Прощение ("Черная роза")

«Сердце матери — глубокая бездна, на дне которой всегда найдешь прощение».

Оноре де Бальзак.

Они больше не приходят. Теперь к нему никто не приходит ни наяву, ни во сне, ни в жутких кошмарах, которые одолевали его все то недолгое время, что он провел в тюрьме, а после в клинике. Единственный, кто навещает сейчас некогда всесильного Кендала Шамверди — Асым. Его несчастный калека-сын, которого он стыдился, в глаза которому боялся взглянуть лишний раз, чтобы не вспоминать об одном из своих многочисленных грехов. Пожалуй, единственном, в котором искренне и по-настоящему раскаивается. Сын ни в чем не был виноват, это был несчастный случай, если бы Асым не вошел тогда в комнату, не стал свидетелем ссоры Кендала с отцом, то, возможно, все сложилось бы по-другому. Но так или иначе Асым не помнит зла, сердце этого молодого человека всегда было наполнено любовью. Мама говорила, что любовь может исцелить, защитить, возвысить, точно так же, как и погубить, низвергнуть в пропасть. Лишь от нас зависит, что произойдет… Сердце Асыма навсегда осталось закрыто от зла, и сейчас он приходит, пытается исцелить своего непутевого отца своей любовью. Любовью, которую Кендал больше не в силах отвергнуть. Но самое ужасное — сейчас он не может сказать сыну, как глубоко сожалеет о том, что пренебрегал ею прежде. И не может подарить ему столь желанную некогда самим Асымом любовь, нежность и отцовскую гордость. Пожалуй, это и есть тот ад на земле, которым так любили пугать его недруги. Кендал не может даже сказать, что ему хочется есть или пить. Он не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Наверное, в который раз думает он, это за то, что некогда этими же руками он погубил стольких людей, разрушил их счастье или даже отнял жизнь… В тюремной камере они все разом ожили, встали перед ним и говорили, говорили… Упрекали его, стыдили, грозили… «Зачем ты убил меня, брат?» — тихий упрек Мурата. Именно так он поступал в детстве. Смотрел на Кендала с немым укором, если тот, скажем, отбирал игрушки Мурата, прогонял его, когда тот просил поиграть с ним, а после спрашивал: «Ну почему, брат?» Тогда Кендалу, пусть и ненадолго, но становилось стыдно, и он уступал Мурату. Правда, если отец заставал подобные сцены, то все заканчивалось куда хуже. Мурата гладили по голове и утешали, а его — били и отправляли в наказание в сарай — «подумать над своим поведением». Даже когда он, наплевав на свою гордость, рыдая, просил отца простить его, тот даже и не глядел на него. Только мама приходила, чтобы выпустить его из заточения (главное, чтобы отец не видел), вела к себе, сажала рядом с собой и гладила по голове. — Почему, мама, — всхлипывал он, — почему никто больше меня не любит? — Мальчик мой, — шептала мама, целуя его, — тише… Ну, тише… Я люблю тебя, слышишь, я очень тебя люблю! «Ты во всем виноват, брат! Ты погубил меня! И теперь я жду тебя… Жду, когда ты придешь!» — обвиняющий тон и жесткий взгляд Мелек. В жизни у сестры не было такого взгляда. В детстве глаза ее светились от радости, когда старшие братья играли с ней и покупали ей подарки. Правда, больше она привязана была к Мурату. За это Кендал тоже злился на него. Хотя поначалу Кендал и вовсе готов был чуть ли не возненавидеть ни в чем не повинного младенца… Даже всерьез готов был Аллаха молить, чтобы сестра не появилась на свет. Мелек родилась, когда ее старшие братья были уже совсем взрослыми мужчинами и готовились создать свои семьи. С племянниками, Асымом и Бораном, у Мелек совсем небольшая разница в возрасте. Узнав, что у мамы с отцом должен родиться еще один ребенок, Кендал опешил. Ему показалось это… странным. Когда родился Мурат, ему было всего шесть, и тогда он попросту не понял, как и всякий ребенок, откуда вдруг взялся этот младший брат, и почему мама стала заботиться о нем и любить его больше него. А в случае с Мелек все было иначе: во-первых, он никогда прежде не думал о родителях такого. Что между ними — те самые взаимоотношения, о которых он сам только-только начал узнавать, вкушая, так сказать, плоды наслаждений. Стоило подумать об этом, как щеки сразу начинали пылать от стыда… Кроме того, у матери было больное сердце и рожать в столь немолодом уже возрасте представляло для нее огромную опасность. — Возможно, вам придется выбирать, кого спасти: мать или дитя, — сказал им в день рождения Мелек врач. — Конечно, маму! — хором воскликнули они с Муратом, чувствуя, как земля ушла из-под ног. Мурат потом признался ему, как сильно перепугался, и Кендал лишь кивнул в ответ, поскольку в тот миг они с братом чувствовали и переживали одно и то же. Отец лишь хмуро взглянул на них, но промолчал. Если бы слова те сказал лишь Кендал, то отец, разумеется, задал бы ему трепку, поскольку по взгляду его понятно было: у него другая точка зрения. Но раз таково мнение Мурата — делать нечего. Ему отец не мог и слова поперек сказать… К счастью, все обошлось, девочка родилась здоровой и крепкой, и с мамой тоже все было в порядке. Она пробыла в больнице под наблюдением чуть дольше положенного, врачи стабилизировали давление, понаблюдали ее, сделали какие-то там дополнительные обследования, а потом вынесли вердикт: ее здоровью ничего не угрожает. Пока Мелек была маленькой, ей в основном занималась мать, тем более, что они с Муратом завели собственные семьи, а потом Мурат и вовсе поссорился с родителями и уехал в Стамбул. У самого же Кендала и своих проблем хватало: Эмине, ее родственники, чинившие им препятствия к заключению брака… Когда сестра повзрослела, оказалось, она, к несчастью, принесла множество проблем: эта ее нелепая влюбленность в голодранца Реджепа, а после — еще более нелепый роман с психованным братцем Озлем. Но все же Кендал не хотел такого исхода. Он и представить себе не мог, что Мелек пойдет на такое: сначала собственными руками убьет виновника гибели Сабри, а после — покончит с собой. Хотя… если подумать, она же дочь своей матери… Мама не простила ему гибель Мелек, хотя он изо всех сил убеждал ее, что не хотел такого. После пожара, и особенно после того, как мать в гневе выложила ему всю правду о тайне его рождения и об отце, Кендал понял, что отныне она действительно не желает его знать. Это была уже не та обжигающая ярость, с которой мать смотрела на него там, на обрыве, около свежевыкопанных могил. В ту минуту она злилась и на него, и на себя, оплакивая при этом Мурата, который считался погибшим. Она хотела убить свою боль, и только… Глядя в тот миг в глаза матери, Кендал видел в них невыносимую боль боль, но вместе с тем и ту нежность и любовь, с которыми она всегда смотрела на него, когда он был ребенком и прибегал к ней со всеми своими обидами. А после смерти Мелек в ее глазах была уже одна усталость и безысходность. Она… устала жить, пытаясь исправить все свои ошибки и грехи. Когда Кендал сидел в тюрьме в первый раз, за «убийство» брата, он, несмотря ни на что, ждал, чтобы мать все же пришла к нему. Пусть бы она даже, как и Эбру, спросила банальное «как ты мог?» Что с того, что она уже знала ответ?.. Во второй раз, когда уже все было кончено, он даже не надеялся. На суде мать, как и Эмине, спокойно дала показания, что это он некогда убил Мехди Шамверди. И Кендал вспомнил ее последние слова, те, что она ему сказала в больнице, когда пришла в себя после пожара: «Я устала покрывать твои грехи и нести их потом на себе. Я думала, что так я помогу тебе, исправлю ошибки, что сама совершила когда-то, но вышло, что сделала тебе только хуже! Ты не раскаялся ни на минуту, и грехи твои лишь увеличивались, как снежный ком…» Значит, она больше не придет… И ему ничего больше не оставалось, кроме как остаться наедине со всеми своими демонами и призраками прошлого. Это было невыносимо: Мурат все так же тихо упрекал его в сврей смерти, Сибель громко кричала, что он — убийца их маленького сына (может быть, закрадывалась иногда страшная мысль, он и впрямь виноват в том, что случилось, пусть даже и не знал, что мальчик был в той машине), Озлем дерзко смеялась в лицо и пыталась задушить его, Мелек безжалостно хлестала его словами, что только он один погубил ее молодость и счастье. А еще малыш Мехди. Его надежда. Его будущее. Его гордость. Он улыбался, звал его папой и манил за собой… А потом все кончалось, Кендал понимал, что он один в полутемной комнате, но вместе с тем он отдавал себе отчет: они ушли не навсегда. Они вернутся вновь, чтобы отомстить, окончательно погубить его. И тогда пришла мама. В отличие от остальных она была живая, настоящая! Ее руки были теплыми, а голос — тихим и спокойным. Она сидела рядом с ним, и он, как в раннем детстве, лежал, положив голову ей на колени. — Не уходи! — шептал он, сжимая ее руку. — Не оставляй меня здесь, мама, если ты уйдешь, то они снова придут! — Никто не придет, сынок, — ответила она, — не бойся. А придут — скажу, чтобы уходили! Что им тут делать?.. Не бойся, Кендал, все прошло… Я рядом… Спи, сынок… спи! Он уснул, положив голову ей на колени, совсем как в детстве, и в ту ночь его не донимали кошмары, да и призраки, казалось, исчезли, будто мама и впрямь имела власть над ними и не пустила их, защитила его… Утром он проснулся в той же самой комнате с зарешеченными окнами один. Мамы не было. Она ушла… Да, конечно, ее вынудили уйти те люди, что охраняли дверь, но может быть, подумалось Кендалу, вечером она снова придет. Когда он думал о маме, вспоминал ее прикосновения, ее усталый взгляд, тихий и ласковый голос, то казалось, все еще может каким-то непостижимым образом наладиться, он выйдет отсюда, вернется домой, и тогда начнет все с самого начала. Да, ведь это было бы так прекрасно — вернуться туда, где все началось. И прожить жизнь по-иному. Вот Кендал женится на Эмине. Родится Асым. И Кендал будет любить сына и гордиться им. Он заберет жену и мать и увезет как можно дальше от своего отца. От его косых взглядов и попреков. От ссор и скандалов. Где-нибудь они найдут пристанище. И тогда Эмине не перестанет смотреть на него с восхищением, как делала это в первые годы их брака. Мама будет всегда улыбаться, глядя на них. А Мурат — приезжать иногда в гости вместе со своей женой Эбру и детьми. Нарин с Фыратом тоже найдут свое счастье… И Асым вырастет сильным и красивым молодым человеком, не будет страдать от своего недуга, и ему не нужно будет нести на своих плечах ужасный отцовский грех… Все это разом представилось ему, будто бы случилось наяву, но потом вдруг это столь сладостное и приятное видение исчезло, и вновь пришли они… Мелек смотрела на него с презрением и повторяла одно: «Я жду тебя здесь, брат!» А Сибель молчала, но во взгляде ее была лишь ненависть… — Нет, — закричал Кендал, — уходите… уходите отсюда! Помогите мне! — кинулся он к людям, которые присматривали за ним на прогулке. — Они пришли, они хотят меня убить!.. Он метался по двору, пытался убедить этих врачей, или кто они там были, что люди из его прошлого вновь явились, они непременно прикончат его за все зло, что он им причинил. Вдруг Кендал снова увидел свою мать. Она стояла поодаль и смотрела на него, в глазах ее стояли слезы… — Мама, — позвал ее Кендал, — мама, прошу тебя, поедем домой! Клянусь, я всегда буду слушаться тебя, мама, только забери меня отсюда! Кто-то хватал его за руки, повторял, что ничего не случилось и все хорошо. Он упал на землю, его резко пронзила ужасная боль, и свет померк. Последнее, что увидел Кендал: его мать, лежащая без чувств на земле. Еще он помнил, как пытался сказать им, этим врачам: оставьте меня, помогите ей! Маме… Ведь ей же плохо… Потом была белая больничная палата, врачи, медсестры, сиделки… А потом пришли Рыза и Асым. Кендал подумал даже, что вновь сошел с ума, и это очередной морок: Асым был практически здоров, лишь немного прихрамывал. Они говорили о том, что скоро врачи разрешат им забрать Кендала, и раз Эмине против, то Асым купит для них новый дом. Рыза с женой будут жить там и присматривать за Кендалом. Сам Рыза плакал и говорил, что за своим агой и так ухаживать будет, пусть Асым ага ни о чем не беспокоится. Вскоре Рыза забрал его домой, а Асым стал регулярно навещать, сообщая при этом последние новости. Приходится теперь каждый день жить, осознавая тот факт, что ты всецело зависишь от милости и щедрости тех, к кому раньше относился с пренебрежением. И от этого Кендалу… больно и стыдно. Каждый день похож на предыдущий, а сколько их еще впереди — лишь одному Аллаху ведомо. И все же Кендалу иной раз очень хочется хотя бы на миг встать с этого чертова инвалидного кресла, выйти во двор, сказать Рызе, что он благодарен ему за помощь. Обнять Асыма и, возможно, попросить у него прощения за все. По-настоящему попросить, от сердца, а не потому, что он испугался разоблачения. А еще — чтобы мама снова пришла к нему. Но она не приходит больше… С того самого дня, как Кендал лишился возможности ходить и говорить мама его не навещает. В последний раз он видел ее там, в лечебнице, лежащей на траве. Сердце мамы не выдержало той боли и остановилось. Асым ему рассказал: бабушка скончалась в тот день на месте, когда увидела, что у Кендала случился удар. Эбру, ее дочери и Боран не уехали тогда в Стамбул, они вынуждены были остаться, занимались похоронами. Асым же с матерью узнали обо всем позднее, и он смог приехать на могилу бабушки лишь через несколько недель. Кендал не хочет ему верить. Как мама могла умереть? Разве мамы вообще умирают?.. Она ведь сама говорила: «Я с вами до тех пор, пока вы меня помните. Я никогда не оставлю вас, своих детей…» Кендал провожает взглядом Асыма, который медленно проходит мимо его окон, поднимает голову и машет ему рукой. Он хочет позвать сына назад, но разумеется, не может вымолвить ни слова. Затем Кендал отворачивается от окна и видит ее. Маму. Она стоит у двери и, улыбаясь, смотрит на него. — Мама! — произносит Кендал и вздрагивает от собственного голоса. — Мамочка моя, ты пришла? Она подходит ближе и ласково гладит его по голове. Кендал поднимает голову и смотрит ей в лицо. Мама сейчас совсем такая, какой она была давным-давно, в те времена, когда он был ее единственным сыном: в нарядном шелковом платье и белом платке, из-под которого выбивались темные пряди, не тронутые сединой; ее такое родное, самое красивое на свете лицо еще не испещрили морщины, а в глазах не поселилась неизбывная печаль из-за всех перенесенных страданий. Когда он засыпал рядом с ней, вдыхая аромат меда и полевых цветов, слушая ее тихий голос. Она звала его своим милым мальчиком, а он просил никогда не оставлять его, изо всех сил стискивая объятия. — Я тебя люблю сильно-сильно, мамочка, вот так! — смеялся он. — И я тебя, родной! — отвечала мама, прижимая его к себе и целуя. — Мама, — шепчет Кендал, — это и правда ты? — Ну, конечно, — отвечает она, — почему ты сомневаешься? — Я знал, что ты простишь меня и придешь! Знаешь, я не верил, не мог поверить, что ты ушла навсегда. — И был прав! — отвечает мама. — Не уходи больше, мама, не бросай меня! Она молчит, долго смотрит на него, и наконец протягивает руку: — Разве я могу?.. Идем же, Кендал, идем со мной! Кендал хочет спросить, как же он пойдет, ведь даже пальцем пошевелить не может, но вместо ответа берет мать за руку, встает с кресла и крепко сжимает ее ладонь. Она ведет его по полю, залитому солнечным светом, и Кендалу снова шесть лет. Смеясь, он бегает вокруг матери, рвет цветы и протягивает ей. «Красивые цветы для самой красивой мамочки!» — говорит он. Мама улыбается, а после вновь берет за руку и просит поторопиться, ведь их ждут дома… Рыза заглянул к Кендалу в комнату через полтора часа после отъезда Асыма. Сначала ему показалось, что ага задремал сидя в своем кресле, и лишь когда он подошел ближе, стало ясно, что Кендал Шамверди больше не дышит. Лицо его было спокойным и умиротворенным, словно он понял, что обрел наконец покой.