Словно во сне ("Гюльджемаль")

Когда-то он готов был жизнь отдать за одну улыбку и ласковый взгляд своей матери. Всю жизнь он видел во сне, как мама обнимала его, брала за руку, и они шли с ней по улице, весело переговариваясь. Просыпаясь, он понимал, что сну никогда не суждено стать реальностью. Потом сон кончился. В колонии ему вообще не снились никакие сны, да и после освобождения тоже. Во всяком случае, до тех пор, пока он не встретил Дэву и не началась их такая невероятная, полная страсти, нежности, но вместе с тем слез и страданий история… Отныне чуть ли не каждую ночь он видел, как Дэва смотрит на него взглядом, полным любви, а потом они танцуют в пустой гостиной его дома, напоминающего неприступную крепость. Или — катаются на лодке по бескрайней водной глади и смеются от счастья. Впрочем, то были не просто сны. Это была его мечта, ставшая реальностью. А потом все закончилось. Там, внутри, где у людей обычно бьется сердце осталась выжженная пустыня. Нет, вовсе мать не была виновата в этом… Точнее, не только она одна. Он сам создал эту пустыню внутри себя, выжег свою душу бесполезной и ненужной жаждой мести и ненавистью. Ненавистью, которой, как оказалось, больше не осталось. В этом (какая ирония!) он слишком похож на мать, как две капли воды. Она тоже практически не оставила в своем сердце места для нежности, запретила себе любить и радоваться жизни. Возможно, у нее были для того свои причны, кто теперь скажет… Но ведь без любви сердце черствеет, превращается в камень. Да, они оба теперь слишком хорошо это понимают. Годы странствий, которые он провел вдали от родных, немного притупили боль, но не смогли заполнить пустоту. Но самое ужасное: ему вновь стали сниться сны. Вновь и вновь он видел свою мать. Такой, какой она предстала перед ним в последний раз, на том обрыве. Только во сне ее глаза смотрели на него с той самой нежностью, о которой он так грезил все детство и юность. — Ты меня любила, скажи мне правду? — вновь начинал допытываться он. — Я очень тебя люблю, сынок! — отвечала ему мать. — Мама… — шептал он и протягивал к ней руки. На этом он всегда просыпался. И его приятель, тоже матрос, служивший с ним на одном судне, всегда спрашивал, почему он всхлипывал во сне. Приходилось врать, мол, привиделся ураган, они тонут, или что-то в этом роде. Нет, не было ничего постыдного в том, чтобы сказать правду, просто ему не хотелось ни с кем той правдой делиться. Так же, как когда-то в детстве он не желал ни с кем делить свою мать… Да, это тоже было одним из потаенных желаний: она должна была принадлежать ему одному. Даже к сестре он, случалось, ревновал, не говоря уж о младшем брате, которого даже еще и не зная, уже ненавидел. Потому что именно Армана мама любила так, как должна была любить его, своего первенца. С каждым днем тоска по дому и родным становилась все сильнее, поэтому когда он узнал, что будет очередная остановка в Стамбуле, обрадовался. Ему было прекрасно известно, что его семья, как и семья Дэвы живут там. Впрочем, отныне они все — одна семья. Давным-давно они с сестрой мечтали именно о такой большой, крепкой и дружной семье, и вот теперь — она есть. Что с того, если его самого там нет? Долгие годы ему казалось, так будет лучше. Прежде всего для них. И для него тоже. Ему ведь уже никогда не собрать себя из осколков, а вот они — смогли… Так пусть теперь живут счастливо и за него тоже.

***

Когда маленький мальчик подбегает к нему на улице и что было сил вцепляется своими ручонками в ногу, Гюльджемаль приходит в замешательство. — Эй, парень, — улыбается он ему, — ты чего, потерялся? Мальчик пожимает плечами и, по-прежнему улыбаясь так, будто сбылась его самая заветная мечта, смотрит на него, не говоря ни слова. — Ты совсем один, где же твои родители? — задумчиво произносит Гюльджемаль. Так странно, думает он чуть позже, сидя с мальчиком в уличном кафе и наблюдая, как тот ест кебаб и пьет апельсиновый чай, незнакомый ребенок потянулся к нему, как к родному. Будто нет и не было в душе Гюльджемаля пустоты, медленно пожирающей его изнутри. И словно вдруг цветущий и прохладный оазис возник посреди той выжженной пустыни там, где была когда-то его душа. Когда он оставляет ребенка в полицейском участке, мальчик смотрит так, будто готов вот-вот расплакаться, словно не хочет отпускать своего случайного знакомого. Жаль, что он не говорит, тогда можно было бы расспросить, чем же Гюльджемаль так привлек его. А еще, уже в самую последнюю минуту, перед тем, как уйти, он в последний раз смотрит в большие карие глаза ребенка, замечает, как дрожат его длиннющие ресницы, стремящиеся в бесконечность. Совсем как у Дэвы, почему-то думает Гюльджемаль. А его улыбка — это уж и вовсе несусветная чушь! — точь-в-точь как у мамы. Ведь именно так она улыбается Гюльджемалю во снах. И тут вдруг он находит у себя в сумке книгу. «Сахарный апельсин». До Гюльджемаля не сразу доходит, что это не просто его самая любимая книга, во многом благодаря которой он выжил в свое время там, в колонии. Это — та самая книга! Его книга. В следующий миг Гюльджемаль находит между страниц книги письмо, и ему становится нечем дышать. Вот почему взгляд мальчика показался таким знакомым! Разумеется, уехать Гюльджемаль не смог. Он идет на открытие выставки Дэвы и, стоя в стороне, долго наблюдает за ними. За своими близкими. Вот сестра с мужем и маленькой дочкой. Надо же, этот Мерт оказался примерным мужем и отцом… Вот его верный Вефа о чем-то говорит с Арманом. Сам Арман теперь твердо стоит на ногах, будто и не было никогда инвалидной коляски. Ипек держит его под руку и смотрит влюбленными глазами… Наконец Гюльджемаль видит ее. Свою Дэву… Она все так же красива, и… Дальше он уже не успевает додумать, потому что выходит из своего укрытия. Обнимая свою возлюбленную, сына, радостно прильнувшего к нему, сестру и племянницу, Гюльджемаль сам не замечает слез, что текут у него по щекам. И оазис в его душе все больше и больше зеленеет, приятная прохлада приходит на место зною, и боль утихает. Правда, не до конца. Там, в самом потайном уголке измученного сердца все еще темно и пустынно… — Ах, брат, — плачет тем временем Гюлендам, — зачем же ты ушел вот так?.. Почему столько лет не давал о себе знать? — Так было нужно, — отвечает он, прижимая к себе Дэву и Джемаля. — Ведь, посмотри: теперь вы все вместе. И вы счастливы! — Ну, мог бы хотя бы дать о себе знать! — качает головой Арман. — Вообще, я и не собирался возвращаться, — признается Гюльджемаль, — но… Судьба! Вот он, — улыбаясь, он кивает на Джемаля, — появился передо мной, и потому я пришел. — Теперь ты с нами! — тихо говорит Дэва, уткнувшись ему в шею. — Я не верила, что ты умер! Ни единого дня… — Да, брат, — кивает Гюлендам, — только два человека не желали верить в твою смерть: Дэва и… наша мама. Там, в самом темном потайном уголке вдруг больно кольнуло, и опять заныла старая рана… Зажмурившись, Гюльджемаль качает головой: не надо напоминать ему. Не стоит бередить старые раны, тем более, если они все еще кровоточат. И тогда он видит наконец ее. Собственно, именно ради нее, Дэвы и сына — надо уж признаться себе окончательно — Гюльджемаль и вернулся. Он не надеялся, что она придет, но вместе с тем хотел, ждал этого с нетерпением. Мамины глаза медленно наполняются слезами, она смотрит на него, будто боится, что он сейчас вновь исчезнет, а потом… она улыбается ему. Совсем как в его давних детских снах. Сестра была права: она изменилась. Странно и непривычно видеть Зафер Пехлеван такой, но как бы то ни было, она бесконечно дорога ему. Как и всегда. Он обнимает свою мать, слушает, как она говорит ему, что любит и просит прощения… Теперь уже ничего не важно, понимает вдруг Гюльджемаль, прижимаясь к ней, будто маленький ребенок. Мы с самого начала были не правы, думает он. Нельзя жить ненавистью, стоило с самого начала просто протянуть друг другу руки. Увы, они поняли это поздно, но… ведь еще не слишком поздно, правда? Ему кажется, надо обязательно сказать об этом маме, чтобы она знала, но потом Гюльджемаль, отстранившись, смотрит ей в глаза и понимает, что слова уже не нужны. Она знает. И она все поняла без слов. — Не плачь! — еле слышно шепчет он ей на ухо. Как в детстве, когда она засыпала в слезах, а он присаживался рядом на край постели и гладил ее по волосам. — Не надо, мама… И наплевать при этом на собственные слезы, которые Гюльджемаль не смог сдержать. — Тшш! — в ответ она быстро вытирает глаза, вновь улыбается ему, становясь при этом самой красивой женщиной на свете. — Не смей, не смей плакать, дорогой, ведь я назвала тебя Гюльджемалем, чтобы ты всегда улыбался! Улыбайся же, сыночек мой… Джемаль, до того растерянно наблюдающий за происходящим, подходит к ним и дергает любимую бабушку за рукав. — Милый мой! — оборачивается к нему мама. — Что такое? — Па-па! — четко, по слогам произносит Джемаль и, хитро улыбаясь, показывает пальчиком на Гюльджемаля. — Папа! — уверенно повторяет он. Услышав, как Джемаль произнес свое первое слово, все также начинают говорить, причем разом. Внутренний дворик заполняют радостные восклицания и смех. «Словно во сне!» — думает Гюльджемаль чуть позже, когда эйфория немного улеглась, и все сели за стол, чтобы отпраздновать воссоединение семьи, как выразился мастер Ибрагим. Впрочем, нет, тут одергивает себя Гюльджемаль, это уже не сон, это — слава Аллаху! — явь. Наверное, действительно стоило пережить всю эту боль, чтобы дожить до сегодняшнего вечера. Так пусть же так будет всегда.