КНИГА 3. Под слоем неподвижности.

За окном моросило. Здесь осень никогда не могла удержаться на одном и утром был туман, днём солнце, к вечеру слёзы неба и так по-кругу. Вольтерра, прижавшаяся к скале, куталась в дымку, колокола к заутрене били глухо, звук вяз в каменных ущельях. Карлайл сидел у стола, поджав одну ногу под себя. Хотелось бы, чтобы колени начали затекать, но этого не происходило. Свеча в блюдце почти догорела, воск оплыл и застыл жёлтыми потёками на краях. Перед ним на столе лежало письмо. Больше семи лет оно путешествовало с ним из одного кармана в другой. Это был конверт из плотной, шершавой бумаги, который  истончился на сгибах, сургучная печать была в сколах, но всё ещё держалась. Рисунок — две чёрточки от крайних букв. Карлайл провёл по ним большим пальцем, чувствуя неровности от пера. Рядом, прислонённый к стопке медицинских книг, стоял портрет в небогатой, но аккуратной рамке из тёмного дерева. Альберта смотрела с него не как хозяйка таверны — как великая женщина, почти царских кровей. Художник, кого она наняла в тот год, когда открыли клинику, уловил в ней что-то такое, чего сам Карлайл до конца не умел назвать. Высокая, статная, в платье цвета ночного неба и эти зеленые глаза,  которые идеально сочетались с вишневыми локонами.  Он перечитал письмо в сотый раз. Строчки выцвели, но каждое слово въелось в память. «Приходи, когда захочешь, без тебя здесь тоска. Твоя Альберта, твой итальянский цербер». Семь лет назад он получил эти строки вместе с портретом и засохшим цветком в замок. Сухоцвет покоился рядом с рисунком Авроры. Аврора смеялась там, обнимая Джейн; под ними корявая надпись углём: «моя семья». Аро повесил себе такой же, только больше, пришлось вызвать художника для срисовки в полную величину масляными красками. Карлайл не знал, что это — дань памяти или очередная его игра, но он свой берег и это было больше похоже на живую скорбь. Карлайл поставил локти на стол, закрыл глаза. Пальцы всё ещё гладили конверт. Он перечитывал это письмо сотни раз. Края истончились, будто пергамент на алтаре, где слишком часто крестились. Он знал каждое слово, каждую точку, каждую неровность сургуча. Тогда, в семнадцатом году, Карлайл считал сорок восемь дней ожидания трупами. Операции, эпидемия лихорадки в соседней деревне, потом сложный пациент — открытая рана живота, операция почти сутки. Он думал, если буду работать без остановки, сможет забыть, как пахнут её волосы табачным дымом, смородиной или виноградом и тем самым, от чего подкашивались колени. Комната в башне замка пахла же сыростью, но здесь было тепло, камин пришлось разжечь, когда Карлайл вернулся с ночного дежурства. Дождь по стеклу. На столе, кроме книг, стояли банки с травами — валериана, пустырник, ромашка. Он многое притащил из клиники в замок, потому что здесь, без этих запахов было совсем тошно. Он сунул письмо обратно в конверт, положил конверт во внутренний карман камзола, прямо к сердцу. Взял перо, раскрыл дневник. Но не написал ни строчки. Закрыл глаза снова.

*****

Кладовая таверны

Ноябрь 1710 года

Кладовая «Красной Совы» была узкой из-за стеллажей. Свеча стояла на перевёрнутом ящике, её жёлтый свет плясал на бочках с вином, на окороках, подвешенных к балке, и на лицах. Пахло закваской, кислым тестом, прелыми яблоками и остатками прокисшего вина из бывших разбитых бочек в углу. Карлайл вошёл, едва задев плечом висящий окорок, и остановился. Альберта стояла у стены, скрестив руки на груди. Её вишнёвые волосы, отросшие по плечи, висели крупными локонами. Глаза были красные от бессонницы. На ней была та же рубаха, в которой она спала последние две недели, вся в складках и заломах и прямая юбка в пол, какие носят служанки. Но даже такая простая одежда выглядела на ней великолепно. — Сорок восемь дней, Карлайл, — голос был сиплым, с хрипотцой. — Я считала. — Берта, там была эпидемия лихорадки в соседней деревне. Я не мог уйти. Потом сложный пациент — операция за операцией. Потом Аро вызвал в замок… — Пациент. — Она не повысила голос — только перебила, и от этого стало ещё жутче. — Всегда пациент. А когда нет пациента — вскрытие. А когда нет вскрытия — книги. А когда нет книг — Аро. — Я думал, ты понимаешь. Клиника — это моя жизнь. Если я не смог удержать жизнь в хрупком теле Авр… — Не смей прикрываться Авророй, gioventù! — вот тут сорвалась, крик ударил в тесном помещении. — Я носила в руках её в сердце каждый день, пока она не умерла. А ты просто сбежал от боли в свою вскрывальню. Ты делаешь это для себя. Чтобы не думать о других, чтобы не чувствовать, как эгоист! Он молчал. Она тяжело дышала, прижимая руку к груди — давило на изношенное сердце, неврология была по груди. Она была права. Клиника — его игла. Его лекарство от тишины. Если бы он остался здесь, сидел бы и смотрел, как Альберта молчит — не упрекает, не зовёт, просто живёт своей жизнью в таверне, а он — своей в замке, — Карлайл бы сошёл с ума. Или того хуже: напился бы человеческой крови и превратился бы в то, чем Аро хотел его видеть. В чудовище без совести. — Я не хотел заставлять тебя ждать, — сказал он. Альберта усмехнулась криво, одними уголками губ, и покачала головой. — А заставил. Mamma mia, какой же ты… Он не дал ей договорить. Шагнул, схватил за плечи и поцеловал. Сначала робко, будто прося прощения. Она не отвечала, вцепившись пальцами в собственные локти, зажмурилась. А потом медленно, как весенний лёд, растаяла. Её пальцы скользнули по его плечам, обвили шею, притянули ближе — так близко, что он слышал, как сердце стучит у неё в груди, часто, с перебоями, как у спугнутой птицы, как хрустел позвоночник. — Mi amore, — прошептала она ему в губы, — пропади ты пропадом, dottore. Женщина отстранилась, уткнулась лицом в его плечо. Всхлипнула один раз, беззвучно. Он гладил её по голове, по этим вишнёвым, пахнущим дымом волосам. — Ты хоть соображаешь? — спросила она глухо. — Совсем едва. — Иди в зал. Просто посиди у огня. Не смей убегать, я приведу себя в порядок. Она взяла его крепко за руку и вывела из кладовой.

*****

Карлайл открыл глаза. По щеке скатилась слеза и он быстро смахнул её тыльной стороной ладони. Комната в башне, свеча догорела, фитиль закоптился. За окном всё тот же серый рассвет. Он взял перо, раскрыл дневник. Кожаный переплёт был потёртый, бумага в пятнах кто-то когда-то пролил чай. Карлайл обмакнул перо в чернильницу и вывел: «Аро отпустил меня. Не как беглеца, а как родитель, что сказал не уходить дальше района. Я волен выходить из замка, лечить людей, жить среди них, но кулон всё ещё на шее... это… свобода на длинном поводке. Назову так. Вспоминается каждый день Аврора и, будь я человек, эта девчонка снилась бы мне каждую ночь. И я помнил её улыбку. Я поклялся, что её смерть не будет напрасной. Сейчас моя жизнь рядом с прекрасной женщиной. Нужно ехать…» Он поставил троеточие, подул на чернила, закрыл дневник. Спрятал его в тайник под каменную плиту у камина — туда, куда даже Алессандро не сунется. Встал, накинул плащ. В коридоре было сыро и темно. Факелы догорели, новые слуги не зажгли — рассвет всё равно уже близился. Карлайл шёл быстро, почти бесшумно, но у выхода из жилого крыла из тени вынырнул Деметрий. Стоял, прислонившись к колонне, руки скрещены на груди. — Доктор. Аро просил передать, что ваша свобода не означает слепого глаза. — Я знаю. — Тогда удачной дороги. Деметрий шагнул обратно во тьму и исчез, будто его и не было. Карлайл прошёл дальше, к главной лестнице. Следить будут. Но не мешать. Аро будет даже интересно наблюдать, как далеко зайдёт «вегетарианец» в мире людей. Он спустился по каменным ступеням, миновал пустую стражу, вышел к главному входу. Туман лежал низко, по щиколотку. Небо на востоке золотилось, обещая ясный день. За воротами город дышал — уже скрипели телеги, где-то плакал ребёнок, пахло дымом из печных труб. Карлайл толкнул двери и шагнул в город. За спиной замок замер, сверкнув на миг стеклом в одном из окон.