Глава 1. В «Красной Сове» ангелы не летают.

Рассвет вползал в Вольтерру не спеша, как старый кот, который знает, что его никто не прогонит. В таверне «Красная Сова» уже вовсю кипела жизнь. Пахло дымом, выпечкой, жареным луком и ещё чем-то горьковатым — Альберта варила свой утренний кофе с коньяком в летней кухне. Джози стояла у печи, разминая затёкшую спину. Она выполняла свою работу сотни раз — брала сухие щепки из корзины, складывала их пирамидкой, поджигала от огарка свечи. Она любила этот момент, когда огонь только начинал дышать, и ты могла ещё управлять им, прежде чем он станет слишком большим. На её запястье, под длинным рукавом, виднелся старый шрам, который она никогда не показывала. Джози была замужем за Маттео уже два года. Первый сын, Франческо, бегал по двору и воспитывался свекровью, а сейчас она ждала второго уже как шесть месяцев. Альберта велела ей не надрываться, но Джози отмахивалась. — Хорошо пахнет, — раздалось с порога. Джози не обернулась. Она узнала эти тяжёлые и в то же время мягкие шаги с чётким ритмом стучащего большого каблука. Альберта последние годы стала ходить иначе: не так властно, как раньше, а с какой-то осторожностью, будто проверяла каждую половицу, не провалится ли. — Шалфей, розмарин, чуть имбиря и чеснок. — Имбирь? — Альберта подошла ближе, нависая огромной тенью над Джози, и заглянула в чан. — Дорогой имбирь нынче. Любишь же ты местных. — Это остатки, матушка. Выкидывать жалко было. — Умница, mi amore. Альберта заглянула в котёл на нижних печных ярусах и обнаружила там уже готовых три десятка яиц. Тогда она вытащила пару, положила на тарелку. Джози посмотрела, и желудок предательски скрутило. Альберта взяла тесак для разделки мяса и резко вонзила его в старый чурбак рядом с девушкой. Второй нож, для масла, просто кинула рядом. Отрезала хлеб, достала масло с подпола, намазала добротный кусок — бутерброд лёг на тарелку к яйцам. Сделала сладкий чай с мёдом и поставила всё перед Джози, выхватывая нож из её рук. Джози машинально отодвинула тарелку и удивлённо посмотрела на хозяйку. — Извините, матушка, я не буду мешаться… — Джози, ragazza, что с тобой? — Альберта упёрла руки в бока, и от этого жеста в тесной кухне стало ещё более тесно. — Ты бледная совсем. Ничем не завтракала и сразу за работу, девица? А как же мои внуки? — Ела… — Джози обманывала саму себя. Ей очень хотелось есть, но её глупый мозг твердил, что не стоит притрагиваться к еде, хоть она и сама не знала почему. Альберта скрестила руки на груди, а её зелёные глаза сейчас казались темнее, как тина в болоте. — Кого ты обманываешь. Вижу по глазам, что не ела. Давай-давай, не пререкайся, я сама дорежу. Побереги себя, милая. — Женщина поставила рядом к яйцам широкую кружку с бульоном. Джози подняла голову. В глазах была благодарность и восхищение, смешанное с… жалостью? К себе? К Альберте? Не разобрать. — Спасибо, матушка. — Не благодари. Ешь, пока горячее. Я на тебя сегодня не рассчитываю — сиди и отдыхай. — Но Маттео… — Маттео я сама объясню. Ешь. Джози послушно взяла ложку, и первый глоток бульона обжёг губы, но она не остановилась. Горячая жидкость разлилась по телу, и там, где последние недели жила тревога, стало чуть теплее. Альберта стояла рядом, молчала, и в этом было столько материнской заботы, что у Джози защипало глаза. — Спасибо. Я… даже не представляю, что бы без вас делала, матушка. — Да то же самое, что и я, — Альберта коротко хмыкнула, но в её реакции не было ни капли издёвки. — Выхаживать да присматривать за другими — это у нас, считай, семейное. Она ловко цапнула пустую посуду прямо из-под носа Джози и со стуком опустила её в чан с водой. Голос хозяйки мгновенно переключился на привычный рабочий регистр, которым она раздавала приказы на кухне, — прежней ласки в нём не осталось и следа. — Всё, давай, отдыхай пока. Я сама займусь тестом и томатами. Будут силы — позже подсобишь. Джози молча кивнула, инстинктивно прижав ладонь к округлившемуся животу: малыш внутри вдруг коротко и отчётливо толкнулся. «Красная Сова» просыпалась неохотно, по-медвежьи потягиваясь и натужно скрипя старыми половицами. В общем зале уже вовсю закрутился день. Марго зависла над стойкой, буквально уткнувшись носом в засаленную амбарную книгу. Её перепачканный чернилами указательный палец медленно полз по неровным строчкам, а губы беззвучно отсчитывали прибыль. Рядом нависал Фабрицио — здешний поставщик муки. Это был донельзя толстый, краснолицый мужик с вечно бегающими хитрыми глазками. Сейчас он как раз пытался провернуть свой излюбленный фокус и задрать закупочную цену — ровно так же, как делал каждую осень. — Синьора Медичи, вы же сами всё видите, зима выдалась суровой, расходы выросли повсеместно! Я, конечно, всё понимаю, но… — Фабрицио, — сухо обрубила Марго, даже не соизволив поднять на него взгляд от записей. — Мы с тобой ведём дела без малого семь лет. И ровно семь лет подряд у тебя каждая божья зима — «тяжёлая». Даже в августе. Где там у тебя сейчас зима? За морем? — Но, синьора, дорога… — Цена та же. — Марго наконец подняла голову, и её карие глаза упёрлись в него, как приклад арбалета. — Или я найду другого поставщика. У Лигурийского побережья мука дешевле, и доставка быстрее. Им не нужно переть через всю Тоскану, как тебе. Фабрицио покраснел, почесал затылок. Он уже открыл рот, чтобы возразить, но из кухни вышла Альберта, держа в руке тесак, с которого капал сок томатов, с недовольной гримасой, будто её оторвали от любимой работы, и рявкнула: — Il più possibile, Фабрицио, опять ты со своими ценами! Если не снизишь — будешь кормить своих свиней сам. Я не шучу! — Принято, матушка, — спокойно сказала Марго. Фабрицио, пятясь, поклонился и быстро вышел, бормоча что-то о «проклятых бабах». Альберта проводила его взглядом, хмыкнула и с грохотом вонзила лезвие в деревянный косяк у дверного проёма. — Ты слишком с ним вежлива. Он привыкнет и сядет на шею. — Мне он нужен… и он знает, что я не позволю себя обманывать. Марго уже давно была замужем за Лоренцо — флорентийским виноторговцем, который пару лет назад окончательно осел в Вольтерре. Их сын, Филиппо, уже вовсю гнул спину с отцом на виноградниках, а мелкая Катерина, казалось, сутками не слезала с отцовских рук и лишь в редкие вечера, когда у самого была работа, он приводил малышку в таверну. Альберта лишь отмахнулась: — Ладно. Сама разбирайся. Ставь кофе, я сейчас подойду. — Уже, — Марго кивнула на медную турку, оставленную на каменной столешнице. Над ней вился густой ароматный пар. — С миндалём и мятой. Всё как вы любите. — Умница. Альберта направилась к лестнице, но на первой же ступеньке замялась. Взгляд сам собой зацепился за дверь девчонок, и женщина на секунду застыла. Там, наверху, Карла с Агнессой наверняка уже собирались в клинику. И Карла, эта дурёха, так и не перестала пялиться на Карлайла, словно он последний мужчина на всём белом свете. Альберта тяжело выдохнула. Порой чужая молодость колола её глухой завистью. И вовсе не потому, что ей самой хотелось сбросить годы, — её собственная юность была слишком паршивой, чтобы желать в неё вернуться. Завидовала она другому: тому, что эти девочки всё ещё могли позволить себе непозволительную роскошь. Роскошь слепо верить и строить воздушные замки в свои двадцать пять. Поднявшись наверх, она привычно стукнула костяшками по дереву: два коротких, один длинный. — Войдите, — раздался голос Карлы. Альберта открыла дверь. Карла стояла посреди комнаты, рассматривая своё отражение в маленьком зеркале на стене. На ней было новое зелёное платье, сшитое специально, она купила его месяц назад на рынке. Шёлковая лента, подаренная Агнессой, уже была вплетена в волосы. Карла казалась почти красивой — в том смысле, в каком красивыми бывают женщины, когда верят, что на них смотрят все. — Матушка, — сказала она, заметив Альберту в отражении. — Мы почти готовы. — Вижу. — Альберта склонилась, входя в комнату, и прислонилась спиной к стене, скрестив руки на груди. — Платье новое, bellezza? — Да. Я купила его… — На рынке. Знаю. Проверила тебя на враньё. Карла покраснела, но не отвела глаз. — Матушка, я просто хотела выглядеть… — Прилично, — закончила за неё Альберта. — Знаю, что хотела. Знаю даже, для кого. — Она помолчала, разглядывая дочь. — Mamma mia, Карла, ты же замужем. У тебя муж, дети. Ты чего смотришь на Карлайла так, будто он Иисус в человеческом обличье? — Я не смотрю, — тихо сказала Карла. — Я просто работаю. Мы просто работаем. И он не Иисус, но младший брат Аполлона. — Да, конечно, просто работаем и изучаем родословную Аполлона. — Альберта не повышала голоса, но в нём слышалась усталость. — Я тоже когда-то работала и доработалась. Хорошо, что у тебя Пьетро ничего не замечает или делает вид, что не замечает. — Матушка… — Не начинай. Иди уже. Агнесса, присмотри, чтоб не вертела хвостом перед вампиром. Агнесса, стоявшая у окна с корзиной булочек, чуть улыбнулась. — Поняла, матушка. Карла опустила глаза, пальцы сжали край юбки. Она хотела сказать что-то язвительное, но не смогла, потому что Альберта была права, и она сама знала, что не перестанет, даже если будет врать себе до самой смерти. — Ладно, ступай уже, — Альберта наконец немного оттаяла. — И про булочки не забудьте. Да, и вот ещё что, Карла… лента у тебя, конечно, приметная, но хорош её так выпячивать. Перед Пьетро как-то некрасиво получается. Альберта шагнула ближе, решительно ухватила край собственной юбки и с резким треском оторвала узкую полосу ткани. Секунда — и она ловко перевязала этим грубым лоскутом волосы девушки, наспех стягивая их в хвост. — Вот. Так-то лучше. И не смей распускать! Иначе от мешающихся волос станешь косоглазой. — Поняла, матушка, спасибо. Карла поспешно накинула капюшон, а яркую ленту спрятала поглубже в карман. По дороге к клинике Агнесса упорно молчала, сосредоточенно неся поднос. Лишь у самого входа в здание Карла вдруг замерла на крыльце, разглядывая унылое серое небо. — Знаешь... глупо это всё, — тихо обронила она. — Вовсе не глупо, — отозвалась Агнесса, заходя внутрь и пристраивая корзину с булочками на широкий подоконник в приёмной. — Тебе самой-то перед мужем не совестно? Карла, очнись, тебе уже давно не двенадцать лет. Пора бы наконец повзрослеть.

*****

В зале таверны уже собирались первые гости. Лия разливала чай, подавала хлеб. Ей было двадцать, она была самой младшей и единственной, кого не сломала жизнь. Альберта оберегала её сильнее остальных, потому что видела в ней ту самую невинность, которую сама потеряла слишком рано. Мальчишка лет пяти, сидевший за столом рядом с матерью, вдруг обмяк и закашлялся, хватая ртом воздух. В секунду его лицо налилось жуткой синевой, глаза бешено округлились, а пальцы намертво впились в деревянную кромку стола. Мать истошно закричала, вскочила, опрокинув кружку, — та с грохотом покатилась по полу. Вокруг зашевелились люди, кто-то двинулся в их сторону, но Лия оказалась быстрее всех. Не раздумывая, она рванулась вперёд, упала на колени рядом с ребёнком и просто прижала ладонь к его груди. Хрипы тут же прекратились, дыхание мальчика выровнялось, а с лица начала стремительно сходить синева. Мать обессиленно рухнула на пол рядом с ними. — Спасибо, синьорина! О господи, вы спасли его!.. Лия уже приоткрыла рот, собираясь что-то ответить, но фраза так и застряла в горле, причём у обеих сразу. Прямо под пальцами Лии, у самой кожи, затеплилось странное серебристое свечение. Женщина оцепенела, тупо уставившись на её руку и пытаясь убедить себя, что это всего лишь отблеск лампы. Но сияние не гасло. Мать бледнела с такой скоростью, что веснушки на её носу проступили контрастными тёмными точками. Она судорожно поднялась, издав ломаный, хриплый выдох, переросший в короткий всхлип. Женщину буквально отбросило назад — не от удара магии, а от собственного дикого страха. Она шарахнулась в сторону, выставив перед собой трясущиеся ладони, будто защищаясь от монстра. В её глазах на миг застыло чистое замешательство, тут же сменившееся резким узнаванием. Взгляд незнакомки был прикован вовсе не к лицу Лии — она во все глаза смотрела на её руку. В ту же секунду дверь подсобки с грохотом отлетела в сторону: Альберта явилась как раз вовремя. Ведьма в пару размашистых шагов оказалась рядом с дочерью. Пальцы намертво впились в локоть Лии. Рывок был такой силы, что девушка едва не впечаталась в пол, потеряв равновесие, но мать уже волокла её прочь, практически швыряя к выходу. Едва за ними захлопнулась дверь, женщина наконец разжала пальцы. Лия мазнула взглядом по её кисти — на коже уродливо вздулись вены, пока сама Альберта судорожно комкала ткань платья на груди. Она дышала тяжело, со свистом, плечи ходили ходуном. Не говоря ни слова, ведьма на секунду зажмурилась и навалилась спиной на стену, словно у неё подкосились ноги. — Ты что творишь? — её голос сорвался на хриплый шёпот, от которого по спине побежали мурашки. — Мам, он же задыхался… — Лия… не при гостях, a chi l'ho detto! — Альберта резко распахнула глаза и сильно тряхнула дочь за плечо, нависая над ней. Зрачки ведьмы затопили радужку, грудь высоко вздымалась от бешеного пульса. — Если хоть одна душа узнает… если пойдут слухи… — Она резко оборвала фразу и с силой провела ладонью по лицу, отчаянно пытаясь взять себя в руки. — Oh mio Dio, Лия. Я выдам тебя замуж за того толстого и вонючего фермера, если ещё раз… — Поняла. Я всё поняла… — Умница, — тон Альберты смягчился, но в нём всё равно сквозила смертельная усталость. — Только будь аккуратнее. Ради всего святого, осторожнее. Ты не в захудалой таверне, девочка а в осином гнезде. И ладно бы просто гнездо — шершни-Вольтури караулят совсем рядом. — Я поняла. Лия виновато отвела взгляд. Ей было до безумия стыдно, ведь Альберта права. В городе и так вовсю шептались о «Красной Сове». Если эти слухи дойдут до Аро, он камня на камне не оставит, пока лично не выяснит, какая именно магия прячется за этими стенами. Альберта наконец разжала пальцы, ласково провела ладонью по волосам дочери и прижала её голову к своей груди, тяжело уткнувшись носом в макушку. — Иди, завари чай. А я займусь той женщиной. Ведьма шагнула обратно в зал, на ходу возвращая привычное лицо радушной хозяйки. Посетительница всё ещё сидела в углу, намертво вцепившись в притихшего сына, и как мантру бормотала под нос бессвязные слова. Альберта тихо подошла, опустилась на стул напротив и осторожно накрыла её дрожащую ладонь своей. — Dolce signora, вашему сыну ничего не угрожает, — сказала она тихо. — Моя девочка… училась у знахарей на юге. Обычная дыхательная техника, ничего больше. — Я видела свет, — упрямо прошептала женщина, качнув головой. — От её ладони шёл самый настоящий свет. — В такие минуты со страху и не то привидится. — Альберта попыталась выжать из себя ту самую мягкую улыбку, которой когда-то успокаивала дочерей во время грозы. — В таверне полумрак, блики ложатся криво. Сделайте глоток чая, забирайте малого и ступайте домой, отдохните. Сегодня всё за счёт заведения. Женщина тяжело, прерывисто кивнула. Напряжение понемногу отпускало её. Альберта поднялась, шагнула к окну и прикурила сигарету, даже не став искать свой привычный мундштук. Сизый дым лениво потянулся к тёмным балкам потолка. Альберта хмуро разглядывала далёкий замок Вольтури, а мысли её крутились вокруг Ванды. Жива ли ещё её старая наставница? Слишком давно от неё не было ни весточки. Может, старуха уже гниёт в сырой земле, а может, до сих пор шлёт проклятия Альберте за тот её уход. Следом прилипли мысли о девчонках, о внуках и о Карлайле, который опять словно сквозь землю провалился в этом чёртовом замке и своей лечебнице. «Молодец, Берта, хоть сегодня побудь доброй, — хмыкнула она про себя. — Завтра, может, опять буду на всех рычать, но даже злости нужна передышка». Она с силой выдохнула густой дым, мазнула взглядом по забитому залу и рявкнула: — Лия, эль на третий стол, живо! Марго, твои девки где прохлаждаются? Яблоку негде упасть! Если узнаю, что курят… «Красная Сова» тут же закрутилась в привычном беличьем колесе. День понёсся своим чередом. Чужие лица сливались в одно пёстрое пятно, девчонки с подносами виртуозно лавировали между стульями, а воздух в таверне можно было хоть ножом резать — так густо в нём сплелись запахи кислой выпивки, пережаренного мяса и табака. Альберта встала за стойку. Она механически разливала выпивку, со звоном пересчитывала медяки, но при этом злилась на саму себя. Потому что глаза помимо воли то и дело прикипали к входной двери. Ждала. Признаваться в этом было до тошноты паршиво, но она до рези в глазах высматривала его в каждом вошедшем. Карлайл. Мальчишка с вечной усталостью во взгляде. Альберта готова была придушить себя за эту сентиментальную слабость, за дурацкое ожидание, но вытравить это из себя не могла — любила вопреки всякому смыслу и вопреки всему вообще. Дверные петли противно и протяжно взвизгнули. В проёме, тяжело отдуваясь, нарисовался Маттео — он еле тащил здоровенную, перекошенную корзину с овощами. Альберта шумно выдохнула. Вся надежда моментально испарилась. Она со стуком опустилась обратно на табурет и раздражённо потянулась к свертку за новой сигаретой. «Приезжай, когда захочешь, — упрямо всплыли в памяти строчки из её собственного письма семилетней давности. Словно вчера писала. — Или хотя бы просто вспомни, что я отдала тебе этот чёртов дом… да почему же ты такой, Карлайл? Почему?..» Не приехал. То ли гордость помешала, то ли просто вычеркнул её из жизни — Альберта и сама не знала, какая из этих мыслей бьёт больнее. Она с силой раздавила только что прикуренную сигарету о глиняное дно пепельницы, сминая фильтр, и резко развернулась к залу: — Мар-р-го-о! Свистни Анне и Кьяре, пусть раскочегаривают печи на полную. Скоро час пик. — Кто именно, матушка? — отозвался девичий голос из глубины кухни. — Да все подряд, — Альберта зло хмыкнула. — Любой, у кого завалялась пара монет и появилось желание залить глотку. Где Мария? Зачем я вам плачу, девочки? Мария! В зале привычно гудело, но тут над дверью заливисто звякнул колокольчик. Стоило скрипнуть старым петлям, как сидевшие у входа разом примолкли и стали оборачиваться. Эта заминка волной покатилась дальше, глуша разговоры один за другим, пока в помещении не повисла странная тишина. На пороге вырос Карлайл. Он неторопливо стянул с головы капюшон, и резкое утреннее солнце полоснуло его по лицу. В его лучах бледная, почти прозрачная кожа вампира вспыхнула мириадами алмазных искр. На мгновение показалось, будто этот пришелец притащил на своих плечах кусок того самого золотого утра, что когда-то заливало холмы Вольтерры. Тёмная ткань его плаща намокла — на плечах всё ещё блестели капли тяжёлой росы, а за спиной болтался видавший виды дорожный мешок. Альберта за стойкой как раз пересчитывала медяки и тут же сбилась со счёта. Пальцы, державшие только что прикуренную сигарету, застыли, а сизый дым потянулся вверх тонкой неровной струйкой. Ей даже не пришлось поднимать глаза, чтобы понять, кто пришёл. Терпкая смесь зелёных яблок, мяты и горького миндаля — этот запах она узнала бы из тысячи. От него в груди всё по-старому сжалось. — Долго же ты, dottore, — сказала она. Она попыталась произнести это как можно будничнее, но голос предательски споткнулся на последнем слове. Совсем чуть-чуть, едва уловимо для обычного уха, но Карлайл, конечно же, эту заминку услышал. Он шагнул вперёд, и тяжёлая дверь за его спиной захлопнулась, разом отрезав уличный шум. — Сорвался, как только выдалась минута, — негромко произнёс он. Она всё-таки обернулась. Взгляды пересеклись. Пять шагов расстояния — ничтожно мало, но сейчас этот промежуток казался невидимой границей, которую страшно нарушить. — Сорок восемь, — выдохнула она, и в её тоне проступила глухая, накопившаяся усталость. — Милая, я не помню дня, когда бы не думал о тебе. Альберта прикусила язык — хотела выдать что-нибудь колкое, в своём обычном стиле, но горло перехватило. Взамен она просто сделала шаг навстречу и почти машинально поправила мокрый воротник его плаща. Карлайл тут же перехватил её руку, мягко, но крепко сжав пальцы в своих ладонях. — Берта, — тихо сказал он. — Я дома. Она судорожно, со свистом выдохнула, мягко высвободив ладонь, отошла к окну и с силой вдавила окурок в глиняную пепельницу. — В лечебнице хоть не голодают? — спросила она, резко меняя тон, будто и не было этого удушающего молчания и сорока восьми дней разлуки. — У нас тут выпечка осталась, девчонки всё возились. Джози с ума сходит от запаха, а ей нельзя к печи подходить — она на сносях. — С едой там порядок. А вот я, признаться, изголодался, — Карлайл чуть прищурился. — Только не по булочкам. Альберта смерила его долгим, испытующим взглядом. На её губах проступила едва заметная улыбка — из тех, от которых у него когда-то сладко ныло под сердцем. — О, Каллен, — прошептала она. — Иди сюда, dottore. Они шагнули навстречу друг другу одновременно. Объятие вышло коротким, но отчаянным — они вцепились друг в друга так, словно боялись, что реальность прямо сейчас даст трещину и кто-то из них исчезнет. Альберта ткнулась носом в его макушку, жадно втягивая знакомый до боли запах, который, казалось, помнила каждая клетка её тела. — От тебя прёт пыльными коридорами и сырыми подвалами, — глухо пробормотала она. — Я знаю. Это выветрится. — Я не упрекала тебя. Мне и так нравится. Карлайл тихо, почти беззвучно рассмеялся и отстранился. Чуть закинув голову, он принялся разглядывать её лицо. Скользнул взглядом по тусклым вишнёвым волосам, заметил резкие морщинки у глаз и на переносице — раньше он их то ли не замечал, то ли упрямо игнорировал. В её облике сейчас странно мешались усталость, злость и какое-то шальное счастье. — Ты осунулась, — тихо заметил он, оглядывая её. — И… как будто стала выше? — А ты вылитый призрак, который забыл вовремя упокоиться, — фыркнула она. — Карлайл, я тут хозяйка заведения, так что могу себе позволить каблуки посолиднее. Зато тебе рядом со мной теперь тянуться и тянуться. — Спасибо, дорогая. Твоя хвалёная деликатность со временем стала только тоньше, — Карлайл беззвучно рассмеялся. — Вообще-то, босиком между нами всего шесть сантиметров разницы. А сейчас, похоже, все шестнадцать. — Пошли уже, — оборвала она. Он без лишних вопросов пошёл за ней, бесшумно ступая по скрипучим половицам. На втором этаже Альберта уверенно свернула вглубь коридора и толкнула дверь своей спальни. Карлайл переступил порог и замер. Всё та же громоздкая кровать под тяжёлым балдахином, заваленная вышитыми покрывалами и горой подушек. Плотные портьеры на окнах, старый резной сундук в углу, а на комоде — стройные ряды шкатулок и пучки засушенных трав. Каждая мелочь здесь буквально кричала о своей хозяйке. Альберта вошла следом, прикрыла дверь и привалилась к ней спиной, скрестив руки на груди. — Садись, не стой как истукан. Карлайл медленно подошёл к кровати, но садиться не стал — просто замер рядом, оглядываясь. Густой полумрак, терпкий дух сухих трав… всё это было настолько «её», что в мёртвой груди Карлайла шевельнулось то самое забытое чувство, которое он когда-то привык называть покоем. — Ты совсем не изменилась, — негромко произнёс он. — А ты, — она хмыкнула, но без прежней колючести, — всё такой же меланхоличный упырь. Она подошла ближе, оперлась рукой на изголовье постели. — Выкладывай. Как тебя вообще выпустили эти рабовладельцы? — Отпустили, — Карлайл послушно сел рядом. — Аро решил, что на свободе от меня больше толку. Сказал, что я «ценнее, чем просто узник», а моя клиника — это его долгосрочная инвестиция. Вольтерре, видите ли, нужен свой личный ангел. Альберта хрипло хмыкнула, прикрыв рот ладонью. — Ангел, — повторила она с лёгкой грустью. — Он тебя так называет? — Иногда, — Карлайл невесело улыбнулся. — Как и местные крестьяне. Знаешь, они даже легенду придумали: «Ангел Вольтерры, спасающий своими руками, укрой нас крылом». Слышал это, пока лечил детей в глухих деревнях. Матери шептали эти слова у постелей больных, пока я сидел рядом. — Тебе это не по душе? — Не то слово. Странно это всё, — Карлайл покачал головой. — Невыносимо слышать, как тебя записывают в святые, когда ты сам прекрасно знаешь, кто прячется у тебя внутри и что усмирить этот голод можно лишь одним способом… Альберта не дала ему закончить. Она просто протянула руку и крепко сжала его холодные пальцы, переплетая со своими. — Хватит, Карлайл. Ты человечнее любого из тех, кого я знаю в этой жизни. Даже если сам упорно отказываешься в это верить. Он поднял на неё глаза. В них по-прежнему темнела привычная, глубокая усталость, но сквозь неё теперь пробивалось новое — растерянное и почти отчаянное. — Берта, — тихо позвал он. — Я хочу остаться. Насовсем. Если ты мне позволишь. Она долго всматривалась в его бледное лицо. А когда наконец ответила, её голос едва превышал шёпот: — А как я могу тебе запретить? Ты же знаешь, Карлайл… твой дом всегда был здесь. Он подался к ней, но Альберта не привыкла медлить. Она сама потянула его за воротник к себе. Их поцелуй, едва начавшись, мгновенно перерос в глубокое, требовательное признание, отнимающее весь воздух. — У нас слишком мало времени, mi amore, — выдохнула она прямо ему в губы и плавно развернулась к нему спиной. Её пальцы привычным движением распустили шнуровку корсета, заставляя тугую ткань наконец ослабить хватку. Раз, другой — и плотная ткань податливо разошлась. Корсет полетел на пол, следом отправилась сорочка. Альберта повернулась к нему — обнажая свою пышную, обвисшую грудь, абсолютно уверенная в себе, и Карлайл заворожённо замер, не в силах отвести взгляд. Сам он, не сводя с неё глаз, быстро избавился от штанов, и одежда скользнула вниз, упав на скрипучие доски. — Ну и чего ты застыл? — хрипло усмехнулась Альберта, шагнув ближе. — Ослеп, что ли? — Ослеп, — он тихо подтвердил. Его ладони скользнули по её спине, пытаясь притянуть ближе, но Альберте сейчас было не до нежностей. Она положила ладони ему на плечи и резко, с силой толкнула. Не ожидавший такого напора Карлайл потерял равновесие и повалился на застеленную кровать. Альберта тут же нависла сверху. Волосы растрепались и стали подсвечиваться, взгляд горел, а нижняя губа была возбуждённо прикушена. Она быстрым движением подоткнула мешающую юбку и легко оседлала его бёдра. Колени упёрлись в матрас по бокам от его ног, ладони прижали его плечи к постели. — Тсс, — выдохнула она прямо ему в губы, и в её голосе прорезалась хриплая, пьянящая властность, от которой у него плыло в глазах. — Теперь командовать буду я. Карлайл смотрел на неё снизу вверх, заворожённый и полностью подчинённый. Всё, на что его хватило, — это тихий смешок, перешедший в сдавленный вздох: — Я полностью в твоём распоряжении, хозяйка. Выходи за меня. Кажется, я предлагаю это уже в пятый раз. Альберта понимающе усмехнулась, медленно провела ладонью по его груди, поднялась к шее и наклонилась так низко, что задела губами мочку уха. — Quanto sei astuto… нет… — горячо прошептала она, заставив его внутренне вздрогнуть. — Ну какая из меня жена, Карлайл? Но ведь нас держит рядом что-то посильнее дурацких бумажек. И вообще… проболтаешься кому — прибью на месте. Она попыталась выпрямиться с победным видом, но Карлайл перехватил её за талию, притягивая обратно к себе. — Берта, — негромко, почти умоляюще произнёс он. — Я серьёзно. В пятый раз — гораздо серьёзнее, чем в первый. Альберта затихла. Вся её напускная дерзость моментально испарилась, уступив место непривычной нежности. Она медленно провела подушечкой пальца по его скуле, едва коснувшись линии губ. — Знаю, — выдохнула она так тихо, что звук почти затерялся между ними. Она наклонилась и прижалась к его губам без прежнего напора. Её рука сползла с его плеча на живот, пальцы собственнически сжались на ткани. Карлайл глухо выдохнул, потянувшись к ней всем телом, и она довольно хмыкнула прямо ему в губы, не разрывая поцелуя. Ладонь скользнула ещё ниже, но у самого края брюк Альберта сама себя оборвала. Замерла на секунду, уткнувшись лбом в его лоб. — Чёрт, — прошептала она. — Если я сейчас не остановлюсь, мы отсюда до следующего утра не выберемся. Она нехотя отстранилась, с силой потёрла лицо ладонями, сгоняя наваждение, и соскользнула с кровати. Уже через минуту она вовсю воевала со шнуровкой рубахи, а следом и корсета, путаясь в завязках и беззлобно, сквозь смех, ругаясь на чём свет стоит. — Всё, Карлайл. Кончай валяться, у нас ещё будет время, — она шутливо шлёпнула его по щеке и стёрла большим пальцем остатки помады с его губ. Он поймал её за запястье, мягко притянул к себе и коснулся губами костяшек пальцев, не отводя от неё взгляда. — Иди уже, — улыбнулся он. — Пока я не передумал и не затащил тебя обратно. — Очень напугал, — фыркнула она, но руку высвободила и принялась торопливо оправлять юбку. — Только учти: если останусь, кормить всю эту ораву внизу будешь сам. Сам ведь знаешь, у девчонок без моего пинка даже вода в котле не закипит. Он выпустил её руку и молча смотрел вслед, пока она шла к выходу, поправляя волосы. Альберта легко выскользнула за дверь, и не успели створки закрыться, как по коридору разнёсся её звучный, по-хозяйски уверенный голос: — Марго-о! Где все девчонки? — Женщина начала громко хлопать в ладоши. — На кухне, шевелитесь, не спать, красавицы! Зачем вам только ночь была дана? После закрытия отдохнём, милые! Карлайл ещё немного остался лежать в постели, тихонько улыбаясь этой суматохе. Он спустился только через час. Внизу, как обычно, вовсю шумела жизнь — в этих стенах тишину жаловали редко. За длинными дубовыми столами переговаривались местные ремесленники, о чём-то негромко спорили проезжие купцы, а у самого входа топтались случайные путники в надежде высмотреть хотя бы один свободный стул. С кухни тянуло невероятно вкусным — Лия снова затеяла свои яблочные пироги. Этот домашний дух мягко мешался с запахом алкоголя, лёгким табачным дымом и ароматом сухих трав. Карлайл остановился у стойки и просто огляделся по сторонам. Казалось, в этом месте время решило сделать передышку и не менять абсолютно ничего. Всё тот же высокий, потемневший от времени потолок, тяжёлые балки под крышей и щербатая столешница. Даже старая вывеска висела на прежнем месте. Альберта честно подкрашивала её каждые несколько лет, но краска всё равно шелушилась, обнажая потемневшие буквы и едва различимый силуэт раскинувшей крылья птицы. — Пришли уже к нам работать, доктор? — раздался голос за спиной. Карлайл обернулся. Перед ним стояла Карла с тяжёлым подносом, на котором исходили паром два глиняных горшка. Простое серое платье, волосы наспех прибраны под светлый платок. — Карла, — тепло улыбнулся он. — И как ты только всё успеваешь? — Стараюсь. — Она поставила поднос на стойку, скрестила руки на груди. — Всё как положено… обзавелась мужем, детьми, работаю здесь и в клинике. Вы просто не интересуетесь моей жизнью. — Ну что ты, заметил. Ты очень изменилась. Повзрослела и стала ещё краше. Девушка мгновенно залилась румянцем. Карлайл вовсе не планировал вводить её в краску, но лукавить не умел — он всегда говорил то, что думал, даже если это смущало собеседника. — Ладно вам, — пробормотала Карла, поспешно отводя глаза. — В клинику-то собираетесь? На сегодня уже целая очередь набралась. Инструменты я прокипятила и обработала спиртом, но без вашей руки они не справятся. — Иду. Перехватив поудобнее ремень дорожной сумки, он зашагал к выходу. У самой двери Карлайл всё же притормозил и оглянулся. Карла так и стояла у стойки, провожая его долгим взглядом. Стоило им встретиться глазами, как она тут же смущённо отвернулась. До клиники было всего пара кварталов. Альберта выкупила этот приземистый каменный дом специально для него ещё пять лет назад. Вход выглядел неприметно: тяжёлая дубовая дверь, укреплённая коваными железными полосами, а сбоку — скромная деревянная табличка с аккуратной надписью: «Casa dell'Alba Serena» — Дом безмятежного рассвета. Карлайл замер на пороге, прислушиваясь. Сквозь толстое дерево доносились привычные звуки: надрывный детский кашель, негромкий, убаюкивающий говор чьей-то матери и торопливые, чёткие шаги. Агнесса уже вовсю хлопотала внутри. В крошечной приёмной сиротливо ютились две скамьи, заваленные мелкими подушками, да низкий столик с глиняными горшками, откуда робко тянулись к свету какие-то жёлтые цветы. Карлайл привычным жестом набросил плащ на крючок и проскользнул в смотровую. Агнесса хозяйничала у стола, методично перебирая чистые бинты. Рядом, на кушетке, замерла молодая женщина, судорожно прижимая к себе пятилетнего мальчика. Мальчик заходился в надрывном, лающем кашле, а его щёки горели лихорадочным румянцем. — Доброго, Агнесса. Синьора, моё почтение, — Карлайл сразу направился к рукомойнику. Он тщательно мыл руки и обрабатывал ладони спиртом, его взгляд уже сканировал маленького пациента. — Что ж, рассказывайте, что у нас стряслось? — Доктор! — Агнесса обернулась, и её лицо тут же озарилось улыбкой облегчения. — Клиника совсем загрустила, пока ты пропадал в таверне. — Теперь я здесь и надолго. В ближайшее время никаких разъездов по соседним весям и городам. — И слава богу, а то матушка уже испереживалась, — она перевела взгляд на гостью. — Это синьора Бьянки. У её сорванца кашель не проходит вторую неделю. Мои травяные настои, увы, оказались бессильны. Карлайл придвинул табурет и присел напротив матери с ребёнком. Мальчик испуганно вжал голову в плечи, пытаясь спрятаться за плечо матери, но Карлайл тепло, обезоруживающе улыбнулся и протянул открытую ладонь. — Здравствуй, герой. Позволишь мне послушать, как ты дышишь? — негромко спросил он. Мальчик кивнул. Карлайл достал примитивную деревянную трубку-слухач — пусть этот кусок полированного дерева для диагностики вампиру был без надобности, но врачебный этикет и авторитет требовали соблюдения ритуала. Он аккуратно прижал раструб к худенькой детской спине. Изнутри донеслось влажное, тяжёлое клокотание — на банальную простуду это похоже не было. — Синьора, — Карлайл поднялся, убирая деревянную трубку, и его взгляд потеплел. — У вашего мальчика воспаление лёгких. Болезнь тяжёлая, но мы с ней справимся. — На секунду он замялся, вспоминая, от чего умерла Аврора, — это была такая же болезнь. — Потребуется время и терпение. Я распишу лечение и дам вам травяной сбор. Главное — строго следовать моим указаниям. Приводите его через три дня, но если заметите, что жар усиливается, — посылайте за мной немедленно. — Господи, спасибо вам, доктор Каллен… — судорожно выдохнула женщина, крепче прижимая к себе притихшего сына. — Дай бог, всё будет хорошо, уверяю вас. Агнесса, подготовь рецепт, будь добра. Помощница тут же зашуршала плотной бумагой. Послышался сухой скрип пера, выводящего аккуратные строчки. Карлайл диктовал названия целебных кореньев, точные пропорции, часы приёма. Этот ровный, лишённый паники тон действовал на измученную мать лучше любого успокоительного. Когда за синьорой Бьянки наконец закрылась тяжёлая дверь, унося с собой запах тревоги и болезни, в смотровой воцарилась относительная тишина. — Всё так плохо? — тихо спросила Агнесса, аккуратно раскладывая чистые полотна по полкам шкафа. — Вовсе нет. Просто болезнь успели запустить. Ты отлично справилась — не растерялась и вовремя дала жаропонижающее, пусть оно и не решило проблему до конца. Щёки девушки тронул едва заметный румянец, и она смущённо улыбнулась. — Это ведь моя работа, доктор Каллен. — И ты делаешь её превосходно. Я горжусь тобой, Агнесса. Рабочий день закрутился привычной вереницей лиц, жалоб и запахов. До самого вечера в клинику шли люди. Карлайл вправлял вывихнутое плечо стонущему подмастерью, обрабатывал воспалённые глаза старой пряхи, терпеливо выслушивал жалобы местного кузнеца на ноющие суставы. Когда последний пациент, прижимая к груди склянку с мазью, покинул приёмную, Карлайл медленно выпрямился и повёл плечами. Это было чисто ложное, человеческое движение. — Устали, доктор? — Агнесса со стуком задвинула тяжёлый ящик с карточками пациентов. — Ничуть, — он тепло улыбнулся ей. — Эта работа меня не утомляет. А вот тебе давно пора отдохнуть. Беги домой, на сегодня всё. Завтра будет новый день. Она согласно кивнула и потянулась к своему шерстяному плащу. Но уже на самом пороге, когда прохладный вечерний воздух ворвался в прихожую, Агнесса помедлила. Обернувшись, она тихо произнесла: — Карлайл… Спасибо, что ты вернулся к нам. С этими словами она скользнула за дверь, оставив доктора наедине с опускающимися сумерками. Шаги Агнессы быстро затихли на мощёной булыжником улице. Карлайл остался один. Он задул масляную лампу, и смотровую тут же затопила густая, синеватая полутьма. Теперь ему не нужно было притворяться. Он подошёл к окну и прислонился лбом к прохладному стеклу. На темнеющей улице зажигались редкие фонари, редкие прохожие спешили укрыться в своих тёплых домах. Карлайл смотрел на них без зависти. Они были так хрупки, так недолговечны, и всё же именно здесь, среди их слабостей и скоротечных жизней, он находил своё единственное искупление. Закат окончательно угас за пологими тосканскими холмами, и Вольтерру затопило густыми синими сумерками. Город нехотя зажигал первые редкие огни. В «Красной Сове» жизнь постепенно затихала, готовясь к ночной смене декораций: последние хмельные гости потягивались к выходу, девушки лениво протирали липкие дубовые столы, а с кухни доносился мерный грохот чистящейся посуды. Карлайл перешагнул порог залы, когда внутри осталось от силы пара человек. Альберта оккупировала дальний стол у самого камина. Она неторопливо курила, зажав в пальцах длинный мундштук, а перед ней высилась кружка, до краёв полная багрового вина. Завидев вампира, хозяйка таверны выпрямилась и молча кивнула на тяжёлую лавку напротив. Он присел. Угли в камине лениво потрескивали, расплёскивая по стенам и их лицам мягкие золотистые блики. — Ну и как день? — поинтересовалась она, выпустив тонкую струйку дыма. — Продуктивно. Воспаление лёгких у мальчишки, пара переломов… Понимаю, что звучит странно, но день действительно хороший. Агнесса — умница, очень помогла. Из неё выйдет потрясающий врач, это лишь вопрос времени и хорошей практики. — Знаю, — Альберта снова затянулась. — Девка всегда была сообразительнее своих сестёр. Вот только смелости ей не хватает. — Твоя школа, Берта. Но, повторюсь, это дело наживное. Женщина коротко усмехнулась. — Легко говорить о смелости, Карлайл, когда делишь один холм и один воздух с Вольтури. В этом проклятом городе глупо загадывать даже на завтрашний день. А уж после того, что случилось с Авророй… кто вообще способен угадать, какая блажь взбредёт в голову Аро? — Аро больше не станет вмешиваться, — тихо, но веско перебил её Карлайл. — Он дал мне слово. — Слово Аро? — Альберта приподняла бровь. — Оно стоит меньше, чем щербатая монета, которую он швырял бы нищему у ворот. Ты и сам это прекрасно знаешь. — Знаю. Но в том, каким он стал, виновата его природа и те тиски, в которых его держали слишком долго. Альберта одарила его долгим, буравящим взглядом. Из тех, какими смотрят на блаженных или неисправимых идеалистов. Затем вздохнула, отставила вино и, подавшись через деревянную столешницу, крепко сжала его ледяную ладонь. — Какой же ты дурак, Карлайл. Святой, но дурак. Мне плевать, в каких тисках его держали века назад. Мои девочки живут в вечном страхе прямо сейчас. И… особенно Лия. Моя piccola Лия. Взгляд Карлайла мгновенно заострился. — Прости… у девочки дар? Она ведьма? — Не извиняйся, — Альберта качнула головой, не выпуская его пальцев. — Скорее всего, да. Сегодня она помогла соседскому малышу, когда тот задыхался. Мать клянётся, что видела странное свечение вокруг её рук. Это чертовски опасно, Карлайл, но запереть её в четырёх стенах я не могу. Наверное, именно из-за этого проклятого дара её родная мамаша и подкинула мне девчонку на порог, когда той и года не исполнилось. А дар начал проявляться после того, как девочка стала женщиной… думаю, ты понял этот процесс. Ванда объясняла мне это. На мгновение в зале воцарилась глухая, осязаемая тишина. Последние залётные посетители звякнули медяками по столу и, кутаясь в плащи, выскользнули в ночь. Остался только сухой треск прогорающих поленьев и завывание ветра в дымоходе. Карлайл открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Альберта едва заметным движением головы оборвала его — тема была закрыта. — Я хочу открыть здесь медицинскую школу, — сменил тему вампир. — Местной клинике катастрофически нужен обученный персонал. И это будет школа не только для девиц, а для всех, кто захочет учиться. Медленно, шаг за шагом, мы сделаем так, чтобы Вольтерра перестала зависеть от замка. Чтобы со временем вся эта вампирская история превратилась для горожан в обычные старые сказки. Альберта задумчиво перекинула вишнёвую прядь волос на бок, взвешивая его слова. — Это потребует прорву денег, Карлайл. И это чертовски рискованно. Аро вряд ли обрадуется, обнаружив под самым носом гнездо вольнодумцев. Особенно если покровительницей этого «шабаша» станет Дель Сиерра — хозяйка местного борделя, как он называет это место. — Тогда мы преподнесём это не как бунт, а как развитие. Он сам не раз повторял, что я — его лучшая инвестиция. Что ж, пусть эта школа станет частью его вложений, пусть даже он не потратит на неё ни единой монеты. — А ты volpe astutaлис, dottore, — на губах женщины наконец появилась искренняя улыбка. — Ладно. Мы ещё обмозгуем это, но для начала тебе не мешало бы подкрепиться — у тебя глаза потемнели, скоро совсем чёрными станут. И… загляни завтра к Джози. Она места себе не находит, всё переживает за ребёнка. — У неё родится крепкий, здоровый малыш, — уверенно произнёс Карлайл. — Навещу её с утра. Но, думаю, тебе стоит готовиться к очередному внуку. — И откуда у тебя такая уверенность, что именно внук? — Чувствую, — он мягко усмехнулся. — У меня в этих вопросах богатый опыт. Альберта не успела ответить — сверху, со стороны крутой деревянной лестницы, донёсся еле слышный шорох, будто мышь скреблась по половицам. Но реакция хозяйки была мгновенной. Ещё до того, как осознать звук, она уже поднялась с места. Маленькая Катерина, дочка Марго, которую Лоренцо принёс под вечер, умудрилась незаметно уползти из спальни, где её мать, судя по всему, сморило прямо в старом кресле. Сонная, растрёпанная девчушка на четвереньках преодолела порог и теперь упрямо тянулась пухлыми ручонками к самому краю верхней ступени. Ещё секунда — и ребёнок покатился бы кубарем вниз. — Ох, мышка ты сонная… ну куда тебя понесло? Альберта метнулась к лестнице с такой поразительной скоростью, какую трудно было ожидать от женщины в наряде с тяжёлым подолом и на каблуках. Она подхватила внучку ровно в тот миг, когда Катерина, зацепившись краем ночной рубашки, уже заваливалась вперёд. Секунда — и испуганный ребёнок был надёжно прижат к её пышной груди. — Ну чего ты ушла от мамы, а? — Берта ласково ворковала, убирая растрёпанные кудряшки с испуганного личика девочки. — Нельзя же так, глупышка. Упадёшь, нос разобьёшь, а этот суровый дядя за столом потом будет лепить на тебя пиявок. Катерина, мгновенно позабыв про испуг, беззубо улыбнулась и потянулась к массивной серебряной серьге в ухе своей бабушки. Альберта аккуратно перехватила её крошечную ладонь, зацеловала пухлые пальчики, но сама тревожно косилась на верхнюю галерею — не поднялся ли шум, не проснулась ли Марго. Карлайл поднялся из-за стола, бесшумно приблизился. Его взгляд скользнул по девочке, и на губах мелькнула тёплая улыбка. — Ну, пиявками дело бы не обошлось. Пришлось бы накладывать лубки, фиксировать ножку… — Да ну тебя… — Альберта осеклась. Слова застряли в горле: Катерина сладко зевнула и доверчиво, со всей детской тяжестью, прижалась щекой к её плечу, мгновенно засыпая. Женщина замерла, чувствуя, как от этого крошечного тельца по сердцу разливается горьковатая нежность вперемешку со старыми воспоминаниями. Она подняла глаза на Карлайла. Он стоял совсем близко, не позволяя себе прикосновений, но его едва уловимое, прохладное дыхание коснулось её шеи. — Унесу её обратно, — едва слышно прошептала Берта, чтобы не потревожить чуткий сон ребёнка. — А ты поднимайся ко мне в комнату. Я принесу тебе кровь. Только запри таверну на засов и погаси фитили. Она размеренно пошла вверх по ступеням. Карлайл провожал её взглядом, в очередной раз поражаясь этому удивительному контрасту. Жесткая, циничная хозяйка злачного места, державшая в кулаке половину Вольтерры, сейчас была просто бесконечно любящей бабушкой. Дождавшись, пока наверху скрипнет дверь спальни, Карлайл привычно запер тяжёлую дубовую дверь на засов, задул последние свечи и беззвучно поднялся наверх. В её комнате он чувствовал себя странно спокойно. Скинув строгий камзол и тяжёлую обувь, он переоделся в свободную домашнюю одежду — Берта так и не позволила выбросить его старые вещи, бережно сохраняя их в сундуке. Карлайл присел на край кровати, глядя в окно на засыпающий город, на свернутую юбку и рубашку на плечиках для завтрашней формы ведьмы, и поймал себя на мысли, что впервые за очень долгое время он действительно чувствует себя дома.