Глава 21. Предел пересечения.

Коридоры встретили привычной пустотой. Здесь время было густым, маслянистым. Факелы горели спокойно, без малейшего колебания. На фоне городской влажной суеты это казалось почти неприличным: здесь ничто не дрожало, не шаталось, не падало. — Вы свободны, — негромко сказал Карлайл Джейн и Алеку, когда они свернули к жилому крылу. — Я провожу Аврору в её комнату. Слова были, по сути, формальностью. Всё равно, даже если бы он сказал обратное, Джейн поступила бы так, как решила. — Мы сами знаем, когда мы свободны, доктор, — ответила она, но без яда, скорее по привычке. Алек взглянул на Аврору, на край бумаги, который чуть-чуть выдавал себя из-под плаща, и неожиданно произнёс: — Я зайду позже. Если… — он замялся, — если можно. Аврора кивнула, не зная, понравится ли это кому-нибудь наверху, но в данный момент ей было важнее, что он вообще хочет зайти не по приказу. — Разумеется, — сказал Карлайл, и их трое разошлись по коридору, как линии, которые только что пересеклись и всё ещё хранили тепло точки пересечения. До комнаты Авроры было недалеко. Всего один поворот, лестница вверх, узкий пролёт, в котором всегда чуть тянуло холодом. — Устала? — спросил он. — Немного, — честно ответила она. — Но… это хорошая усталость. Как когда долго не дышал и наконец вдохнул. Он остановился у её двери, привычным движением коснулся ладонью дерева, словно проверяя температуру. — Входи, — сказал он. — Я с тобой ещё немного побуду. Она только кивнула. Комната встретила её тихим, знакомым полумраком. Здесь тоже было прохладно, но другой прохладой, не каменной, а какой-то… личной. Потолок низковат, окна узкие, ставни приоткрыты, и от щелей тянуло ледяным воздухом, пахнущим дымом с дальних крыш. Аврора первым делом подошла к столу и бережно, почти ритуально, развернула рисунок. Бумага чуть хрустнула, разгибаясь. Две девочки на листе смотрели на них с какого-то другого, параллельного дня. Там над ними не было этого потолка, не было тяжёлого камня, не было Вольтури. Был только пасмурный свет, с которого художник снял тонкий слепок. — Ты повесишь его? — спросил Карлайл. Она задумалась. Идея повесить на стену своё лицо рядом с линией роста показалась ей слишком откровенной, почти вызывающей. — Сначала… я хочу видеть его только сама, — сказала она. — Пока. Он понял. Она аккуратно положила лист на стол, разгладила углы, придавила их филологическим трактатом, которым пользовалась из вежливости к нему, а не из любви к латинским глаголам. — Присядь, — попросил он. — Тебе нужно доесть то, что мы принесли. Он поставил на стол тарелку с оставшимися фруктами и инжиром, от которых ещё шёл слабый, но вполне земной аромат. Аврора послушно взяла кусочек, откусила и на секунду её глаза закрылись. Это было странно: сидеть в замковой комнате и есть то, что куплено среди людей. Как будто часть рынка просочилась сюда вместе с ней, и сейчас, пережёвывая сушёный плод, она пережёвывала кусочек городской жизни, чужой, незаконной, но такой реальной. Карлайл наблюдал за ней и думал о том, что её тело, совсем недавно ещё карабкавшееся из аритмии, теперь выглядит живее, чем когда-либо. — Можешь развязать плащ, — напомнил он. — Здесь достаточно тепло. Она стянула серый плащ с плеч, повесила его на спинку стула. Привычным жестом поправила волосы, и в этот момент вспомнила о ленте в руке Джейн, о том, как та так и не завязала её. И о своей, тонкой, серебристой полоске, которая всё это время лежала в кармане, согревшись от тела. — Ты поможешь… — она чуть смутилась, — завязать? Он кивнул, и на секунду в его лице проскользнуло что-то очень человеческое, почти домашнее: усталый отец, которому дочь приносит ленту, потому что ей неудобно самой. Аврора протянула ему ленту. Он встал позади, осторожно собрал её волосы, чуть влажные от уличной сырости, в низкий, не слишком тугой хвост и завязал узел. На какое-то мгновение в комнате стало так тихо, что слышно было, как у неё сбивается дыхание от того, что к ней прикасаются не в поисках вен, не для проверки температуры, а просто так. — Готово, — сказал он, отступая. Она подняла руку, провела по затылку, ощутила гладкий узел. — Я похожа… на принцессу, — усмехнулась она. — Ты и есть принцесса, — мягко поправил он, поцеловав девочку в макушку. Она хотела возразить, но в дверь тихо постучали. Стук был осторожным, нерешительным — не стража, не Хайди, тем более не Аро. — Войдите, — сказал Карлайл. Дверь приоткрылась, и в щель просунулся взгляд Алека. — Я… не мешаю? — спросил он, хотя уже переступал порог. — Нет, — ответила Аврора быстрее, чем успел что-либо сказать Карлайл. Алек вошёл, закрыл за собой дверь и остался стоять чуть в стороне, как будто не был уверен, куда ему себя девать. Блокнот в его руках выглядел внезапно тяжелее, чем на рынке. — Ты начал писать? — спросил Карлайл. — Нет, — честно сказал он. — Я… думал, с чего начать. Он чуть смутился. — Всё, что вспоминается первым, слишком… громко. Карлайл кивнул: стартовать с главной боли — значит бросить в озеро сразу самый тяжёлый камень. Иногда легче начать с берега. — Тогда начни с сегодняшнего дня, — предложил он. — С того, что не успело зарасти грязью. Алек подумал, потом медленно опустился на пол у стены, так, чтобы видеть и Аврору, и стол, и кусочек окна. Раскрыл блокнот. Долго смотрел на первую чистую страницу, будто боялся испортить её неправильно выбранным словом, а потом всё-таки вывел несколько строк — неровным, но уверенным почерком: «Весна. Рынок. Лица.» Аврора почему-то почувствовала, как в груди у неё теплеет от этого простого «лица». — И что дальше? — тихо спросила она. — Потом… посмотрим, — ответил он. — Может быть, добавлю более объёмные предложения. Слова давались ему медленнее, чем мысли, но в этом и была ценность: каждое слово приходилось вытаскивать, как камень со дна. Карлайл сел на привычный стул у стены, где любил читать ей и слушать, как она дышит во сне. На минуту в комнате установился такой мир, как будто замок действительно позволил им спрятаться в маленьком кармане, где никто не заглянет. Этого мира хватило ровно на два тихих вдоха. На третьем дверь распахнулась — не резко, не грубо. Просто с той лёгкостью, с которой её открывают те, кто считает любые двери в этом доме своими. — Какая трогательная картина, — произнёс голос, в котором можно было различить и улыбку, и усталость, и что-то ещё, что Карлайл давно научился бояться. — Я почти чувствую себя лишним. Аро вошёл в комнату в своём обычном, почти домашнем облике — без парадного плаща, в мягком, тёмном одеянии, которое подчёркивало хрупкость его фигуры и делало его похожим на доброжелательного монаха или учителя. Только глаза выдавали другое: слишком внимательные, слишком тёмные, слишком быстрые. Аврора невольно подобралась на стуле. Алек поспешно поднялся с пола, как ученик, застигнутый учителем за тем, что могло показаться праздностью. Карлайл поднялся следом, внутренне собравшись, словно мышцы под кожей превратились в туго натянутые струны. — Мой дорогой Карлайл, — Аро раскинул руки, как будто они с утра не виделись месяцами. — Я слышал, что у вас был… насыщенный день. Слово «слышал» прозвучало так, будто он смотрел на вас всё это время. И, возможно, так и было: Аро редко довольствовался докладами, если мог устроить живую игру. — Вы сами направили нас, милорд, — вежливо ответил Карлайл. — Город щедро поделился впечатлениями. — Город всегда делится, если его правильно попросить, — усмехнулся Аро. Его взгляд уже скользнул по комнате. По плащу Авроры на спинке стула. По ленте в её волосах. По блеску мёда на краю тарелки. По блокноту в руках Алека. По едва накрытому трактатом рисунку на столе. — Ах, вижу, вы вернулись не с пустыми руками, — негромко заметил он. — Я так люблю, когда мои дети привозят домой сувениры из внешнего мира. Это придаёт нашему склепу иллюзию жизни. Слово «дети» прозвучало мягко, почти ласково, но в нём было и напоминание: все, кто здесь, — его. Он подошёл ближе к столу. Аврора машинально положила ладонь на трактат, будто хотела спрятать лист под ним. Это движение не осталось незамеченным. — Позволь, — произнёс Аро, не дожидаясь согласия, и лёгким, почти ленивым жестом убрал книгу в сторону. Рисунок оказался открытым. На него смотрели две девочки — одна с мягким светом в глазах, другая с чуть жёсткими, резкими линиями губ. В комнате повисла тишина, наполненная, как сосуд, вниманием Аро. — Прелестно, — тихо сказал он. — Настоящий художник… всегда интуитивно тянется к аномалиям. — Он наклонил голову, рассматривая их. — Посмотрите на себя, — обратился он к ним. — Какими вы были сегодня, под этим тонким светом, под этим небом, среди людей, которые понятия не имели, кто проходит рядом. В его голосе зазвучало что-то очень похожее на восхищение. — Меня не было рядом, — добавил он как бы между прочим. — И всё же… — он провёл кончиком пальца в воздухе над листом, не касаясь бумаги, — я вижу, что день был… богат. Карлайл знал этот тон. Не прямое «почему без меня», но тонкий, почти невесомый укол: мир совершил несколько оборотов без его глаза в центре. — Художник сам предложил, — осторожно сказала Аврора, чувствуя, как пересыхает во рту. — Мы не просили. — Разумеется, — Аро мягко улыбнулся. — Такие вещи невозможно просить. Они либо случаются, либо нет. — Он поднял взгляд на неё. — Ты выглядишь увереннее, — заметил он. — Прогулки идут тебе на пользу. — Он… шумный, — ответила Аврора, опустив глаза. — Но живой. — Живой, — повторил Аро, как будто пробовал это слово на вкус. — Как интересно, что ты выбираешь именно этот эпитет. Он перевёл взгляд туда, где должна была быть Джейн, словно продолжая внутреннюю линию своих размышлений, хотя Джейн в комнате не было — и только сейчас Аврора поняла, что её отсутствие тоже станет заметным. — Джейн предпочла уйти к себе, — негромко пояснил Алек, угадав его мысль. — А ты предпочёл остаться, — мягко сказал Аро, переводя взгляд на мальчика. — С блокнотом. — Его глаза чуть сузились. — И что же ты собираешься в него записывать, дорогой Алек? — То, что хочу помнить, пусть и память наша феноменальна, — сказал он после короткой паузы. Алек сжал пальцы вокруг кожаной обложки. — Как благородно, — усмехнулся Аро, чуть наклоняя голову. — Большинство из нас, прожив немного дольше, наоборот, мечтают забыть. Он сделал пару шагов по комнате, медленно, как будто прислушивался к звукам, которые здесь поселились за день. — Хотя, возможно, в этом и прелесть юности, — продолжил он. — Вы всё ещё верите, что память — это сокровищница, а не склад старых костей. И вы, мой дорогой, наверное, с этим поспорите? — Мужчина обернулся к Карлайлу. — Иногда, — тихо сказал Карлайл, — и кости становятся полезны, если им найти предназначение. — Ах да, — глаза Аро вспыхнули. — Наш врач. Наша ходячая анатомия. Он подошёл ближе к Карлайлу, по привычке протянул руку, как будто хотел взять его ладонь, но в последний момент остановился, коснувшись только подушечками пальцев, прочитав одно воспоминание. — Вы ведь были рядом, — сказал он почти ласково. — Когда её толкнули. Это прозвучало как утверждение, не как вопрос. Аврора вздрогнула. — Конечно был, — подтвердил Карлайл. — Вы удержали не только её тело, — продолжал Аро, — но и… атмосферу. — Слово прозвучало особенно. — Это важно, — добавил он. — Я позволяю своим экспериментам гулять по рынку не для того, чтобы потом город смыло штормом. — Я… старалась, — прошептала Аврора и почувствовала, как кровь отливает от лица. — Я знаю, дитя, — неожиданно мягко сказал он. — Именно поэтому ты всё ещё сидишь здесь, а не лежишь на холодном столе внизу, с разрезанной грудной клеткой. — Слова были произнесены с той лёгкой, почти шутливой интонацией, которая делала их ещё страшнее. Он поднял руку и провёл пальцами по её волосам, где лежала новая лента. — Красиво, — заметил он. — Хайди бы одобрила. Его прикосновение было холодным, но не грубым. Скорее… собственническим. Как человек, проверяющий, хорошо ли натянута струна на его инструменте. Потом его внимание переключилось, как будто рычаг внутри него повернули. — Джейн… — он на секунду прикрыл глаза, как будто вслушивался в отдалённый звук. — Удержалась. — Тон был скорее довольным, чем удивлённым. — Она могла, — продолжил он вполголоса, как будто больше для себя, — но не сделала. — Аро снова посмотрел на Алека. — И ты, кажется, тоже сделал выбор. Алек молчал. — Это хорошо, — заключил Аро. — Мне нравится, когда мои дети учатся не только убивать, но и… откладывать. Он сделал ещё пару шагов, остановился у окна, словно ища глазами город, который они оставили снаружи, и произнёс уже спокойнее: — Сегодня вы увидели многое, о чём остальные в этих стенах только слышали. Людей, которые смеются, не зная, кому они обязаны своим смехом. Художников, которые сохраняют лица, не подозревая, что сохраняют заложников. Женщин, которые продают хлеб, не осознавая, что сами проданы обстоятельствам. — Он повернулся к ним всем сразу. — Вопрос только в том, — его голос стал тише, — что именно из этого вы захотите помнить. Он смотрел на Аврору, на Алека, на их руки. На рисунок на столе. На Карлайла, который стоял чуть в стороне, как человек, который сам не заметил, как стал центром этой маленькой системы. — Я буду… с интересом наблюдать, — добавил он с мягкой улыбкой. И в этой улыбке было именно то, чего боялся Карлайл: не явная ревность, а тонкое возбуждение наблюдателя, увидевшего, что в его пробирке началась неучтённая реакция. — Отдыхайте, — сказал Аро, шагая к двери. — Весна — время хрупкое. Её очень легко сломать, если слишком сильно на неё нажать. Он вышел так же тихо, как вошёл. Дверь закрылась за ним беззвучно. На какое-то мгновение никто не шевелился. Потом Алек медленно опустился обратно на пол, открыл блокнот и дописал в первой строке: «Весна. Рынок. Лица. И глаза, которые всё это видели». Этим же вечером Карлайл вновь открыл дневник на новой странице и начал писать. «1703 год. Весна. День, когда дети Вольтури впервые выглядели просто детьми…» Карлайл ошибся, решив, что день закончился. Какое-то время после ухода Аро комната держала хрупкое, почти невозможное равновесие. Аврора, поначалу сидевшая слишком прямо, постепенно потеряла бдительность: плечи опустились, пальцы, стискивавшие край стола, разжались. Она ещё говорила что-то Алеку — об улицах, о запахах. Голос её становился мягче, но вот фразы — короче. Потом усталость, за весь день тихо копившаяся в теле, накрыла её разом. — Я… если вы не против… — начала она, но зевок оборвал фразу. — Ложись, — сказал Карлайл. — Остальное подождёт. Он помог ей подняться, чуть придерживая под локоть. Каждый её шаг до кровати отдавался в нём странным, двойным эхом: один раз — в слухе, второй — где-то в районе сердца. Как будто он не просто вёл её по комнате, а провожал по тонкому льду, который уже где-то начал потрескивать. Аврора улеглась, не раздеваясь до конца; только стянула ботинки, поджала под себя ноги, как делала в детстве, когда пыталась согреться боком о мать. Карлайл поправил на ней одеяло, почти машинально проверил ладонью, не холодны ли у неё ступни. Они были тёплыми. — Ты уйдёшь? — спросила она уже на грани сна, не открывая глаз. — Нет, — ответил он. — Ещё нет. Этого было достаточно. Дыхание её выровнялось, стало глубже, спокойнее. В комнате воцарилась тишина. Карлайл протянул руку к столу, снова развернул рисунок. При приглушённом свете, падающем из узкой щели между ставнями, линии казались чуть размытыми, как видения. Две девочки, которые несколько часов назад сидели неподвидно под пасмурным небом, теперь были запечатаны в бумаге, как насекомые в янтаре. «Если это и есть начало конца…» — мелькнуло в голове. Он ещё не успел додумать мысль до конца, когда в коридоре послышались шаги. Не стражи — те ходили тяжелее, кожей чувствовалась масса, вес. Не Хайди — её шаги всегда были чуть театральны, как у актрисы, отрепетировавшей вход. Эти шаги были почти беззвучны, но в их ровности и регулярности слышалось: человек, которому не нужно маскировать присутствие. Секунду спустя в дверь тихо, почти церемониально постучали. Раз. Пауза. Два. Ритм. Карлайл поднялся, бросил быстрый взгляд на Аврору — она спала, не шелохнувшись, — и подошёл к двери. — Войдите, — произнёс он. Дверь отворилась плавно, как если бы это был не кусок дерева, а страница книги. Аро вошёл без свиты. Без факельщика, без стражи, без привычного, слегка демонстративного сопровождения, которым он обычно подчёркивал разницу между собой и остальными. Обычная тёмная туника, волосы, собранные в тугой узел, руки, сцепленные перед собой — он выглядел почти скромно. Если бы не глаза. — Я не хотел тревожить, — негромко сказал он, закрывая за собой дверь. — Но иногда день настойчиво просит продолжения. Он скользнул взглядом по комнате, задержался на спящей Авроре, на рисунке на столе и наконец остановился на Карлайле. — Наши юные… — он чуть улыбнулся, подбирая слово, — пациенты устали. Это естественно. Слово «пациенты» прозвучало двусмысленно: и как те, за кем наблюдают, и как те, кого препарируют. — Она заснула только что, — тихо ответил Карлайл, не двигаясь с места. — И прекрасно, — кивнул Аро. — Сон — единственная роскошь, которую мне до сих пор не удалось испортить. Он подошёл ближе, но остановился на таком расстоянии, которое можно было бы назвать уважительным, — если бы не ощущение, что он всё равно стоит у тебя на груди. — Если хотите поговорить, милорд, — осторожно начал Карлайл, — мы можем выйти в коридор. Я не… — О, нет, — мягко возразил Аро, подняв ладонь. — Напротив. Пусть она спит. Он сел на тот самый стул у стены, на котором любил сидеть сам Карлайл. Сел легко, привычно, словно этот стул всегда принадлежал ему. — Присядь, — предложил он, кивая на соседнее место, которого в комнате не было предусмотрено, — или стой, если тебе так удобнее. Исповедь не требует строго определённой позы. «Исповедь». Слово повисло между ними, как знакомый предмет, перенесённый из одной жизни в другую. Карлайл остался стоять. — Ты очень любишь исповеди, — тихо сказал Карлайл. — Я люблю правду, — мягко поправил Аро. — А исповедь — просто красивый способ до неё добраться. — Он сложил руки на коленях, сцепив тонкие пальцы. — Сегодня, — начал он, — был… замечательный день. — В его голосе не было ни капли сарказма. — Ты показал себя заботливым наставником, — продолжал он. — Весьма искусным в обращении с… — Аро слегка кивнул в сторону кровати, — нестабильными явлениями. — Я делал то, что считал нужным, — ответил Карлайл. — Разумеется, — кивнул Аро. — Именно это меня и занимает. Он наклонился вперёд, чуть опершись локтями о бёдра, и на мгновение перестал быть властителем Вольтури. В этом наклоне было что-то от старого друга, от врача, склоняющегося над пациентом, от священника, который слышит, как под словами дрожит совсем другая мысль. — Скажи мне, Карлайл, — тихо произнёс он, — что ты почувствовал сегодня, когда держал её, чтобы она не упала? Вопрос был задан так просто, что от него стало тяжело дышать. Карлайл не ответил сразу. Перед глазами вспыхнуло: скользь под ногами, тяжёлая рука чужака, толчок, вес Авроры в его руках — слишком лёгкий, как у ветки, которую вот-вот сломает ветер. И то, как вокруг на одну секунду замер воздух, чуть темнея, как будто небо подумало: «А если сейчас?» — Облегчение, — произнёс он наконец. — Что она не ударилась. — И только? — мягко уточнил Аро. Он не повышал голос, не смотрел жёстко. Но его внимание, собранное до остроты, было хуже любого крика. — Страх, — добавил Карлайл. — Что буря начнётся в самый неподходящий момент. — Страх за город? — спросил Аро. — За людей? Пауза. — И за неё, — сказал он честно. — Прекрасно, — шепнул Аро. — Вот мы и дотронулись до края. — Он откинулся на спинку стула, глядя на него уже не как на подчинённого, а как на интересный медицинский случай. — Ты привязываешься, — продолжил Аро. — Это… замечательная твоя черта. Слово «замечательная» прозвучало как диагноз смертельной болезни. — Ты привязался к Авроре, — тихо перечислял он. — Ты начинаешь привязываться к Алеку. Даже Джейн… — Уголок его губ едва заметно дёрнулся. — Вызывает у вас не только ужас, но и… жалость. — Они дети, — произнёс Карлайл сквозь сжатую челюсть. — Они вампиры, — мягко возразил Аро. — И, что ещё важнее, — инструменты. — Он поднял руку, словно держал в ней невидимое перо. — Аврора — погода, которую можно направлять. Джейн — боль, которую можно дозировать. Алек — дым, который можно опускать на ненужные воспоминания. — Он медленно сжал пальцы, как будто переломил перо пополам. — Но для тебя, — продолжил он, — они становятся… людьми. — Тон его не осуждал. Скорее — отмечал, как учёный отмечает новую реакцию. — Ты всегда был в этом… ужасно последователен, — улыбнулся Аро. — Даже когда с твоим отцом сжигали крестьян у церкви, ты умудрялся видеть в них не «ведьм», а простых людей. Карлайл вздохнул, но промолчал. — И это почти заставляет меня тебя любить, — мягко добавил Аро. — Почти. — Он на секунду замолчал, будто давая весу слов лечь в пространство между ними. — Но, мой дорогой, — голос его стал тише, — у любой привязанности есть цена. — Аро кивнул в сторону кровати. — Сегодня ты спас её от падения. Завтра ты, возможно, спасёшь её от чьей-то злой воли. И однажды… — он слегка вскинул брови, — тебе придётся выбирать, кого из них ты не спасёшь. Слова прозвучали не как угроза — как предсказание. — Я не… — начал было Карлайл, но Аро поднял ладонь. — Не сейчас, разумеется, — сказал он. — Сейчас ты ещё можешь обманывать себя прекрасной иллюзией, что можно обнять весь мир и никого не уронить. — Аро наклонился вперёд, голос его стал почти шёпотом: — Но ты живёшь среди нас, Карлайл. Среди тех, для кого жизнь — это система уравнений. И рано или поздно тебе придётся подставлять под эти уравнения конкретные имена. — Он посмотрел на рисунок. — Сегодня у вас появился… — Аро улыбнулся. — Наглядный материал. — Его пальцы осторожно коснулись края бумаги — не лиц, только поля. — Две девочки, — мечтательно произнёс он. — Одна — наша официальная буря. Другая — наш отточенный нож. — Аро перевёл взгляд на Карлайла. — Представь, — продолжил он, — что однажды я скажу тебе: «Карлайл, мне нужен кто-то один из них. Вторая — лишняя». Это не было условным «если». В его голосе прозвучало «когда». — Кого ты отдашь? — тихо спросил Аро. Тишина в комнате стала осязаемой. Было слышно, как где-то в глубине замка скрипнула балка, как мимо по коридору прошёл страж, не задерживая шаг. Дыхание Авроры оставалось ровным, как у человека, который ничего этого не слышит, но почему-то всё равно реагирует — чуть подрагивающими ресницами. — Ты ставишь невозможный вопрос, — глухо сказал Карлайл. — Напротив, — мягко возразил Аро. — Это очень простой вопрос. Ты просто ещё не готов услышать собственный ответ. — Он встал, медленно, не спеша. — Я не прошу отвечать сейчас, — добавил он. — Я лишь хочу, чтобы ты… жил с этим. Он шагнул ближе, оказался почти вплотную, так что Карлайл отчётливо почувствовал слабый запах — не крови, не благовоний, а старой бумаги и чего-то ещё, похожего на сандал и виноград. — Ты ведь любишь задавать себе вопросы, не так ли? — шепнул он. — «Что есть добро? Что есть зло? Где проходит граница?» Его пальцы на секунду легли на запястье Карлайла — лёгкое, почти дружественное касание. — Добавь к ним ещё один, — прошептал он. — «Сколько детей я могу спасти, прежде чем сам стану тем, кто выбирает, кому жить?» Он отпустил его так же легко, как коснулся. Отошёл к двери. — Я верю в вас, мой дорогой, — сказал он уже обычным тоном. — Ты всегда был мне интереснее всех остальных. — Рука его легла на ручку. — И знаешь, что самое прекрасное? — он обернулся напоследок, — весна всегда кажется временем бесконечных возможностей. Пока не приходит лето и не начинает подводить итоги. Аро открыл дверь, шагнул в тёмный коридор и растворился в нём, как будто стал частью камня. Дверь закрылась. Карлайл ещё несколько секунд стоял не двигаясь, словно тело его не получило команды. Потом медленно опустился на край кровати, не касаясь спящей Авроры, но чувствуя её тепло. В голове, как строка, которую невозможно вычеркнуть, крутилась фраза: «Кого ты отдашь?» Он поднял взгляд на рисунок на столе. В том, как художник соединил их плечами, было что-то особенно жестокое сейчас: одна композиция, одна сцена. Как если бы сам мир заранее свёл их на одну чашу весов. — Я не отвечу тебе, — одними губами произнёс Карлайл, не зная, к кому обращается — к Аро, к Богу, к самому себе.