Глава 20. Сантиметры весны.

Италия, Тоскана, Вольтерра.

2 апреля, 1703 год.

Весна в этом году никак не хотела признаваться, что она уже наступила. Снаружи замка воздух был мягче, чем в январе, но снег цеплялся за тень, как раненое животное, не желающее отпускать собственную боль. Узкая дорога от внешних ворот к городу была обрамлена деревянными оградами, и между ними белел тугой, протоптанный людьми и телегами след, в котором лёд перемешивался с грязью. По обочинам ещё стояли деревья, покрытые инеем, и только рыжевато-золотые иглы лиственниц напоминали о том, что где-то там, за этим затянувшимся зимним дыханием, есть тепло. Карлайл смотрел на этот пейзаж из узкого окна своей комнаты и ловил себя на том, что уже несколько недель по привычке ищет в небе признаки бури. Тяжёлую, чуждую сезону грозовую тучу, внезапный ветер, который слишком резко меняет направление, далёкую вспышку молнии там, где синоптики, если бы они существовали в его времени, по всем правилам ожидали бы ясности. Ничего подобного не было. Небо было ровным, бледно-желтоватым, местами прозрачным, как стекло. Снег лежал спокойно, не вздрагивал от внезапных порывов, не пытался взлететь и превратиться в стену из ледяной пыли. В городе жаловались на затянувшуюся зиму, на холод, на то, что в этом году оливковые деревья обмёрзнут хуже, чем обычно. Никто не понимал, что для Вольтерры это была, возможно, самая мирная зима за последние годы. Меньше бурь означало одну простую вещь: Аврора крепнет. Он оторвался от окна и повернулся. В комнате пахло пергаментом, тушью и лёгким дымком от свечи, которой он только что пользовался, чтобы подправить записи в дневнике. На стене, возле книжного шкафа, тонкая прямоугольная тень пересекалась вертикальной чертой, проведённой им мелом. Чуть ниже — вторая, более бледная. Первый раз он сделал эту отметку на стене почти два года назад, в начале, когда Аврора ещё казалась ему не столько человеком, сколько задачей: телом с необычной связью с атмосферой, хрупким сосудом для силы, которую Вольтури собирались использовать, как только поймут, как. Теперь черта находилась значительно выше. — Встань спиной, — попросил он. — Плотно к стене. Аврора послушно подошла, расправляя плечи. Без прежней угловатой неуклюжести, с которой она когда-то словно извинялась за то, что занимает в пространстве хоть немного места. Сейчас в её движениях было всё ещё много осторожности, но в ней появилась ось — внутреннее ощущение собственного веса. Под тёмным, пусть и простым по крою платьем угадывались линии, которые раньше прятались за детской худобой: плечи, чуть более выраженные ключицы, талия, которая теперь очерчивалась не выморочной резкостью, а каким-то мягким, ещё не сформировавшимся изгибом. Пятнадцать лет — возраст между. Она уже не ребёнок, но ещё и не та женщина, какой могла бы стать, если бы судьба позволила. Он положил ладонь на её теменную кость, аккуратно прижал, чтобы она не поднималась на цыпочки, и другим пальцем провёл по стене новую черту. Мел скрипнул. — Можно? — спросила она, когда он отступил. Он кивнул, и Аврора повернулась лицом и вскинула взгляд на стену. Мелькнуло что-то похожее на победу. — Так много, — выдохнула она. — Я… правда расту. В её голосе было не то детское восторженное самодовольство, какое испытывают обычные подростки, видя, что наконец догоняют старших. Там был другой подтекст: расту — значит живу. Моё тело всё ещё решает не сдаваться. — Правда, — подтвердил Карлайл. — Ты уже почти достаёшь мне до плеча. Она чуть сузила глаза, оценивая расстояние между их ростом, и скептически фыркнула: — Это ты слишком высокий. Он едва заметно улыбнулся. — Будем считать, что так. Ему внезапно захотелось провести ещё одну линию — не на стене, в дневнике: «1703 год, ранняя весна. Аврора — пятнадцать. Рост — настолько-то. Гроз меньше. Лихорадка не возвращалась уже два месяца. Смех — чаще». Все эти цифры, сухие заметки, были для него не просто статистикой. Это были зарубки на внутренней шкале, по которой он мерил, сколько ещё времени у них может быть. — Сегодня у нас латинский, — напомнил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И немного английского, если ты не возражаешь. — А если возражаю? — Она подняла брови. — Тогда начнём с английского, — спокойно ответил он. Её губы дрогнули — то самое новое, хрупкое чувство юмора, которое за последний год стало появляться чаще. Раньше она отвечала серьёзно на каждую фразу, словно мир — это экзамен, где неправильный ответ всегда очень дорого стоит. Теперь иногда позволяла себе маленькие, почти незаметные шпильки, и он ловил их с особенной благодарностью. Они уселись за стол. На пергаменте лежали выписанные им фразы, простые, но странным образом похожие на её жизнь: «Vita brevis, ars longa. Жизнь коротка, искусство — вечно». Она читала вслух, чуть спотыкаясь, и он слышал, как латинские слова цепляются за её язык, который вырос в другом климате, среди других звуков. — Ars longa, — повторила она, аккуратно прорисовывая каждый звук. — Это как… ты? — В каком смысле? — спросил он, хотя заранее догадывался. — Ты живёшь долго, — пожала она плечами. — И ты врач. Это же тоже искусство. Он хотел сказать, что его жизнь — всего лишь побочный продукт другого, более древнего искусства, искусства убивать. Но вовремя остановился. — Если очень постараться, — сказал он, — можно считать, что да. Она склонилась над строкой, губы шевельнулись, повторяя: vita brevis… — У людей жизнь короткая, — заметила она, — а у вас — длинная. Но… почему тогда кажется, что вы всё равно постоянно куда-то спешите? Вы — вампиры… а у меня больное сердце, как оказалось… — Аврора положила пальцы на грудь, ощущая, как стук собственного сердца был редким или в моменте быстрым. Аритмия была получена от перенапряжения совсем недавно. Пару месяцев назад. Не особо смертельно, как заключил Карлайл. Этот вопрос ударил куда глубже, чем любые теологические диспуты, в которых он участвовал когда-то. Потому что она, прожившая в замке всего несколько лет, и впрямь заметила то, что он сам старался не формулировать: бессмертные торопятся так, как будто за ними кто-то гонится. Он не успел ответить. В дверь тихо постучали. Характерный, чуть более лёгкий ритм, чем у стражей, но достаточно уверенный, чтобы не принадлежать слугам. — Доктор, — прозвучал из-за двери голос стражника, — господин Аро просит вас к себе. Пожалуй, это было самым точным глаголом: «просит». В этих стенах любые просьбы Аро были равноценны приказам. Карлайл обменялся с Авророй взглядом. Её плечи чуть напряглись — не от прямого страха, а от того глубокого, хронического напряжения, которым в этом замке пропитаны даже стены. — Продолжим после, — сказал он. — Не волнуйся. Её пальцы на мгновение сжали край стола. — Я не волнуюсь, — произнесла она. — Я просто… не люблю, когда тебя туда зовут. Он тоже. Но вслух этого не сказал. Кабинет Аро выглядел иначе при дневном свете. Обычно Карлайл видел его при свете свечей, в вечернем полумраке, когда тени делали стены выше, чем они есть, а предметы — опаснее. Сейчас высокое окно, выходившее на сторону города, пропускало мягкий, рассеянный свет, от которого мрамор казался теплее, а золотые детали на мебели — менее хищными. Аро сидел в кресле у длинного стола, на котором, как всегда, лежала стопка свитков. Однако вместо бокала с кровью в руке у него был тонкий, почти изящный стеклянный флакон с чернилами. Он что-то записывал широкой, старомодной рукой, и от этого жеста было странное сходство не с палачом, а с учёным или нотариусом, аккуратно оформляющим сделки, важность которых иногда не понимают даже подписывающие. — Карлайл, — его голос, когда тот вошёл, прозвучал особенно мягко. — Какое счастье, что ты свободен. Проходи, пожалуйста. Счастье. В этом слове всегда было слишком много иронии. Карлайл подошёл ближе, сохраняя вежливую дистанцию. — Вы хотели меня видеть, милорд. — Хотел, — кивнул Аро. — Но сегодня, к счастью, не по вопросам наших… — Он слегка повёл кистью, будто отбрасывая в сторону невидимую кучу тел, — рутинных дел. Он отложил перо, внимательно глядя на Карлайла. — Как наша маленькая Аврора? Вопрос был задан почти по-домашнему, как будто речь шла о племяннице, которая простудилась. — Стабильно, — ответил Карлайл. — Её приступы стали реже. Сердечный ритм всё ещё нестабилен, но… лучше… относительно. — Меньше бурь, — уточнил Аро, в его глазах вспыхнул иной интерес. — Значительно, — подтвердил он. Аро на секунду прикрыл глаза, будто прислушиваясь к какому-то внутреннему барометру. — Я чувствую это по городу, — сказал он. — Вольтерра перестала трястись от её капризов. Так приятно, когда сила начинает наконец слушаться. — Сказано было так же нежно, как священник говорит о том, что пылкий юноша начал наконец понимать смысл послушания. — Но… — продолжив, Аро, — дети, даже самые одарённые, не могут расти в четырёх стенах. Они или темнеют, или ломаются. А нам ни то, ни другое пока не выгодно. Он поднялся, прошёлся к окну. Снизу доносился приглушённый шум города, звон колоколов, крики торговцев. — Я подумал, — произнёс он, глядя на светлый, слегка дымчатый город, — что ей не помешала бы маленькая прогулка. Карлайл замер. — Прогулка? — Да, — обернулся Аро. — Рынок. Люди. Живая толпа. Пища, запахи, шум. Всё то, чего она была лишена и что ты ей подарил, пока водил в бордель высокой синьоры. Это было слишком похоже на щедрость. А там, где Аро был щедрым, следовало искать второе дно, третье и, вероятно, четвёртое. — Разумеется, — продолжил он, — я не могу позволить, чтобы вы двое гуляли по городу без присмотра. Мало ли… — Он чуть качнул головой, — чем может обернуться такая нежная комбинация человеческой хрупкости и погодной прихоти. Карлайл уже начал было кивнуть — он привык, что любой его выход в город сопровождается кем-то из стражи, пока он не получил доверие, но Аро поднял руку. — Поэтому… — Его голос стал почти игривым, — я решил, что вам нужны подходящие спутники. Он хлопнул в ладоши. Звук отразился от мраморных стен, словно маленький выстрел. Дверь позади Карлайла почти бесшумно открылась. В комнату вошли двое. Он знал их. Разумеется, знал. В этом замке невозможно было не знать Джейн и Алека — близнецов, чья репутация шла впереди них так же, как запах крови идёт впереди палача. Они были оружием, страшной песней, после первых нот которой люди падали на колени, а вампиры, даже самые мудрые, едва заметно напрягались. Но сейчас они выглядели не как тени из коридоров. Не как орудия. Джейн была в чёрном платье, простом по фасону, но из хорошей ткани, с вышивкой, скорее, чтобы подчеркнуть, чем украсить. Её слегка жёлтые, как сливочное масло, волосы были распущены и убраны назад лишь тонкой ленточкой. На лице — тот самый холодный, отрешённый взгляд, в котором любой, кто не знал её, мог бы увидеть просто избалованную аристократку. Только глаза выдавали другое: слишком много красного, слишком мало детского. Алек, чуть выше, в тёмном камзоле с золотой вышивкой, с кружевным платком у шеи, выглядел как юный дворянин, которого в семь утра вызвали на скучный приём. Взгляд у него был спокойнее, чем у сестры, мягче, но в этой мягкости была странная пустота — как в тумане, который в любой момент может превратиться в удушающий. — Джейн, Алек, — Аро раскинул руки, словно представлял публике лучших учеников. — Вы как раз вовремя. Они синхронно сделали неглубокие поклоны. — У нас для вас сегодня особое поручение, — продолжил он. — Вы отправитесь на прогулку. Слово прозвучало так, будто он говорил о казни. Джейн едва заметно сдвинула брови. — С людьми? — спросила она. В её голосе было что-то вроде брезгливого недоумения. — Люди неизбежно там будут, — мягко ответил Аро. — Но главным образом вы пойдёте с доктором Калленом и нашей драгоценной Авророй. Он перевёл взгляд на Карлайла, внимательно отслеживая любую перемену в его лице. — Думаю, это будет… поучительно для всех, — произнёс он. — Доктор у нас замечательно обращается с детьми. В словах не было насмешки, но Карлайл всё равно почувствовал, как под кожей чуть напряглись мышцы. «Обращаться с детьми» в устах Аро всегда звучало как «держать в руках оружие». Джейн и Алек молчали. На долю секунды, совершенно неуловимую, Карлайл заметил, как пальцы Алека, лежащие вдоль бедра, едва заметно сжались. Джейн, наоборот, будто бы вытянулась ровнее, поднимая подбородок. Дети, застывшие на одном возрасте. Тринадцать лет мучительной вечности. — Не волнуйтесь, — продолжал Аро, — я не собираюсь выворачивать вашу природу наизнанку и заставлять вас играть в прятки среди лавок. Он усмехнулся. — Но мне любопытно посмотреть, как вы поведёте себя, оказавшись среди людской толпы в роли всего лишь… спутников. Не судей. Не палачей. На последнем слове в воздухе что-то дрогнуло. — И, разумеется, — он перевёл взгляд на Карлайла, — я уверен, что доктор сумеет держать вашу маленькую компанию в рамках. Карлайл кивнул, хотя внутри у него всё протестовало. Он представлял себе рынок, шум, запахи крови в сыром воздухе, Аврору, чьё сердце ещё иногда сбивается с ритма от одной только лестницы. И рядом — двоих, в чьих глазах боль всегда была эквивалентом власти. «Весенняя прогулка», — подумал он. Аро, как всегда, умел выбирать метафоры. Весна — короткий промежуток между зимой. Коридоры на обратном пути казались длиннее, чем обычно. Карлайл шёл неторопливо, но каждый его шаг был как отмеренный удар маятника, который отсчитывает не секунды, а чужие судьбы. В городе уже таяли крыши, на площадях шлёпала тяжёлая, грязная каша. Из узких окон иногда выпадала полоска света, бледно-золотая, как подсохшее белое вино на дне бокала. В этой полоске пылинки кружились, словно снег, и его на миг накрывало странное чувство: будто время за окном идёт по своим законам, а тут внутри застряло, как вода в ледяной промоине. Он ловил себя на том, что слушает тишину. Прислушивается не к шорохам стражи, не к отдалённым голосам, а к чему-то более тонкому — к тому самому невидимому барометру, который за последние годы стал для него таким же важным, как пульс пациента. Воздух был скупо, но честно ровен. Никакого напряжения, никакого «гулкого» предчувствия грозы. Аврора пока спокойна. Ближе к её комнате коридор становился уже, и в нём всегда было ощущение, будто ты входишь в чужую грудную клетку. Лёгкие зажаты между рёбрами, дышат неровно, и каждый вдох даётся с усилием. Он знал это ощущение слишком хорошо, как врач и как тот, кто слушал её, когда она задыхалась от приступов пару недель назад. Он остановился у двери, на миг коснувшись пальцами холодного дерева, как человек, который перед тем, как войти в палату, проверяет не столько ручку, сколько себя. Постучал так, как стучал всегда: два коротких, один чуть длиннее. — Войдите, — отозвался её тихий голос, но без прежнего резкого хрипа на концах фраз. Он приоткрыл дверь и вошёл. Комната встретила его другим воздухом. Здесь было холоднее, чем в коридоре, но холод был живым, текучим. Не застойный, а как у реки, по которой только что прошёл лёгкий ледяной ветер. Ставни были закрыты, но где-то между досками, в незаметной щели, дышала улица — донесла до него запах дыма, смешанного с сыростью. Аврора сидела за столом и, склонившись, выводила латинские буквы тонким, упрямым почерком. Её брови были сведены, губы чуть приоткрыты, как у человека, который пытается проглотить сложную мысль, а не пищу. При его появлении она подняла голову, и мир в комнате будто натянулся, как струна: маленькая пауза между вдохом и выдохом. — Ты вернулся быстро, — сказала она. — Значит… это не было долго. Слова были простыми, но в тоне сквозило осторожное облегчение. Она знала: чем дольше он задерживается «там», тем больше вероятность, что вернётся уже другим. Или не вернётся совсем. — На удивление, — кивнул он. — На этот раз Аро был краток. Она чуть скривила губы: едва заметная гримаса, в которой поселилось понимание того, что «краткость» Аро редко сулит что-то хорошее. — Он… недоволен? — спросила она. — Наоборот, — ответил Карлайл. — Ему нравится, что бурь стало меньше. Она опустила взгляд, пальцы нервно поиграли пером. — Значит, я… исправилась? — Слово было избито до дыр воспитателями и священниками, но в её устах звучало болезненно искренне. — Ты ничего не делала неправильно, Аврора, — тихо сказал он. — Ты просто учишься жить с тем, что в тебе есть. Это не грех и не заслуга. Это факт. Она помедлила, словно примеряя его слова на себя, как платье из чужого гардероба. — И что он хочет? — наконец спросила она. — Раз ему нравится, как я… веду себя. Карлайл подошёл ближе, сел напротив, не отбирая у неё пера и не закрывая тетради. Он знал: если перекрыть ей сейчас хоть одну возможность чувствовать себя хоть немного самостоятельной, разговор станет хуже. — Он решил, что тебе… — Он подбирал слова, — необходима прогулка. — Прогулка? К Альберте? Мы уже полтора месяца не были у неё. — На рынок, — уточнил он. — В город. На её лице мелькнуло то, чего он почти не видел: чистая, неразбавленная радость. Как у ребёнка, которому сказали, что завтра не будет уроков. Нижняя губа чуть дрогнула, глаза расширились. В ту же секунду воздух в комнате изменился. Не резко, но ощутимо: он стал теплее на вдохе и чуть плотнее на выдохе, как электричество перед грозой, только в обратную сторону. — В город… — повторила она, словно пробуя вкус этих слов. — Просто так? — Не совсем «просто так», — честно ответил Карлайл. — Но да. Среди людей. Она какое-то время просто смотрела на него. Потом уголки губ понемногу растянулись в улыбку. Не привычную, осторожную, поджимающую себя изнутри, а почти светлую, пусть и неуверенную, как первый луч солнца на снежной глади. Она отложила перо, встала, прошлась по комнате, вдруг как-то странно легко, почти по-девичьи. Подол платья задел край стула, и тот чуть загремел — обычный, маленький звук, но его почему-то захотелось запомнить. — А вы… будете рядом? — спросила она, не поворачиваясь. — Конечно, — ответил он. Она кивнула, как будто другого ответа и не предполагала. Потом остановилась у ставен, провела пальцами по дереву. — Там сейчас… — Она на миг прикрыла глаза, — наверное, Альберта сейчас курит, сидя в своём кресле-качалке, держа малышку Лию на себе. Курит мятный табак. А девочки возятся на кухне. Она говорила, не видя, что снаружи. Но описывала почти точно, будто сама стояла в таверне и наблюдала за происходящей повседневной суматохой. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Немного, — призналась она. — Когда мне весело — сердце трепещет. Когда пугаюсь — также. Но я не умираю. Аритмия, ты говорил? Она заставляет ощущать, что я реальна. — Аритмия даёт понимать, что твоя жизнь не вечна, и от этого ценишь каждый живой момент. Ах, да… есть ещё кое-что, — сказал он. Её плечи едва заметно вздрогнули, словно она заранее знала: любое хорошее известие в этом доме сопровождается хвостом. — Нас не отпустят вдвоём, — продолжил он. — С нами пойдут Джейн и Алек. Слова повисли в воздухе, как ледяные кристаллы. Аврора медленно обернулась. Улыбка исчезла с её лица так, будто её палкой сбили. — Джейн, — повторила она глухо. — И Алек. Ему не нужно было объяснять, кто они. В этом замке даже дети знали имена тех, от чьего взгляда взрослые начинали молиться. — Да, — подтвердил он. Секунду она просто дышала. Воздух стал тяжелее, на затылке ощутимо похолодало, как перед тем, как по коже пробегает ток. Он уже машинально прислушивался к тому, не начнёт ли где-нибудь вдалеке греметь. Но грома не было. — Тогда это не прогулка, — сказала она наконец. — Это… сопровождение. — Девочка выбрала точное слово. Слишком точное для пятнадцатилетней. — Они… — Она прикусила губу, — знают, что со мной можно делать. В этой фразе было столько слоёв страха и памяти, что ему захотелось, как когда-то в юности, выругаться вслух. В детстве её ставили рядом с ними в тронном зале, когда нужно было показать, что бывает с теми, кого «исправляют». Джейн не нужно было касаться её — достаточно было одного взгляда, одного опыта, чтобы Аврора навсегда запомнила, как боль может быть чистой. — На этот раз от них потребуется другое, — сказал Карлайл. — Они будут… не надзирателями. Скорее, свидетелями. Она слабо усмехнулась. — А ты веришь, что Джейн умеет просто смотреть, а не делать? Он не стал врать. — Думаю, — произнёс он, — что она умеет гораздо больше, чем ей позволили. Но то, что ей позволяют чаще всего, — это делать больно. Аврора подошла ближе, остановилась напротив него, немного приподняла подбородок. — Алек… — Она на секунду замолчала, подбирая слова, — смотрит так, как будто он уже видел всё в этом мире. И он ему не нужен. Карлайл подумал о том, как видел в коридорах Алека: он всегда проходил чуть в стороне, ни к кому не прикасаясь, но взглядом цеплялся за детали: трещину в мраморе, обрывок ткани на столе, каплю крови, случайно упавшую рядом. — Возможно, — сказал он, — в этом и есть смысл. — А Джейн увидит, — кивнула Аврора, — как можно делать больно иначе. Эта мысль была страшно точной. Людская толпа для Джейн действительно могла стать музеем новых способов причинять боль. Но в то же время — и местом, где боль не является единственным языком. Он посмотрел на Аврору. — Ты боишься их? Она не отвела взгляд. — Да, — просто ответила она. — Но… куда больше я боюсь, что они боятся меня. Он нахмурился. — Почему? — Потому что, — сказала она медленно, словно вытаскивая слова из глубины, — тогда им нужно будет доказать себе, что им бояться нечего. А они умеют доказывать только одним способом. Он никогда не думал об этом с такой стороны. Дети, превращённые в оружие, тоже живут в страхе. И лучший способ справиться с ним — сделать ещё больнее тому, кто этот страх отражает. — Я буду рядом, — повторил он. В этот раз слова прозвучали не как обещание, а как клятва, данная самому себе. На мгновение ему захотелось нарушить все правила, взять её за руку, как она недавно брала руку Джейн в его соображениях, и просто сказать: «Ты не обязана идти». Но он знал, что этим только сделает хуже. Если он начнёт подменять ей мир собой, день, когда его заберут, станет для неё концом любого возможного движения. — Я… — Она сглотнула, — могу хотя бы надеть что-нибудь… нормальное? Вопрос прозвучал почти комично, но между строк лежало: «Можно ли мне выглядеть как человек, а не как экспонат?» — Конечно, — сказал он. — У Хайди есть несколько вещей, которые… — Он слегка улыбнулся, — она, возможно, посчитает подходящими для прогулки. Аврора фыркнула. — Если эта женщина решит, что для прогулки по рынку нужно полотнище до пола с разрезом до бедра, я останусь в этом, — заявила она. Карлайл неожиданно рассмеялся. Смешок вышел коротким, хриплым, но всё же живым. — Я постараюсь быть посредником, — пообещал он. — Найти золотую середину между тем, что не оскорбит её эстетическое чувство, и тем, в чём тебя не продадут с первого взгляда. — Спасибо, — тихо сказала она. Стук в дверь прозвучал почти сразу, как ответ на это «спасибо». Два сухих, слишком уверенных удара, у которых было своё, отдельное от всех прочих имя. Аврора вздрогнула, дыхание на секунду сбилось, как и сердце. Воздух в комнате чуть сжался, как перед тем, как снег начинает падать гуще. — Войдите, — сказала Аврора, даже не оборачиваясь к двери. Она открылась плавно, бесшумно, как глаз, который давно привык смотреть на ужас и не моргать. На пороге стояла Джейн. Лицо — безупречная маска. Волосы, светлые до болезненности, лежали идеальными волнами, чёрное платье обрисовывало хрупкую, почти фарфоровую фигуру. Рядом, чуть позади, Алек — в своём тёмном камзоле, со спокойным взглядом, который в любой момент мог стать пропастью. На миг в комнате стало тесно, как если бы сюда вошла не пара подростков, а целая армия. Джейн вошла так, будто не входила, а уже была здесь всегда, просто до этого её не замечали. В воздухе ничего не изменилось — ни порыва, ни резкого запаха, ни шороха ткани. Но сама тишина в комнате втянулась внутрь себя, стала плотнее, вязче, как вода в момент, когда в неё опускают раскалённый металл. Аврора инстинктивно выпрямилась. Не от уважения — от того глубокого, как дрожь мышц, рефлекса, когда организм узнаёт опасность. Её пальцы, до этого лежавшие на столе, медленно сомкнулись. Ногти чуть впились в кожу ладоней. Джейн осматривала комнату так, как хирург осматривает операционную: не ища, а проверяя. Вот дверь, вот окно, вот стол, вот свеча, вот человек. Аврора почувствовала этот взгляд на себе — не как прикосновение, а как луч, проходящий насквозь. Джейн не двинулась с места, не изменила выражения лица, но его хватило, чтобы в голове вспыхнуло старое воспоминание: тронный зал, внутренности выворачиваются, невидимый огонь под кожей, крик, который не выходит наружу от спазма. Она проглотила это воспоминание, как проглатывают слишком горячее — быстро, чтобы язык не успел сгореть. — Доктор, — Джейн первой нарушила молчание. Голос — звонкий, высокий, по возрасту, и от этого только страшнее. — Нас предупредили, что вы будете… ответственны. Слово «ответственны» прозвучало почти прилично, но Карлайл услышал в нём то же, что и в голосе Аро: «если что-то пойдёт не так, я буду знать, кого винить». — Рад вас видеть, Джейн, Алек, — сказал он, выдерживая ровный тон. Правда заключалась в том, что он не был рад. Но приличия — тоже щит, пусть и тонкий. Алек слегка наклонил голову, почти вежливо. Джейн даже не кивнула. Она перевела взгляд на Аврору ещё раз — теперь медленнее, изучающе. — Она выглядит лучше, — произнесла Джейн так, будто говорила о зеркале, которое наконец отмыли от пятен. — Более… собранной. Аврора не ответила. Внутри неё всё сжималось, но снаружи она держалась прямо. Карлайл почувствовал в воздухе лёгкий, едва заметный перелом температуры: не резкий холод, а плотный, как перед бурей, и тонкая, еле ощутимая изморось, которой ещё нет, но она уже обещана. — Это заслуга доктора, — тихо сказала Аврора, больше чтобы занять пространство, чем из вежливости. — Он умеет собирать то, что другие разбивают. Джейн слегка изогнула бровь. — Он умеет заливать трещины, — поправила она. — Но стекло всё равно остаётся стеклом. В этой фразе не было прямой угрозы. Только факт. Но Авроре захотелось обернуться, посмотреть на стену, где Карлайл недавно чертил отметки её роста. «Стекло» — хорошее слово для того, кого можно разбить в любой момент, если перестанет быть полезным. Карлайл сделал шаг вперёд, ненавязчиво становясь так, чтобы их троица образовывала треугольник, а не прямую линию «Джейн — Аврора». — Нам сказали, что мы идём на рынок, — напомнил он. — Вместе. — Нам тоже, — кивнул Алек. Голос у него был ниже, мягче, чем у сестры. — Город сегодня… шумный. Джейн бросила на него быстрый взгляд — не раздражённый, но контролирующий. Будто проверяла, не говорит ли он лишнего. — Аро считает, — продолжила она, переводя взгляд на Карлайла, — что нам не помешает человеческая компания. На слове «человеческая» в её голосе прозвучало презрение. Но не такое, как у Кая, холодно-усталое; в этом было что-то личное. — Авроре полезно, — спокойно ответил Карлайл. — И вам тоже может быть интересно. Джейн слегка усмехнулась. — Интересно — слишком громкое слово для телег с картофелем и людей, которые кричат о цене рыбы, — сказала она. — Но… — Её взгляд задержался на Авроре, — возможно, я найду там что-то… любопытное. Авроре показалось, что пол под её ногами стал на полсантиметра тоньше. Она вдруг поймала себя на том, что ищет глазами хоть какой-нибудь предмет, за который можно ухватиться взглядом: свечу, книгу, край шторы. Зацепиться, как за перила, пока под ногами не началось скольжение. — Аврора, — мягко позвал Карлайл. — Тебе нужно надеть что-нибудь потеплее. На улице сыро. Это был не столько совет, сколько попытка вывести её из-под прямого прожектора Джейн. Дать ей возможность выдохнуть за ширмой обычной, человеческой заботы о здоровье. Она поняла и кивнула. — У меня есть плащ, — сказала она. — Тот серый, который… — Который не привлекает внимания, — подтвердил он. — Да. Джейн и Алек молча наблюдали, пока Аврора подходила к маленькому шкафу у стены, открывала дверцы и доставала оттуда аккуратно сложенную серую ткань. Движения Авроры были чуть более скованными, чем обычно, но руки не дрожали. Она бросила быстрый взгляд на Джейн — как человек, который считает количество шагов до пропасти, — и поспешно отвернулась. Пока она возилась с застёжками, Джейн тихо сказала: — Она всё ещё боится меня. Это прозвучало не как вопрос и не как жалоба. Скорее, как сухое констатирование факта. — Справедливо, — ответил Карлайл, не опуская глаз. — Вы обе знаете почему. Джейн чуть склонила голову, будто вспоминая. — Я всего лишь делаю то, что мне говорят, — произнесла она. — Люди слишком любят думать, что я — причина. А я всего лишь инструмент. В её голосе не было оправдания. И не было вины. Если инструмент знает, что он инструмент, ему невозможно апеллировать к совести. — Нож тоже всего лишь нож, — негромко сказал Карлайл. — Но когда он ранит, больно не столу. Джейн посмотрела на него, как на интересный опыт. — Столу тоже, — возразила она. — Просто никто не спрашивает у стола. Алек слегка дёрнул уголком губ — так, что это мог принять за тень улыбки только тот, кто очень внимательно на него смотрел. Аврора закончила застёгивать плащ и повернулась. Серый цвет делал её ещё более бледной, но в то же время — менее хрупкой. Она стала похожа не на стекло, а на камень под снегом: его можно сломать, но для этого уже нужно приложить усилие. — Я готова, — сказала она. Её взгляд встретился со взглядом Джейн. На секунду между ними натянулась ниточка — тонкая, как леска, но если бы кто-то дёрнул за неё слишком резко, она могла бы разрезать кожу. Джейн улыбнулась. Наконец-то. Улыбка была очень аккуратной, почти светской. — Это… мило, — сказала она. — Пытаться выглядеть обычной. Аврора ничего не ответила. Карлайл сделал вдох, привычный, скорее как рефлекс, чем как нужда, и кивнул в сторону двери. — Пойдёмте. Он вышел первым, пропуская их следом, и в какой-то момент, когда они уже ступили в коридор, понял, что вся эта композиция выглядела странно правильной: он — впереди, как проводник; Аврора рядом, чуть позади; за ней — Джейн, и замыкает их Алек, тихий, внимательный, как туман, в котором проваливаются звуки. Некоторое время они шли молча. Только стук их шагов да редкий шорох ткани. Свет из высоких окон ложился полосами, перерезая их фигуры на светлые и тёмные куски. За окном, вдалеке, над городом тянулось бледное, туманное небо, в котором весенний свет расплывался, как кровь в воде. — Вы давно не были в городе, доктор? — неожиданно спросил Алек, нарушая тишину. — Достаточно давно, — признал Карлайл. — По крайней мере, не в такой… компании. — Обычно за ним смотрят стражи, — вставила Джейн. — Но, как показала практика, не дальше ворот. — В её голосе скользнула насмешка, но не над стражей, а над самой идеей ограничений для того, кто уже и так заперт внутри собственного тела навечно. — И сегодня будут, — спокойно сказал Карлайл. — Просто… чуть дальше. — Вы серьёзно думаете, что нас отпустят без поводка? — Джейн мягко рассмеялась. — Доктор, иногда вы всё ещё удивительно… человеческий. Это слово на её языке звучало как ругательство и комплимент одновременно. — Я и есть человек, Джейн, — напомнил он. — Просто с… изменённой анатомией. — Человеку достаточно один раз захотеть перестать быть человеком, — возразила она, — и это желание уже сильнее его анатомии. Эти слова задели его сильнее, чем он ожидал. Он вспомнил ту ночь, когда стоял над умирающим, молодым, и понимал, что сейчас сделает то, что больше никогда нельзя будет отменить. «Достаточно один раз захотеть». Джейн, сама лишённая выбора, говорила об этом так, будто выбор всегда был иллюзией. Аврора шла рядом, стараясь шагать в такт ему, и временами бросала на него быстрые, косые взгляды. Он понимал: она слушает, как кровоточат его старые раны, и от этого её собственные заживают не быстрее, но хотя бы знают, что не одни. Когда они миновали очередной поворот, впереди показалась большая арка, ведущая к нижнему уровню, откуда уже тянуло влажной прохладой наружного воздуха. Сам замок здесь переходил в переход, больше похожий на тоннель между грудными клетками двух каменных зверей. — Там… скользко, — тихо сказала Аврора, глядя на пол. И точно — по камню тянулась тонкая, почти незаметная плёнка влаги, принесённая с улицы. — Аккуратнее, — сказал Карлайл. Он почувствовал, как в этом слове есть желание придержать её, но он не протянул руку. Вместо этого сделал шаг чуть ближе, чтобы в случае чего успеть поймать. Джейн прошла по мокрому месту так, будто не касалась пола вовсе. — Люди падают, — заметила она. — И ломают шеи. Это всегда забавно: вся их жизнь — и вот… одна лужа. — Они потом долго не умирают, — тихо добавил Алек. — Иногда дышат ещё несколько часов. Я видел. Аврора вздрогнула, но не от ужаса. Скорее, от внезапной, острой жалости к тем, чьи жизни можно обнулить одним неправильным шагом. — Не все падения смертельны, — сказал Карлайл. — Иногда они учат смотреть под ноги. — А иногда просто ломают спину, — сухо ответила Джейн. Им пришлось замолчать, когда они подошли к внутренним воротам. Стражи уже ждали. Двое по бокам, один у цепи, поднимающей тяжёлую створку. Их лица были одинаково бесстрастными, но глаза задержались на четвёрке дольше, чем полагалось простой проверкой. На Авроре — с любопытством; на Джейн — с осторожностью; на Карлайле — с лёгким, плохо скрытым недоумением: «Зачем ему это нужно?» — Приказ господина Аро, — коротко сказал Карлайл, когда один из стражей сделал шаг вперёд. Тот не спорил. Цепь загремела, створка ворот поползла вверх, впуская внутрь тусклый, холодный дневной свет. Со стороны города пахло сыростью, дымом и чем-то, что для него уже давно не было запахом, а стало ощущением: живые люди. Их дыхание. Их страхи и радости, намешанные в одном невидимом тумане. Аврора слегка подалась вперёд, как растение, которое тянется к солнцу через щель в крыше. Джейн осталась неподвижной, но Карлайл видел: её ноздри еле заметно раздулись — она тоже чувствовала запах толпы, только для неё это был не звон колоколов, а отдалённое эхо крика. — Весенняя прогулка, — негромко сказала Джейн, когда они шагнули под арку. — Как мило. Снаружи было светлее, чем казалось изнутри: не ярко — итальянский апрель редко бывает ярким. Снег ещё лежал по краям улиц ломкими, грязноватыми полосами, похожими на старый воск, стекающий с подсвечника. Между этими полосами текла жизнь: вода, талый лёд, сапоги, тележные колёса, редкие собачьи следы. Первое, что почувствовал Карлайл, когда вышел из-под каменной арки, было не холод и не влажность. Было ощущение, будто кто-то повернул невидимый ключ в замке, и воздух стал другим. Так пахло «до того». До Вольтерры, до Аро, до тронного зала. Так пахли улицы Лондона после дождя, когда его отец возвращался с очередного «сбора свидетельств» и Карлайл, ещё совсем юный, стоял у окна и ждал, кто именно на этот раз будет назван ведьмой. Огонь, вода и люди. Комбинация, которая редко приносила утешение, но всегда означала движение. Сейчас этот запах ударил сильнее, чем любые воспоминания. В нём была не только ностальгия по прошлому — в нём было что-то впереди. Чем дальше они отходили от ворот, тем плотнее становился человеческий поток. Мимо проходили женщины с корзинами, мужчины в запачканных фартуках, подростки в обносках, пара стариков, медленно переставляющих ноги. Они все бросали взгляды на странную четвёрку: высокий, слишком правильный мужчина с лицом, которое вытворяло с сердцем у женщин странные вещи; бледная юная девушка в сером плаще; два ребёнка в тёмной, слишком аккуратной одежде, явно не из этого квартала. Взгляды были разными, но, видя кулон замка, кто-то крестился, кто-то просто отводил глаза, кто-то задерживал их подольше — не от страха, от любопытства. — Смотри, — девочка легко подтолкнула локтем Джейн. — Вон там… Она указала подбородком вперёд, туда, где на перекрёстке между улицами стояла старуха за импровизированным лотком: корзины с рыбой, грубо нарезанные головки сыра, связки лука. Её руки были красными от воды и холода, волосы, выбившиеся из-под платка, напоминали мокрую паутину. — Она смеётся, — сказала Аврора. И правда: старуха громко хохотала чему-то, что сказал ей, судя по всему, постоянный покупатель, широкоплечий мужчина с кувшином под мышкой. Сколько ни было морщин на её лице, сейчас они все были похожи не на трещины, а на складки в ткани, которую много раз складывали для радости. — И что? — холодно спросила Джейн. — Просто… она смеётся, — повторила Аврора. — Здесь… шумно, — пробормотал Алек, глядя куда-то поверх голов людей. Его голос был почти потерян в общем гуле, но Карлайл услышал. — Тебя это раздражает? — спросил он. — Нет, — ответил мальчик после паузы. — Это… странно. Такое чувство, что их слишком много, и в то же время… каждого слишком мало. — Он говорил так, словно стоял на ветру, в котором перемешались сто разных запахов, и пытался уловить один. — Они все… — продолжил он, — думают, что их жизнь — центр. Что их ругань из-за цены, их больной зуб, их сын, который сбежал к солдатам… важны. Карлайл посмотрел на него пристально. В голосе Алека не было открытой жестокости. Там была почти… усталость. И тоска. — А ты? — спросил он. — Ты как видишь? Алек пожал плечами. — Сегодня… — Он перевёл взгляд на Аврору, — слишком отлично. Он не уточнил, что именно. Но Карлайл понял. Джейн тем временем была занята своим: она не просто смотрела на людей, она как будто примеряла на них свою силу. Не применяя её — просто примеряла, как портной примеряет ткань на фигуру. Вот этот толстый торговец с вином: как бы он падал, если бы его ноги вдруг отказались слушаться? А эта женщина с младенцем на руках: каким бы был её крик, если бы в один миг всё её тело оказалось в огне, которого нет? Но, что удивительно, она не выглядела… счастливой. Скорее, сконцентрированной. Как ученик, которого посадили в библиотеку и сказали: «Смотри, но не трогай». Аврора остановилась у лавки с лентами. Это была маленькая, не самая богатая лавка, где на верёвках висели полоски ткани всех цветов, которые только могли себе позволить бедные ремесленницы: выцветшие синие, ярко-красные, блёкло-зелёные, несколько почти белых. Она протянула руку и осторожно коснулась одной — тонкой, как струйка воды, светло-серебристой. Цвет был не броским, но в нём было что-то от ледяного света на снегу при заходящем солнце. — Нравится? — спросил Карлайл. Она кивнула, но руку тут же убрала, словно обожглась. Торговка, заметив, что у её лент задержались не бедные девчонки, а странная компания, уже подалась ближе, улыбаясь тем самым широким, чуть сервильным выражением лица, где «господин» читается раньше, чем «человек». — Синьорина, вам к лицу будет это, — защебетала она, вытаскивая несколько ярко-красных и синих полос. — Кровь и река, ха! «Кровь и река». Сочетание ударило слишком близко к дому. — Мне нравится вот эта, — тихо сказала Аврора, и сама удивилась своей смелости. Торговка перевела взгляд на светлую ленту и на секунду скривила губы — слишком скромно, слишком «никак» для тех, кто, как ей казалось, должен выделяться. Но быстро кивнула. — Как пожелаете, синьора. У вас глаза как… — Она поискала сравнение и нашла единственно доступное ей, — как стёклышки бутылки, когда в неё льётся солнце. Эта подойдёт. Карлайл уже доставал кошелёк. — Доктор, не… — начала было Аврора, но он остановил её взглядом. — Мы можем позволить себе маленькую роскошь, — сказал он. Джейн стояла немного поодаль, наблюдая за сделкой. Её глаза сузились, когда лента перекочевала в руки Авроры. В этом жесте — обмен монет на кусок ткани — было что-то, чего она сама давно была лишена: право выбирать. — Я не помню, — вдруг произнесла Джейн тихо, — чтобы кто-то спрашивал меня, что мне нравится. Слова прозвучали так просто, что у Карлайла на миг перехватило дыхание. — И если бы спросили? — осторожно уточнил он. — Тогда, возможно, я была бы менее полезной, — холодно усмехнулась Джейн. Но взгляд её задержался на одной из лент — белой, почти прозрачной, как тонкий снежный шлейф. Руководствуясь чем-то очень человеческим, Аврора шепнула: — Тебе будет красиво. Как снег. Только не холодный. Это была простая фраза. Не комплимент, не попытка задобрить. Констатация: этот кусочек ткани мог бы сделать Джейн похожей на то, чем она могла бы быть, если бы мир сложился иначе. Джейн посмотрела на неё так, будто не поняла сначала языка. Потом на ленту. Потом — на Карлайла. — Делайте что хотите, — бросила она, но ведь лента и правда понравилась. Через минуту белая лента уже лежала у неё на ладони. Алек, до сих пор молча наблюдавший за этой сценой, вдруг повернулся к лавке напротив, где продавались перья, чернила и небольшие блокноты. Его пальцы сами потянулись к одному — простому, в кожаной обложке, с плотными листами. — Я… — Он запнулся, — хочу записывать. Можно? Карлайл купил блокнот так же, как ленты — быстро, почти резко, словно боялся, что если промедлит, этот выбор у мальчика отнимут. Когда они снова пошли дальше по ряду лавок, у каждого в руках было что-то, что не было приговором, договором, кандалами. И тем не менее — в них было что-то, что изменяло линию этого дня. Карлайл увидел вдруг художника краем глаза — сначала не человека, а мазок. Пятно коричневого сукна на фоне серой стены, наклонённая спина, голова, склонённая к чему-то, что он держал на коленях. Вокруг — несколько детей, двое взрослых, одна девушка в платке, которая позировала, сидя на табурете, аккуратно сложив руки. — Что он делает? — тихо спросила Аврора, уловив направление его взгляда. — Рисует, — ответил Карлайл. Слово «рисует» для неё значило пока только грубые угольные эскизы в архиве и детские каракули, которыми она когда-то заполняла края своих первых листов с латинскими упражнениями. Этот человек делал что-то другое. Они подошли ближе. Художник был не стар и не молод — тот неопределимый возраст, когда лицо уже устало от экспрессии, но тело ещё не согнулось. Тёмные, с проседью волосы собраны в хвост, пальцы — в краске, ногти обкусаны до мяса. Одет скромно, но не бедно: у людей из этого слоя денег всегда ровно столько, чтобы не умереть с голоду и всегда хватать себя за горло мыслью «ещё немного — и я смогу больше». Он работал быстро, короткими, уверенными штрихами угля по светлой бумаге, и каждое движение его руки казалось продолжением взгляда. Девушка на табурете замерла, слегка прикусив губу; косынка сползла с головы, оголяя прядь тёмных волос. Лицо у неё было простое, но в этот момент, пойманное вниманием художника, оно становилось почти значительным, как у святой на церковной фреске. — Он… сохраняет их, — прошептал неожиданно Алек, стоя рядом с Карлайлом. Карлайл повернул голову. — Что? — Лица, — сказал мальчик, чуть кивнув в сторону мольберта. — Когда они умрут, останется… это. Он говорил спокойно, но в голосе было что-то такое, отчего у Карлайла по позвоночнику побежали мелкие мурашки. Вампиры были живыми хранилищами лиц. Они помнили до мельчайшей морщинки тех, кого видели сто, двести лет назад. Но никто из них не думал о том, что человек с углём может сделать нечто подобное — на короткое время. Аврора тем временем смотрела на художника так, как, наверное, смотреть нельзя. Слишком открыто, слишком жадно. Он почувствовал этот взгляд, поднял глаза. Взгляд этого человека был другим. В нём не было ни страха, ни жадности. Там было то самое голодное внимание, с которым в таверне Альберта рассматривала новый сорт вина, пытаясь угадать, что внутри, по одному только цвету. Интерес — без расчёта. Он всмотрелся в её лицо: в линию скул, в слишком крупные, по его человеческим меркам, глаза, в бледность, не похожую на болезненную, а чем-то напоминающую фарфор. На мгновение его рука сама потянулась к новому листу. — Синьора, — неожиданно для себя произнёс он, — не позволите ли… Аврора растерялась. — Что не позволю? — отозвалась она, напряжённо. — Запомнить вас, — объяснил он. — На бумаге. Он чуть колебался — это была смелость, почти наглость, для человека из его слоя обращаться так к явно «чужим». Но художники всегда немного сумасшедшие — иначе не выдержать потребности хватать мир глазами. — У меня мало времени, — быстро добавил он, глядя на Карлайла, уже понимая, где здесь источник разрешения. — Но… такие лица не каждый день проходят мимо. Грех — не сохранить. Грех. Интересный выбор слова. Карлайл почувствовал, как внутри всё сжалось. Он видел подобные портреты в прошлом — в домах, где потом выгорали целые семьи. Иногда единственное, что оставалось, это обугленная рамка да кусок бумажного овала, где угадывались глаза, рот, искажённый жаром. — Это займёт недолго, — продолжал художник, прочитав сомнение на его лице. — Один набросок. Для себя. Могу не подписывать. Могу… — Он запнулся, — могу передать вам, если пожелаете. Слова «передать вам» укололи особенно. Нарисованный образ Авроры в руках людей из замка… Христос, как бы этим потом не воспользовались. Но Карлайл посмотрел на Аврору. На то, как она стоит с чуть приоткрытым ртом, словно боится глубоко вдохнуть, чтобы не разрушить этот момент. На то, как в её взгляде перемешались страх, любопытство и что-то ещё, почти забытое — радость от самого факта, что кто-то видит в ней не объект, не сосуд, не «ресурс», а лицо. — Если ты хочешь, — мягко сказал он, — мы можем. Она медленно кивнула. — Я… никогда не… — начала она и не знала, как закончить. Позировала? Слово звучало слишком роскошно для её жизни. Художник быстро поставил другой табурет, отступил на шаг. — Сядьте здесь, синьора, — сказал он, — к свету. Света, по правде говоря, было мало. Небо заволокло ровным, серым покрывалом, от которого каждый цвет становился приглушённым — кирпичи домов, ткани, даже кровь на чьей-то свежей царапине. Но для его глаза это был идеальный свет: без резких теней, всё мягко, всё — на полтона. От поднятого настроения девочка всматривалась в тучи, что разошлись, и лучи упали прямо на территорию художника. Аврора сделала шаг, приблизилась к табурету — и вдруг ощутила на себе не только взгляд художника. Джейн. Этот взгляд она отличала всегда. Ледяной, тяжёлый, как капля свинца. Не яростный, не вспыхивающий. Скорее — оценочный: «что тебе дают, чего не дали мне?». Аврора опустила взгляд и увидела, как пальцы Джейн сжались в кулак, сжав белую ленту так, что костяшки пальцев стали ещё белее кожи. Ревность. Не та, что рождается из желания обладать мужчиной или вещью. Другая — тонкая, почти детская: «Почему выбирают тебя, когда могли бы выбрать меня? Почему смотрят на тебя так, а на меня — только как на угрозу?». Джейн никогда не была той, к кому приходят художники, чтобы «запомнить». Её лицо запоминали иначе — в искажении боли, в крике, который она вызывала. Её воспоминания о людских взглядах были все одного сорта: страх, ненависть, истерическая благодарность палачу за быстрое завершение пытки, когда наказание выполнялось «по закону». Она смотрела, как художник готовится запечатлеть Аврору — и в груди, там, где когда-то билось человеческое сердце, что-то сухо, зло царапнуло. Аврора почувствовала это так, как чувствует перемену ветра — не умом, телом. И сделала то, что не планировала. — А можно… — Она подняла взгляд на художника, — чтобы нас было двое? Он моргнул. — Двое? — Я и она, — сказала Аврора, кивнув в сторону Джейн. — Вместе. Слова повисли, как капля перед падением. Джейн дёрнулась. Не физически — внутри. Как будто кто-то резко ударил по тем струнам, которые она привыкла считать давно оборванными. — Мне это не нужно, — холодно сказала она, почти автоматически. Аврора чуть шагнула к ней. — Мне… страшно одной, — прошептала она так тихо, что это было почти неправдой. — А ты — не боишься. Сказать Джейн, что от её присутствия становится не страшно — всё равно что назвать нож оберегом. Но в этом и была точность: в её жестокой прямоте было что-то, что не давало миру расползтись на части. Джейн смотрела на неё, и в её глазах мелькало слишком многое: подозрение, злость, недоверие… и где-то там, в глубине, крошечный, упрямый огонёк, который она много лет тушила: «меня тоже можно увидеть не только как боль». — Как хочешь, — произнесла она наконец хрипловато, и сама удивилась, как легко это прозвучало. Художник, не до конца понимая драму, разворачивающуюся у него перед глазами, уже двинул второй табурет. — Прекрасно, — пробормотал он. — Две… как день и ночь. Как снег и… — он поискал аналог Джейн и не нашёл, — и алмаз. Кожа Джейн вмиг начала сиять от лучей солнца. Карлайл «побледнел» от этого сравнения, но промолчал. Девочки, если можно было употребить это слово по отношению к существам, пережившим так много, сели рядом. Плечо к плечу, но не касаясь. Аврора — чуть наклонив голову, прядь волос выбилась из-под капюшона, глаза смотрели немного в сторону, словно она вслушивалась в музыку, которой не было. Джейн — прямая, как металлический прут, подбородок чуть поднят, взгляд устремлён вперёд, в точку над головой художника. — Не двигайтесь, — попросил художник и принялся за работу. Теперь уже и для Алека время стало странным. Он стоял сбоку, опершись плечом о стену, и смотрел, как линия за линией на пустом листе начинает проступать что-то знакомое. Сначала — общий контур, потом тени под глазами, изгиб губ, линия носа. Художник работал быстро, без излишних деталей, но точно. В какой-то момент Алек понял, что уже может догадаться, кто из них кто, даже если бы никогда раньше их не видел. — Это… как запах, — неожиданно сказал он вслух. Карлайл перевёл на него взгляд. — Что именно? Алек чуть кивнул в сторону листа и художника. — Когда ты чувствуешь запах человека, не крови, а… его, — сказал он. — И через много лет можешь вспомнить. Даже если уже не видишь лица. Это похоже. Только он делает это руками. Он говорил больше, чем за весь день, и слова у него получались чуть угловатыми, как шаги подростка, который давно не ходил по неровной поверхности. — Ты… часто вспоминаешь запахи? — осторожно спросил Карлайл. Алек задумался. — Иногда, — сказал он. — Когда… — Он запнулся, — когда Джейн делает больно. Джейн дёрнула щекой, но не повернула голову. — Люди… — продолжил Алек, — думают, что боли достаточно. Но я думаю… они забывают, что в момент, когда боль начинает кричать, всё остальное тоже кричит. Запахи, звуки, цвет стен… Он посмотрел на Карлайла почти виновато. — Я не могу это выключить. Карлайл почувствовал, как слов в нём становится слишком много, и ни одно из них не подходит. «Я понимаю» — было бы ложью. «Мне жаль» — звучало бы жалко и для него самого, и для мальчика, который уже не был мальчиком, но навсегда в нём застрял. — Может быть, — сказал он медленно, — если ты будешь записывать… это станет чуть… дальше от тебя. Он кивнул на блокнот, который Алек сжимал в левой руке. — Я думал… писать то, что хочу запомнить, — признался Алек. — Но, наверное, можно писать и то, что хочу забыть. Он сам удивился этой мысли. — Интересно, от этого становится легче или хуже, — почти спокойно спросил он. — Я не знаю, — честно ответил Карлайл. — Но иногда, когда я пишу о том, что не могу вытащить из головы… — Он замолчал, представляя, как чернила растекаются по бумаге в его дневнике, забирая с собой образы костров, крови, лиц, — это перестаёт быть только во мне. Алек кивнул. — Я попробую, — сказал он. Он немного помолчал, потом, уже более тихо, добавил: — Я… раньше видел таких людей. — Каких? — не понял Карлайл. — Таких, как он, — Алек кивнул на художника. — С досками, с углём. Когда я был… — Он поискал слово, — другим. Живым. — Они тоже рисовали лица, — продолжал он. — Иногда… лица тех, кого потом… — Он не стал заканчивать. — Я тогда думал, что это… забава богатых. Бросить монетку и уйти. А человек останется под дождём с твоим лицом в руках. Он напряжённо, почти судорожно усмехнулся. — Смешно, да? Я думал, это унизительно. Быть нарисованным, а не настоящим. — Он посмотрел на Джейн и Аврору, сидящих неподвижно. — А теперь… — Алек чуть сжал блокнот, — мне кажется, это… шанс. — Слово «шанс» прозвучало неожиданно и очень тихо. На бумаге тем временем проявлялись линии: дуга брови Авроры, тень от ресниц Джейн, насмешка, которая никогда полностью не покидала её губ, даже когда она была совершенно серьезна. Художник иногда отходил на шаг, щурился, сравнивая реальность и то, что рождалось под его пальцами. Для Карлайла это зрелище было почти невыносимым. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что боится смотреть не на девочек, а на бумагу. Фиксация момента, которого больше никогда не будет в такой форме. Аврора пятнадцати лет, туманная весна, Джейн с белой лентой, зажатой в кулаке. «Если они погибнут, — подумал он с ужасом, — этот лист переживёт их, пока его не съест мышь или не смоет чернила дождём. И какой-нибудь человек, через десять, двадцать лет, случайно найдя его в чужой шкатулке, скажет: „Какие красивые девушки. Интересно, кем они были“. И никогда не узнает». Или, наоборот, — если они проживут века, а художник умрёт через пару десятков лет, погибнет от той самой лужи на скользком камне, — этот лист будет единственным, что от него останется. Частичная справедливость: он сохранит их, они — его. — Интересно, сколько живут такие, как Аврора и кто она… — подумал Карлайл, рассматривая белые волосы. — Готово, — наконец выдохнул художник и отступил, давая им посмотреть. Аврора и Джейн одновременно двинулись, словно кто-то отпустил невидимую нить, удерживавшую их неподвижность. Они подошли ближе. На бумаге смотрели две не столько идентичные, сколько дополняющие друг друга фигуры. Аврора получилась чуть мягче, чем в реальности, с тем самым светом в глазах, который она не всегда позволяла себе показывать. Джейн — резче, тени под скулами чуть глубже, чем на самом деле, взгляд — твёрже. Но между ними, в том, как их плечи почти касаются, было что-то общее: две части одного, разорванного пополам образа. Свет и его негатив. — Похоже, — тихо сказала Аврора. Она говорила не о том, совпадают ли черты. Она чувствовала, что художник каким-то образом ухватил то, чего она сама о себе до конца не знала. Джейн молчала. — Вам не нравится? — осторожно спросил художник, обращаясь скорее к ней, чем к Авроре. Она продолжала всматриваться в бумагу, пока наконец не сказала: — Мне… странно. Это было максимум откровенности, на который она была способна. — Странно — это хорошо, — ответил художник, облегчённо усмехаясь. — Если бы вы только пожали плечами — я бы считал, что потерпел поражение. Карлайл уже доставал кошелёк. — Сколько? — коротко спросил он. Тот замялся. — Синьор, я… — Художник бросил взгляд на их одежду, на лица, на расстояние, которое держали вокруг них люди, — не могу просить… много. — И не просите, — мягко пресёк его Карлайл. — Назовите сумму, которую вы считаете честной. Тот назвал. Сумма была почти смешной по меркам замка. Карлайл заплатил вдвое, не комментируя, и только кивнул на бумагу: — Рисунок — нам. Художник секунду колебался — явно хотел оставить этот лист в своей коллекции, как доказательство, что в его жизни были такие лица. Но деньги в его руке были весомее. — Конечно, синьор, — сказал он, аккуратно снял лист с планшета, подождал, пока уголь окончательно перестанет размазываться, и протянул Авроре. — Берегите. Бумага — капризная. Аврора взяла рисунок двумя руками, как в детстве брала хлеб, когда мать просила отнести буханку соседям. На секунду ей показалось, что она держит не бумагу, а что-то живое. — Спасибо, — сказала она художнику. Тот кивнул, чуть растерянно. Не привык, что «такие» благодарят его как равного. — Ты будешь его хранить? — спросил Алек у Авроры, когда они свернули в более тихий переулок, где не было такого давления людей. — Да, — сказала она. — Пока… он меня не переживёт. Сказано было вполголоса, но Карлайл услышал. — Возможно, — негромко отозвался он, — это единственное, что мне нравится в этой сделке. Они шли молча какое-то время, сворачивая то туда, то сюда, словно гуляли по кровеносной системе города, где каждая улица была артерией, а каждый переулок – капилляром. Влажный воздух вязал голоса, звуки глушились сыростью, камень под ногами становился то шершавым, то гладким от натоптанности. Узкий переулок, где они ненадолго приютились после художника, постепенно расширился, желание спрятаться уступало необходимости двигаться дальше. — Нам нужно вернуться ближе к площади, — сказал Карлайл больше себе, чем им. — Здесь слишком пусто. Парадокс: пустые улицы в городе всегда казались ему опаснее людных. В толпе хотя бы можно раствориться, отвести взгляд, спрятать в шуме собственное дыхание. В пустоте любой звук — как выстрел. Они послушно двинулись за ним. Переулок вывел их обратно в гул. Сначала — лёгкий гомон, как от далёкого моря, затем — всё более плотный, пока не стало трудно различать отдельные голоса. Люди сновали туда-сюда, корзины цеплялись друг за друга, продавцы перекрикивали соседей, мальчишка с подносом горячих лепёшек лавировал между взрослыми, как рыбка между камней, женщина ругалась с возчиком, чей воз застрял колесом в колее. Аврора вдохнула глубже, будто снова нырнула под воду, но уже знала, что не утонет. Лист с их портретом был аккуратно свёрнут и спрятан под плащ, чуть колол ей рёбра. — Вон там, — негромко сказал Карлайл и кивнул вперёд, где в ряду лавок виднелась знакомая вывеска в виде колосьев. — Хлеб и лепёшки. Тебе нужно поесть, Аврора. У лавки с хлебом людей было на удивление много. Пряный запах теста, мёда, тёплого молока и жареных каштанов смешивался с запахом мокрой кожи и шерсти, создавая тот густой аромат, который можно было почти есть сам по себе. Воздух там был теплее, чем вокруг, и Аврора, подходя ближе, ощутила, как её тело само расслабляется. Торговка, женщина с мощными руками и пухлыми кистями, в муке по локоть, быстро прикидывала взглядом, кто перед ней: бедняк, который будет долго торговаться за вчерашнюю корку, или тот, кому можно предложить тёплую, мягкую лепёшку, ещё дышащую жаром. При виде Карлайла её выражение лица мгновенно сменилось на приветливо-уважительное; при виде трёх бледных юных спутников — на осторожно-заинтересованное. — Синьор, чем могу служить? — затараторила она. — У нас лепёшки с мёдом, свежее молоко, пирожки с сыром… — Лепёшки, — сказал Карлайл, глядя на Аврору. — Две. И что-нибудь из фруктов, если у вас есть. Булочки… — Для юной синьоры? — Женщина посмотрела на Аврору с тем самым быстрым, женским взглядом, в котором за секунду умещались диагноз, оценка и сочувствие. Бледная, худощавая, глаза слишком большие. Если бы это был её ребёнок, она сказала бы: «ей бы супа с косточкой, да спать по ночам». Но вслух произнесла только: — Сейчас всё будет. Она ловко сложила на деревянном блюде две тёплые лепёшки, так щедро смазанные мёдом, что он уже стекал по краям густыми, золотистыми нитями, добавила пару мелких печёных яблок и несколько засушенных инжирин. В этот момент за их спинами мир дёрнулся. Кто-то сзади торопился, кто-то задержался, кто-то, не глядя, решил пролезть вперёд. На фоне общего гула это было ничто. Но Аврора стояла слишком близко к краю этого потока. Чья-то тяжёлая рука, чья-то корзина с овощами, чьё-то плечо — всё это ударило в её спину сразу, толкнув вперёд. Нога соскользнула по мокрому камню, плащ дёрнулся, и на долю секунды ей показалось, что мир ушёл из-под ног целиком. Удариться бы головой о край прилавка. Удариться бы подбородком, сбить зубы, услышать, как хрустят и ломаются кости челюсти. Обычная человеческая случайность, обычная человеческая кровь. Но чьё-то движение опередило падение. Карлайл почти инстинктивно успел подхватить её за плечи, развернув к себе. Его пальцы сжались крепко, но не больно, притягивая её ближе, к своей грудной клетке, как будто он собирался принять на себя удар лавки, если бы всё же не успел. В тот момент, когда её тело встретилось с его передом, а не с деревом, воздух вокруг сгустился. Влажный, тяжёлый день словно на секунду втянул в себя дыхание. Запах хлеба, мёда, мокрых шкур — всё это заледенело на вдохе. Где-то высоко, над крышами, тонкая плёнка облаков стала темнее на полтона. Аврора, задыхаясь от неожиданности, чувствовала, как её сердце дробится о рёбра, постоянно сбиваясь. Внутри неё что-то, давно тренированное, отреагировало автоматически: резкое падение безопасности — всплеск давления. Как будто весь город, все его узкие улицы и крыши, все трещины в мостовой слегка дрогнули, готовые поддаться. Она знала это состояние. С него начинались бури. — Спокойно, — услышала она у самого уха. Голос Карлайла был низким, плотным, как тёплое одеяло. — Ты не падаешь. Слышишь? Ты стоишь. Её пальцы сами вцепились в его слегка запачканный плащ, как в канат. Кто-то за спиной возмущённо вскрикнул, кто-то ответил руганью. — Смотрите, куда прёте, раззявы! — выкрикнула та же торговка, которая секунду назад с улыбкой подавала лепёшки. Теперь в её голосе зазвенел стальной оттенок: ничего так не злит, как угроза упасть лицом в собственный товар. — Девочку чуть не снесли! Толпа всегда реагирует на обвинение. Несколько человек обернулись. Мужчина с корзиной репы, виновник толчка, что-то пробормотал в своё оправдание, но его слова растворились в общем гуле. Джейн стояла в полушаге от них, и выражение её лица изменилось неуловимо. Чуть сузились глаза, подбородок опустился на долю миллиметра. Вокруг неё пространство как будто стало чище, воздух плотнее. Даже шум толпы на мгновение показался отдалённым. Она не сделала ни одного резкого движения, но Карлайл, всё ещё удерживая Аврору, почувствовал, как от неё исходит холодное, знакомое ему поле. Не физическое — то, которое он видел в тронном зале, когда сильнейшие вампиры сгибались под силой её иллюзорной боли. Здесь, посреди рынка, среди кривых зубов, морщин, детей и корзин, Джейн явно не собиралась применять дар так, как делала в замке. Не было приказа. Не было «официальной» цели. Но искушение отомстить за толчок, за страх, за то, что кто-то безнаказанно коснулся их маленькой, хрупкой «бури», вспыхнуло в ней, как уголь под слоем золы. Ей достаточно было половины взгляда. Одного слова. Одной ошибки. Алек, стоявший поодаль, тоже напрягся. Его пальцы оставили блокнот в покое и медленно поднялись — не для атаки, просто жест, привычка: когда сестра начинает «настраиваться», он инстинктивно становится рядом, чтобы в случае чего прикрыть, даже если для этого придётся отравить всё вокруг собой. — Нет, — тихо, но очень твёрдо сказал Карлайл. Он не смотрел на Джейн — не хотел превращать это «нет» в открытый вызов. Он смотрел на Аврору, на её бледное лицо, где глаза уже были слишком широки, а губы — слишком белы, и говорил как будто ей, но адресовал обоим близнецам. — Здесь не тот зал, — добавил он. — И это не тот суд. Слова, казалось, повисли между ними, как невидимая сетка. Джейн медленно моргнула. Она и сама знала, что «здесь» нельзя. Что если хоть один человек посреди рынка внезапно упадёт на колени, закричит, корчась от боли, которую никто не поймёт, слухи разойдутся по городу быстрее, чем зацветут первые полевые цветы. Аро не любил необъяснимых слухов. Он любил контролируемый страх. Но дело было не в Аро. Дело было в том, что кто-то толкнул ту, кого выбрала не она. Ту, ради которой сегодня остановился художник, ради которой переулок, рынок, хлеб — всё это вдруг стало сценой. И сущность, в которой ей приказали быть только режиссёром боли, не знала, что делать с этой новой ролью — зрителя. Она могла бы сделать шаг вперёд, бросить на того, кто толкнул, один единственный взгляд — тот самый, весь мир которого сжимается до одной точки, превращаясь в раскалённую иглу. Могла бы. Но голос Карлайла, это простое «нет», сработало неожиданно. Не как приказ — как напоминание: это не их мир. И если они начнут ломать в нём людей, он отзовётся на это не так, как тронный зал. Здесь нет свидетелей-вампиров, только люди, которые умеют собираться в толпы, хватать за руки, бросать камни. Лицо Джейн чуть расслабилось. Холод не ушёл совсем, но перестал сгущаться. — Они… не привыкли смотреть, куда идут, — произнесла она, и в голосе её звучало презрение. — Не стоит из-за каждого споткнувшегося ломать себе ноги. Это было её странным способом сказать «я не буду». Алек отнял руку от блокнота, вздохнул так, что услышал только Карлайл. Воздух вокруг чуть оттаял. Потеплел. Тучи над крышей, кажется, перестали темнеть. Давление внутри Авроры ослабло, или, вернее, сместилось: градус тревоги остался, но вместо того чтобы вырваться наружу, он повернулся внутрь, в зону ответственности. Она медленно выдохнула, ощущая, как её сердце снова начинает подчиняться разумному ритму. — Извините, синьора, — вдруг раздался грубоватый голос рядом. Тот самый мужчина с корзиной, из-за которого начался толчок, стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу. Лицо у него было широкое, покрасневшее от холода и стыда. Он явно не понял, в кого именно врезался, и теперь, рассмотрев её лучше, почувствовал неловкость: слишком уж она выглядела… не из его мира. — Я не… я не хотел, — пробормотал он. — Народу много… Аврора удивилась. Она привыкла, что в этом мире, если кто-то причиняет боль, дальше следует либо наказание, либо молчание. Простое «извините» было для неё чем-то почти из другой реальности. — Всё в порядке, — тихо сказала она. Слова прозвучали искренне. И в тот момент это было правдой. Мужчина кивнул, что-то буркнул ещё и поспешил отступить, растворяясь в толпе, как камешек, брошенный обратно в реку. Карлайл, не отпуская её плеч, наклонился чуть ближе. — Ты молодец, — сказал он так тихо, что слышала только она. — Ты удержала погоду, кстати. Она не знала, что ответить. «Погода» — это то, что раньше её подчиняло, ломало, вытаскивало наружу все страхи и боли. Сейчас впервые за долгое время она сделала обратное: удержала. Не только для себя — для всех этих людей, которые даже не поняли, насколько близко к ним прошла буря в человеческом плаще. Торговка тем временем уже придвинула им поднос с лепёшками и фруктами, явно стараясь вернуть сцену к обычному порядку: деньги — товар — благодарность. — Забирайте, синьор, — сказала она, чуть торопясь, словно хотела поскорее завершить этот эпизод, пока из него не выросло что-то большее. — Малышке нужно сладкого, чтобы кровь… — Она осеклась, посмотрев на глаза Авроры, — чтобы силы были. Слово «кровь» застряло в горле у неё нелепым комком. Карлайл заплатил, взял поднос сам, чтобы Аврора могла освободить руки. — Попробуй, — он подвёл их чуть в сторону, к тому месту, где каменная стена отгораживала кусочек пространства от потока людей. Она послушно взяла лепёшку. Мед потянулся изломанными нитями, капнул на её пальцы, на ладонь, тёплый, вязкий, пахнущий цветами, которых она, возможно, никогда не увидит живьём. Первый кусок был почти болезненным: челюсти, привыкшие к простой, грубой пище, к похлёбкам и хлебу таверны Альберты, не сразу приняли эту мягкую сладость. Сахар ударил в голову, как добрый удар вина. Джейн смотрела на неё, чуть нахмурившись. — И ради этого они жертвуют всем, — сказала Джейн, и нельзя было понять, есть ли в этих словах насмешка или зависть. — Ради куска теста с мёдом. — Иногда… — Аврора проглотила, вытерла мёд с пальцев о платок, втайне чувствуя, как ей хочется облизать кожу до блеска, — иногда этого… достаточно, чтобы пережить день. Джейн фыркнула, но взгляд её на секунду стал мягче. Алек тем временем взял яблоко, повертел его в пальцах, словно давно не держал ничего такого простого. — В том городе, где мы жили, — вдруг сказал он, — такие яблоки давали детям, когда они… — Он замолчал, выбирая слово, — когда они переставали плакать на службе. — Чтобы у них осталось хоть одно хорошее воспоминание о церкви, — возразил он. Джейн посмотрела на него с удивлением: редкое, живое, почти человеческое. — Ты помнишь? — Я помню… вкус, — ответил он. — И то, как свет падал из-за витража. Остальное… странно. Как туман. Он откусил кусок. Сладость и кислота ударили в язык, в мозг, где-то глубоко мелькнула картинка: низкий скамейный ряд, шёпот молитвы, холодные пальцы матери на его затылке. А потом — огонь. И дым. Он моргнул, возвращаясь к рынку. К мокрому камню. К голосам. Выплюнул кусок и убрал яблоко назад. — Ты стал больше говорить, — тихо заметил Карлайл. — Сегодня… — Алек пожал плечами, — слишком много всего. Проще говорить, чем пытаться это всё… удержать внутри. Карлайл понял его слишком хорошо. — Мы задержались, — сказал он наконец мягко. — Нам нужно возвращаться. Эти слова прозвучали как приговор и как облегчение одновременно. Возвращаться — значит снова войти в каменную утробу замка. Но и уйти отсюда — значит убрать этих детей из хаоса, в котором слишком легко можно споткнуться, упасть, потерять контроль. Аврора бросила последний взгляд на рынок. На лавки, на людей, на лужи, где отражались серое небо и дымные окна. На хлеб, мёд, рыбу, ткани, на художника, который уже рисовал кого-то другого. И ей вдруг стало страшно от другой мысли: а что, если это был единственный такой день? Единственный раз, когда город был к ней не безразличен, не враждебен, а просто… существовал рядом. — Мы вернёмся? — спросила она прежде, чем успела остановить себя. Карлайл посмотрел на неё — долго, пристально, с болью, которую он не мог ей показать. — Если будет возможность, — сказал он. Это была не ложь. Это было единственное честное «да», которое он мог дать в мире, где любую возможность кто-то сверху записывает в книгу задолго до того, как ты о ней подумаешь. Джейн молча поправила ленту в пальцах. Алек крепче сжал блокнот. И они двинулись назад. Обратный путь до замка казался другим, хотя ноги ступали по тем же камням. У ворот толпа редела. Стражи скрылись под тенью каменной арки, как насекомые под отогнутой корой. Сырой ветер от стены был холоднее, чем на площади, и в этом переходе от живого шума к приглушённому звуку цепи, к сухому скрипу поднимающихся створок было нечто вроде похоронного марша: веселитесь там, внизу, пока мы возвращаемся туда, где смех измеряют пользой. Аврора прижала к себе свёрток с рисунком под плащом так, как маленькие дети прижимают к себе куклу в толпе. Пальцы, липкие, теперь цеплялись за шершавую бумагу. Замковые ворота закрылись за их спинами глухо, как захлопывается крышка тяжёлого сундука.