его дальше порога. — Снова привела её, — констатировала она. — Значит, в прошлый раз не соврал. — Я и не собирался, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Все врут, — бросила она отрывисто. — Особенно такие, как ты. Пригожие, тихие, с умными глазами. От вас, тихих, всегда жди беды. От её слов у него внутри что-то ёкнуло. Она сказала это не как оскорбление, а как непреложную истину, выстраданную за долгие годы. Аврора тем временем, словно во сне, скользила по залу, её пальцы трогали столы, шершавые стены, неровности на полу, будто проверяя, не мираж ли это всё. Она провела рукой по старой зарубке на дверном косяке, по той самой, что оставила, когда ей было семь. — А это… всё на месте, — прошептала она, и в голосе прозвучало лёгкое, почти неуловимое удивление. — Я думала, ты всё выбросила. — Это твои следы, — сказала Альберта, не глядя на неё. — Я их не стираю. Карлайл смотрел на эту сцену и понимал: он видит не просто таверну, а ожившую фотографию, дом-призрак, который всё это время ждал, замерший в ожидании своей потерянной части. Но Альберта не дала ему надолго уйти в мысли. Она приблизилась. Слишком близко. Ткань её платья, пропахшая дымом и жаром кухни, почти касалась его одежды. — Скажи мне, — тихо, почти интимно произнесла она. Голос был не грозным, а опасным в своём спокойствии. — Ты зачем таскаешься сюда, dottore? Чего тебе надо? — Чтобы она не боялась идти одна, — ответил он, подбирая слова. — А в замке ей страшно? — уточнила Альберта, не моргнув глазом. — Иногда. — А тебе? Он промолчал. И это молчание сказало ей больше любых слов. Она сократила расстояние ещё на полшага, глядя на него сверху вниз — взглядом женщины, вырастившей пятерых, хозяйки, знающей цену и слову, и кулаку. — Ты не из тех, кто станет рисковать ради чужого страха, — заявила она. — Ты ходишь сюда, потому что здесь пахнет жизнью. А у вас там… пахнет смертью. Он резко вдохнул, будто получил удар под дых. Её взгляд смягчился. Но не ослаб. — Не прикидывайся ледышкой, — сказала она почти с жалостью. — Настоящая льдина у моей двери второй раз стоять не стала бы. Аврора в это время вертела в руках старую деревянную солонку. — Вы чего тут вросли в пол? — спросила она, глядя на них. — Я проголодалась. — Сейчас принесу, — сказала Альберта, не отводя взгляда от Карлайла. — Булочки, — поправила её Аврора. — Нет… лучше две булочки. Я сильно голодная. — Три, — кивнула Берта. — И молока. Без разговоров. Она на мгновение отвела взгляд от Карлайла, затягивая папиросу, прикрыв дверь, а следом подошла к девочке и прикоснулась тыльной стороной ладони к щеке Авроры — жест быстрый, почти невидимый, но Карлайл его уловил. Материнский. Тот, что говорит: «Жива. Цела». Аврора закатила глаза, но сама непроизвольно потянулась к этому прикосновению. — Вы смотрите на неё, будто она вот-вот разобьётся, — заметил Карлайл. Альберта хрипло рассмеялась. — Она и есть хрупкая. Но с характером, как у ежа. Я таких насквозь вижу. — Вы её… любили, — тихо сказал он, не зная, зачем. Альберта резко развернулась к нему. — Люблю, — поправила она, и в голосе зазвенела сталь. — Она моя. Это было сказано не как проявление собственничества, а как констатация фундаментального, неоспоримого факта мироздания. Тон не оставлял места для сомнений. Она прошла мимо него, нарочито задев плечом. Жест был не грубым, а… ознакомительным. В нём читалось: «Я тебя вижу. Я тебя не боюсь. И я ещё решаю, что с тобой делать». Карлайл почувствовал странный, почти забытый толчок где-то в груди. Аврора уже устроилась за старым столом у окна, и рыжая Мара улеглась у неё на коленях, урча так, что дрожали ножки стула. — Ты останешься? — тихо спросила она Карлайла, когда он подошёл. — Ненадолго? Он посмотрел на Альберту. Та повернулась к нему, держа в руках парящие булочки на тарелке. — Оставайся, dottore, — сказала она, и в уголках её глаз заплясали мелкие морщинки. — Я, вроде, не кусаюсь. Её улыбка была быстрой, чуть хитрой, почти волчьей. И в то же время по-домашнему. Комната дышала. Здесь дыхание было густым, плотным, сотканным из тепла, идущего от раскалённой дверцы печи, из глухого гула голосов за стеной, доносящегося с кухни, из мягкого, убаюкивающего стука чашек и мисок. Воздух был съедобным, пахшим тмином, мёдом и жареным луком, и им можно было почти наесться. Аврора сидела, подобрав под себя ноги и уткнувшись коленями в старую, липкую от прошлых трапез столешницу, словно боялась, что малейшее движение, попытка встать, приведёт к тому, что её вытолкают обратно в холод. Мара, эта пушистая гирька, лежала у неё на коленях тяжёлым, безжизненным грузом, перекинув хвост через её запястье, как будто пристегнув её пушистым ремешком к этому месту. Кот дремал, но одно ухо было поднято — он знал: девочка никуда не уйдёт без него, а он никуда не отпустит. Карлайл устроился напротив, на шатком табурете, чувствуя себя чужим, внедрённым в это тёплое, душное ядро чужой жизни. Его разум, привыкший к тишине и порядку, не понимал, как здесь можно отпустить контроль, расслабить спину, отключиться в этом хаосе звуков и запахов. Но его тело уже сдавалось без боя. Он чувствовал, как неподвижное напряжение медленно покидает его плечи, сползая вниз по позвоночнику, будто его вытаскивали из ледяной воды и укутывали в грубое, но сухое одеяло. А наблюдать за тем, как Аврора, с важным видом мага, совершающего таинство, макает булочку в фарфоровую кружку с молоком, было зрелищем настолько странным, простым и человечным, что его мозг отказывался это категоризировать. Она делала это с полной, безоговорочной самоотдачей, как может делать только ребёнок, вернувшийся в единственное место, где его не тронут ни осуждающие взгляды, ни чужие, регулирующие каждое движение руки. Карлайл сел на табурет напротив Авроры. И, хотя сама Альберта ни за что бы этого не признала, он смутно улавливал — рады были и ему. Просто за то, что он привёл девочку. Из кухонной двери вышла женщина с миской печенья в руках, оставила его на столе перед Авророй и мигом поклонилась Карлайлу, спеша уходить обратно. Аврора взялась за печенье после булочки. Девочка с энтузиазмом макала теперь и его в молоко. Кусочки падали в жидкость и за пару секунд размокали, так что Аврора не успевала даже попробовать изделие. — Господи, опять! Альберта, твоё печенье плавает, как кирпич! Ты его опять до угольков довела? — А ты не ной, как торговка рыбой, — донёсся из-за двери на кухню голос, и Карлайл снова уловил в нём полное отсутствие той жёсткости, что была там минуту назад. Только знакомая, бытовая усталость и та странная, колючая забота, что прячется за руганью. Минуту спустя сама виновница шума подошла к их столу и тяжело, без церемоний, опустилась на скамью рядом с Авророй. Дерево под ней жалобно дрогнуло. Она сложила руки под грудью, отчего её и без того пышный бюст приподнялся, а ткань платья, небрежно облегая формы, натянулась в опасной близости от Карлайла. Ему пришлось сознательно отвести взгляд в сторону, к закопчённому камину, чтобы не рассматривать эту грубую, земную, откровенную женственность, которая дышала силой и абсолютным самовластием. Она скосила на него взгляд — уверенный, ленивый, кошачий. Взгляд хищника, который уже поймал мышку, но ещё решает, стоит ли играть с добычей или просто сломать ей шею. — Ну и картина, — протянула она, и уголок её губ дрогнул в короткой, хищной улыбке. В ней было столько природного, неотразимого тепла, что оно выбивало почву из-под ног лучше любой угрозы. — Сидите тут, как два птенца, выпавших из гнезда. Только один нахохлился, а второй — молчком печенье топит. Аврора фыркнула, брызгая молоком: — Он не нахохлился, он просто смотрит, как я ем, будто я в зверинце. А ты — как ведьма, которую ветром с крыши сдуло, и она злая. Альберта в ответ только хмыкнула, достала из кармана длинную, тонкую папиросу, ловко щёлкнула огнивом — один резкий звук, и между её пальцами вспыхнуло маленькое солнце. Она затянулась так глубоко, будто вдыхала не дым, а последний глоток воздуха. И первый клуб дыма, густой, молочно-голубой, она выдохнула прямо на Карлайла. Сознательно. Намеренно. Не как вызов, а как проверку: что ты за тип, как отреагируешь, испугаешься, рассердишься, покраснеешь? Дым ударил ему в лицо, обволок его, тёплый, со сладковатым привкусом сушёных яблок и какой-то пряной, горьковатой травы. И хотя его лёгкие не нуждались в кислороде, древний инстинкт, мышечная память тела, заставили его сделать вдох в самый неподходящий момент. И он закашлялся. Не сдержанно, не тихо. А резко, с надрывом, как человек, в чьи лёгкие влили расплавленный свинец. Аврора прыснула со смеху так громко и неожиданно, что Мара, фыркнув от негодования, спрыгнула с её колен и гордо удалилась под стол. — Карлайл! — выдохнула она, захлёбываясь и давясь собственным хохотом, тыча в него пальцем. — Ты что… Ты кашляешь? От сигареты? Ты чего, маленький, что ли? Альберта, не скрывая широкой, довольной ухмылки, склонила голову набок, и в её глазах заплясали чёртики. — Ой, какая неловкость вышла, синьор dottore. Простите старую грешницу. Вредная привычка. Поддерживаемая, знаете ли, десятилетиями… При этом слове, «десятилетиями», что-то внутри Карлайла дрогнуло и насторожилось. Он поднял на неё взгляд и всмотрелся в её лицо. Она не была просто красивой. Нет. Это было лицо, на котором жизнь высекла свою полную, без купюр, историю. Лицо, видевшее слишком много: слёзы, ярость, бессонные ночи у чьей-то постели, горькие ссоры, оглушительный смех, короткие вспышки любви и долгие, тягучие годы одиночества, чужие смерти и чужие рождения. Лицо ведьмы. Не в сказочном, а в том самом, бытовом смысле, в каком люди называют ведьмами женщин, которые слишком сильны, чтобы подчиняться, слишком ярки, чтобы гаснуть, и слишком неудобны, чтобы их терпеть. Губы — ярко-красные, будто только что раздавленная ягода. Глаза — подведены углём смело и броско, так, как не позволила бы себе ни одна «приличная» горожанка. Ресницы — густые, длинные, опасно подведённые, как бархатные лапки паука. А кожа — удивительно чистая, гладкая, ухоженная, вопреки всему. И весь её облик кричал беззвучно, но внятно: «Мне плевать на ваши правила. Я — моя». — Десятилетиями? — повторил он осторожно, вкладывая в слово весь немой вопрос. Она усмехнулась, и дым вырвался у неё из ноздрей тонкими струйками. — Ага. А что, dottore? Я, по-твоему, должна выглядеть как высохшая старуха? И снова этот скользящий, игривый, но не пошлый флирт. Она водила им, как опытная рука водит поводьями, проверяя послушание молодого жеребца, изучая его реакцию. Аврора, заметив его замешательство, тут же вставила своё, ухмыляясь: — Не зазнавайся. Она так со всеми новыми крутит. Не думай, что ты какой-то избранный. Альберта медленно повернула голову к девочке, наклонилась к самому её уху так, что рыжие пряди коснулись щеки Авроры, и прошептала так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук: — Врёшь, как сивый мерин. Я так далеко не со всеми. Аврора резко покраснела, будто её щёлкнули по носу. Карлайл почувствовал, как окатило резким жаром от камина, к великому его собственному изумлению. Альберта тем временем сделала ещё одну неспешную затяжку и на этот раз выдохнула длинной дымной струёй в сторону камина, словно совершая подношение огню. Потом она повернулась к Карлайлу всем корпусом, и её лицо стало серьёзным, собранным, будто она готовилась озвучить нечто крайне важное. Но прежде чем сказать что-либо, её рука потянулась к Авроре. Она поправила ворот её рубахи, стянула невидимую пылинку с плеча, провела большим пальцем по подбородку девочки, счищая несуществующие крошки, мягко откинула её волосы, и её взгляд на секунду задержался на новой заколке с синим стёклышком. — Это твоих рук дело? — спросила она Карлайла, не отводя пальцев от волос Авроры. — Да, — кивнул он. — Она захотела. — Конечно, захотела, — выдохнула Альберта, и в её голосе прозвучала странная, горькая нежность. — Она на такую же засматривалась ещё несколько лет назад, когда Карла своей хвастала. Аврора вздрогнула и уставилась на неё: — Ты… ты помнишь? — Я всё помню, — Альберта наконец оторвала руку от её головы и посмотрела прямо на Карлайла. — Особенно то, что я не могла им дать. Что они не могли себе позволить. Карлайл почувствовал, как в его горле встаёт несуществующий ком. Ему снова стало тяжело дышать, но на этот раз не от табака, а от осознания, что эта женщина видела Аврору, её желания, её маленькие трагедии так близко и так пронзительно, как никогда не смогли бы те, кто наблюдал за ней с высоты замковых стен. И тут Альберта медленно, почти небрежно, упёрлась локтем в стол, подперев подбородок ладонью, и спросила: — И долго ты собираешься её ко мне водить, dottore? Он не нашёлся что ответить сразу. Вопрос был простой, прямой, без уловок, и бил точно в цель, в самое ядро его собственных, невысказанных сомнений и страхов. — Столько, сколько потребуется, — выдавил он наконец, и его собственный голос прозвучал чужим. Альберта улыбнулась. Медленно. Широко. Хищно оскалив белые зубы. И в то же время — безмерно красиво, по-человечески, по-женски, загадочно и непреодолимо. И когда тяжесть невысказанных вопросов повисла в воздухе между ними, как густой табачный дым, снизу донёсся взволнованный крик, разрывая напряжённую тишину их разговора. Внезапность этого звука напомнила всем троим, что вокруг них кипит жизнь — шумная, требовательная и не ждущая, пока они закончат свои взрослые игры. Альберта вздохнула, и её взгляд на миг смягчился, но в следующую секунду она уже была готова снова стать хозяйкой, матерью, центром этого бурлящего мира, который никогда не останавливался. Карлайл почувствовал, как та невидимая нить, что только что связала их в этот странный, доверительный момент, вот-вот оборвётся, уступая место обыденности.