Кислород без фильтров

      Лололошка знал, что Джон наблюдает.       Это было очевидно.       Он не задавал вопросов напрямую, но его взгляд резал, как лезвие. Он будто разглядывал его по кускам, пытаясь собрать пазл, который он сам себе придумал или которого заранее не существовало.       Лололошка делал вид, что не замечает.       Он знал, как делать вид.       Но иногда это становилось невыносимо.       Когда Джон смотрел слишком долго. Когда в его голосе звучала эта почти невидимая нотка беспокойства. Когда он делал маленькие вещи, будто бы неосознанные, но слишком… осмысленные.       Как, например, добавление новых предметов в другие комнаты дома, или когда он оставлял лабораторию открытой.       Лололошка знал, что он мог закрыть дверь, но не делал этого.       Для него?       Это было абсурдно.       Но ещё более абсурдно было то, что Лололошка действительно не мог спать в тишине.       Он пробовал.       Закрывал дверь, ложился на кровать, закрывал глаза.       И тишина давила.       Не та мягкая, уютная тишина, которая бывает перед сном.       Нет.       Та, которая звучала, как смерть.       Как бункер, в котором что-то перестало работать. Или как пространство, в котором больше никого нет.       Он открывал глаза, садился на кровати, слушал, как вдалеке гудят механизмы лаборатории, и… выходил.       Просто. Чтобы. Услышать.       Просто, чтобы знать, что мир все ещё движется. Что время идет.

***

      — Лололошка, помоги мне.       Он не ожидал этого.       Джон редко просил помощи. А если и просил, то в ситуациях, где действительно не справлялся сам.       Но это?       Это было просто.       Просто… выйти.       И он пошёл.       И вот он стоит.       Снаружи. Без скафандра с фильтрами.       Воздух обволакивает кожу, пронизывает её, пробирается в каждую клетку, будто пытается пропитать его собой.       Ветер тянет за волосы, словно призрачные пальцы, пробираясь к телу, проверяя, жив ли он вообще.       И он не дышит.       Задерживает дыхание.       Как делал всегда, выходя наружу.       Потому что не должен дышать.       Сначала нужно проверить костюм. Проверить фильтры. Проверить, что нет утечек.       Что он не умрёт.       Но костюма нет.       А воздуха слишком много.       Слишком свободного.       Он хлещет в лёгкие, ломится в горло, напоминает, что мир больше, чем стены бункера.       Но его лёгкие не понимают.       Они сжимаются, закручиваются, пытаются выдавить из себя даже тот воздух, что в них уже есть.       Потому что если вдохнёт — что-то произойдёт.       Что-то страшное.       Но… он уже не там.       Знает.       Знает.       Знает.       Знает.       Но тело не знает.       Слишком мало времени прошло, чтобы чувствовать себя в безопасности без костюма.       Мышцы дрожат, будто ждут, что фильтры отключатся.       Что воздух окажется ядом.       Что следующая секунда будет последней.       Джон.       Он чувствует его взгляд.       Чувствует, что тот стоит рядом.       Не торопит.       Не трогает.       Просто… есть.       И это помогает.       Чуть-чуть.       Пальцы медленно разжимаются.       Он делает вдох. Тяжёлый. Осторожный.       Воздух прорывается внутрь.       Горло сжимается.       Но… ничего не происходит.       Небо остаётся голубым.       Земля остаётся твёрдой.       Он жив.       И почему-то от этой мысли становится ещё хуже.

***

      Джон смотрит.       Даже непозволительно насколько часто он смотрит. И Лололошка не знает, как к этому относиться.       Он привык быть один. Справляться со всем один. Если он падал, он поднимался сам. Если умирал кто-то другой, он был тем, кто ставил точку. Если что-то ломалось, он чинил это.       Он не знал, что с ним делать.       Харрис не спрашивает, но Лололошка чувствует — словно наэлектризованный воздух перед грозой, словно взгляд, прожигающий кожу. Он хочет спросить.       А если спросит… что Лололошка должен ответить?       Что он жил в мире, где не было жизни — в пустоте, которая медленно разъедала сознание, как ржавчина металл? — Это он, отчасти, уже говорил.       Что он почти что был заперт в бункере, где стены давили, а безопасный воздух был пропитан железным привкусом машин? — Это тоже звучало раньше.       Что он задыхался в костюме, чувствуя, как пот стекает по спине, как ткань впивается в кожу, но ещё сильнее задыхался без него, когда воздух казался ему чем-то чужеродным, чем-то, чему нельзя доверять?       Что он был слишком один — настолько, что его отражение в мутном стекле шлема стало единственным лицом, которое он видел? Но в то же время слишком нужен, чтобы позволить себе сломаться, потому что если не он — то кто?       Что каждый, кого он встречал, умирал?       Что он видел их страх? Их боль? Их последнюю надежду на конец, которая рассыпалась в прах у него на глазах?       Что он делал так, чтобы они не страдали, что забирал их боль в свои руки и превращал её в глухую, неизбежную тишину?       Что он теперь всегда слышит эту тишину?       Джон смотрит.       — Красавчик не суетись. Иногда бывает, что от нас вообще ничего не зависит.       И Лололошка понимает, что он уже знает. Они уже говорили об этом. Не так глубоко — сухие факты, обрывочные фразы, словно куски мозаики, которые так и не сложились в целостную картину. Слова были, но в них не было веса, не было той глубины, что тянет ко дну осознания, не было тех эмоций отчаяния, которые он проживал из раза в раз. Тогда это были просто звуки — бездушные, лёгкие, как пепел, развеянный ветром. Теперь же эти же самые фразы давили, застревали между рёбер, набирали плотность, превращаясь в камни, которые невозможно не чувствовать. Лололошка молчит. Джон тоже молчит. Но почему-то в этой тишине, без кислородных фильтров на улице, уже не так страшно.