Часть 1. Пролог

      1812 год.

      Гермиона наблюдала, как за окном один за другим загружались в телегу сундуки. Дождь, наконец, стих, и Стивен с Томасом спешили закончить погрузку и накрыть поклажу клеёнкой, прежде чем небо снова разразится ливнем. Эстер и старая миссис Крэбтри суетились рядом, выкрикивая вперемешку ободряющие команды и такие ругательства, что Гермиона едва удержалась от гримасы. Томас, поскользнувшись, выронил сундук, и брызги грязной воды заляпали фартук миссис Крэбтри. Гермиона поморщилась и отвернулась от окна, надеясь не услышать продолжения. Напрасно. Крики раздались почти сразу.       — Но почему мы переезжаем, мам? Мне здесь так нравится. Не хочу переезжать. Это слишком внезапно!       — Гермиона, мы уже это обсуждали. Это прекрасная возможность для твоего отца. Его последняя работа по современному зубному делу получила высокое одобрение, и сэр Далиримпл сказал ему не медлить с приездом. Нужно ковать железо, пока горячо, как говорится, чтобы завоевать репутацию в этой области. Это прекрасная возможность, дитя мое. Ученое общество отдало ему должное за доказательство влияния микроскопических животных на развитие кариеса. Если мы переедем в Лондон, он не только расширит практику, но и возьмёт ученика, а также начнёт читать лекции.       — А как насчет Вас? Вы сами написали половину этой статьи. Разве Вы не могли бы также читать лекции?       Миссис Грейнджер выхватила из рук дочери скомканное муслиновое платье в цветочек, встряхнула его, разглаживая складки, — и лишь потом, глубоко вздохнув, одарила Гермиону слишком яркой улыбкой.       — К вещам нужно относиться бережно, дорогая. Если их так скомкать, они помнутся и будут выглядеть ужасно. Не утруждай слуг лишней работой — в Лондоне их, по крайней мере в ближайшее время, будет совсем немного.       Миссис Грейнджер аккуратно сложила платье и положила его в сундук, а следом за ним соответствующий спенсер.       — Что касается той статьи, — проговорила она, — я была бы признательна, если бы ты никому об этом не говорила. Никто, кроме твоего отца, не знает, что я помогала её писать. Если мир узнает, что его жена была его соавтором, отец станет посмешищем. Я больше не буду помогать ему в хирургических операциях.       — Но почему? Ты такая же способная, как и отец — он сам так говорит.       — Это не совсем подобающее занятие для женщины в моем положении, дорогая. Он был великолепен в своем снисхождении ко мне, но пришло время положить этому конец.       Гермиона потеряла дар речи, а затем возмущенно фыркнула. Ее мать лишь с грустью покачала головой.       — Я беспокоюсь за тебя, дитя мое. Как бы я ни была рада твоему интеллекту, должна сказать, что опасаюсь за твой здравый смысл. Тебе уже одиннадцать — ты наверняка уже знаешь, что наш пол зависит от великодушия наших мужей. Таких мужчин, как твой отец, очень мало. Было бы лучше, если бы ты взяла эти свои представления о равенстве и выбросила их в мусор вместе с теми книгами со сказками, которые ты сожгла, когда тебе было семь.       Гермиона плюхнулась на кровать и уставилась в потолок.       — Мама, я избавилась от этих книг, потому что они были откровенно глупыми. Когда я стала достаточно взрослой, чтобы понять, что магии не существует, я пришла в ярость. Как это было безрассудно — заставлять меня верить в такие вещи в детстве, а потом забрать эту веру с насмешкой, когда я повзрослела. А теперь ты пытаешься заставить меня поверить, что женщины по своей сути ниже мужчин, после того как я всю жизнь наблюдала, как вы с отцом относитесь друг к другу как к равным. Это делает ребенка едва способным доверять чему-либо. Верх действительно — верх? Низ действительно — низ? Мы действительно переезжаем в Лондон? Меня действительно зовут Гермиона? — Она приподнялась на локтях. — И что ты имеешь в виду под «меньше слуг»? Кого мы отпускаем? Как они будут обходиться без нас? Ты нашла им подходящую работу в другом месте?       Миссис Грейнджер вздохнула и прислонилась к сундуку.       — Гермиона, это прекрасная возможность для твоего отца, но честно говоря, первое время будет немного трудно. Пока он не наладит свою практику, нам предстоит жить в рамках гораздо более строгого бюджета. Стоимость жизни в Лондоне значительно выше. Мы сняли хороший дом — не такой большой, как этот. Однако мы не можем позволить себе содержать весь персонал. Оставим только повара и миссис Крэбтри, и да, я уже нашла место для всех остальных. Конечно, нашла. Это не их вина, что мы уезжаем через несколько дней после уведомления…       — Но подожди… А как же Стивенс? Кто будет присматривать за нашими лошадьми?       Ее мать испустила прерывисто вздохнула и содрогнулась от боли:       — Мою кобылу и твоего пони продали семье, которая въедет в этот дом после нас — вместе с большей частью мебели.       — Но!..       — Достаточно, Гермиона, — сказала она строгим, отрывистым тоном. — Это ради всеобщего блага. Убери слезы, для них больше нет места. Ты будешь храброй ради своего отца. Если он увидит твои слезы, то это причинит ему сильную боль.       Гермиона тут же смолкла, с трудом сдерживая горькое разочарование. В большинстве случаев мать терпеливо отвечала на её бесконечные вопросы, но только не тогда, когда ее голос достигал такого тона.       Она с трудом сглотнула комок слёз в горле и молча продолжила помогать матери собирать багаж. С каждой новой вещью, которую предстояло оставить, внезапная боль в животе сжималась всё сильнее.       Ужин прошёл вяло. Гермиона с матерью делали вид, что рады переменам, а мистер Джон Грейнджер — что не замечает печали в их глазах. Шмыгающая носом Гретхен подавала еду так, словно это был не последний ее приём в качестве работницы. Боль в животе отдавала в позвоночник и поднималась к вискам, и съев несколько кусочков еды, она извинилась и вышла из-за стола раньше остальных.       Оказавшись в своей комнате, Гермиона переоделась в лучшую ночную рубашку из мягкого хлопка, накинула поверх самую нарядную шаль и опустилась на вышитое сиденье перед зеркалом. Отражение комнаты казалось чужим — пустым и безликим. Потрескивание огня в камине звучало слишком громко, а одинокая свеча на столе слишком жалко пыталась осветить опустевшее пространство. Осталась только проданная мебель. Гардероб, сундук и кресло для чтения у окна — все исчезло.       Гермиона прикусила губу, сдерживая слезы, и распустила волосы, бережно распутывая косы в надежде, что пульсирующая боль в висках утихнет. Она закрыла глаза и попыталась обрести ту же решимость и целеустремлённость, с какой её мать смотрела в лицо судьбе. Затем медленно провела щёткой по густым кудрям.       Именно в такие моменты она больше всего скучала по Ребекке. В детстве гувернантка всегда приходила перед сном и проводила ритуал, расчесывая ее волосы. Ловкие пальцы быстро превращали волосы в ночную косу, а потом они часто мечтали, какой будет жизнь, когда Гермиона вырастет. Ребекка никогда не смеялась, когда она говорила, что хочет посвятить себя медицине, и всегда уверяла, что она достаточно умна для этого пути.       Какая ужасная жестокость — говорить такое ребенку, когда это чистая ложь. И как мучительно и жестоко, что Гермиона до сих пор не могла смириться с тем, что мистер Ландоунс увез Ребекку, женившись на ней прошлой осенью. Она была ее единственным другом. Девочки в деревне казались взбалмошными и глупыми, и, будучи единственным ребенком, Гермиона привыкла к одиночеству. Но три года назад, когда появилась Ребекка, это было словно ответ на молитву. А потом, словно погасшая свеча, она снова исчезла.       Теперь Ребекка обрела счастье. И у Гермионы возникло внезапное чувство, что пройдет ещё много времени, прежде чем она сама вновь станет счастливой.       Не хотелось быть мелочной. Это было не в ее характере. Но весьма тяжело — потерять единственного друга, а после, расстаться с домом и пони. К счастью, ей позволили взять с собой хотя бы книги.       Она посмотрела в окно на южное пастбище, недавно вскопанное для посева. Луна поблескивала в грязных лужах, которые она больше никогда не сможет исследовать на наличие интересных насекомых.       Боль в голове усиливалась, с каждым мгновением заставляя желание заплакать становиться всё сильнее.       Закончив завязывать косу, она натянула на голову шапочку и взглянула на свое отражение в зеркале. Слезам больше нет места. Челюсть до боли впала в напряжение. Она не будет плакать. Образ безликой маленькой девочки, скачущей на ее прекрасном пони, промелькнул перед глазами, и её пальцы сильнее сжались в кулак. Она не будет плакать. Осознание того, что ей никогда не позволят изучать медицину, болезненно царапнуло душу, и из ее губ невольно вырвался прерывистый всхлип.       — О, пожалуйста… — простонала она, умоляя Всевышнего о силе, когда губы тронула дрожь.       Прикусив до боли губу, она чувствовала, что постепенно проигрывает эту схватку. Одинокая слеза скатилась по щеке, и стоило увидеть свое отражение, сверкающее в свете свечи, ее охватила иррациональная ярость.       — Нет!       Стон вырвался из груди, когда ее крик вызвал вспышку боли в висках, мгновенно рассеиваясь, унеся за собой остальную боль. Сначала показалось, что её глаза ослепли, но затем лунный свет снова проник в комнату, и она осмотрелась по сторонам.       Весь свет исчез.       Не только свеча погасла, но и огонь в маленьком камине потух. Синий дым вился по дымоходу, где мгновение назад раздавалось теплое потрескивание.       Моргнув несколько раз, Гермиона ощутила, как неприятный холодок скользнул по затылку. Предчувствие было неумолимо: огонь не просто погас. Это сделала она. Боль в голове заставила это произойти. Она была в ужасе. Она металась между тем чтобы побежать к матери и тем что бы спрятаться под кроватью.       Сделав несколько глубоких вдохов, она плотнее укуталась в шаль. Попросить, чтобы огонь зажгли заново, она не могла — тогда пришлось бы объясняться. А она не смогла бы. Даже если бы от этого зависела ее жизнь.       Единственное, что Гермиона понимала — что совершила нечто очень, очень неправильное.       Противоестественное, как сказала бы старая миссис Крэбтри.       Она медленно поднялась и направилась к постели, плотно завернулась в одеяла и решительно зажмурила глаза.       Прошло много времени, прежде чем ей удалось уснуть.

***

      Дом в Лондоне всегда был полон звуков и запахов. Снаружи непрерывно раздавался цокот лошадиных копыт, а снизу, время от времени, доносились прерывистые крики.       Казалось, даже запах крови просачивался сквозь пол и заполнял ее ноздри, вместе с запахом гнили, разложения и конского навоза, проникавших с улиц.       Лондон был идеальным представлением ада для одиннадцатилетней девочки.       Гермиона старалась изо всех сил, правда старалась, но она ненавидела этот город. Как и этот дом с «удобным» магазином внизу.       Весь день она не могла избавиться от звуков, что издавали люди, страдающие от боли, пока ее отец вскрывал абсцессы или удалял гнойные десны. Раньше она была изолирована от этой реальности — от истинной сути работы её родителей. Конечно, она и прежде слышала крики, но их заглушали толстые каменные стены, а не эти тонкие деревянные полы с потертыми коврами, из-за которых казалось, будто ее ноги вот-вот провалятся, и она упадет прямо на голову какому-нибудь несчастному пациенту.       Она ненавидела запах города — особенно летом или в те дни, когда ветер доносил сырость с Темзы. Постоянная вонь была невыносимой. На прошлой неделе умерла старая собака — и ее просто оставили гнить на улице.       Единственный день, которым она жила, было воскресенье. В этот день город замирал, а отцовская практика закрывалась. По воскресеньям они надевали лучшую одежду и, возможно, шли в парк после церковной службы или навещали матушку отца.       Ее бабушка, леди Грейнджер, была сухой, осуждающей женщиной, но прогулка до ее дома была приятной, а еда слишком аппетитной, даже если бабушка запрещала сидеть за одним столом с взрослыми. В той части Лондона даже воздух казался чище.       Сегодня, к сожалению, был четверг, и достопочтенному Таддеусу Карлайлу требовалось вырвать восемь зубов. Крики были ужасными.       Гермиона вернулась в свою спальню, забралась под одеяло и накрыла голову подушкой. Но леденящие душу вопли и жалкие мольбы все еще пробивались снаружи.       На глазах выступили слезы. Она уже давно перестала себя сдерживать. Дело было не в храбрости — просто не оставалось сил притворяться. С тем, что её мечты и ожидания пришлось пересмотреть, она ещё могла смириться. Но она не могла делать вид, будто её не пугает сама суть работы родителей, даже если в глубине души понимала: возможно, они действительно спасают жизни.       По дому разнесся очередной вопль, и Гермиона не выдержала:       — Тихо! — крикнула она прямо в матрас.       И вдруг наступила тишина — резкая, полная, неестественная. Она стянула подушку с головы и села. Ни единого звука. Она повернула голову к окну и увидела экипажи: элегантные, запряженные великолепными лошадьми, и наемные, с усталыми старыми клячами.              И ни один из них не издавал ни малейшего звука.       Гермиона ощутила, как кровь холодеет, когда выбралась из кровати и подошла к окну. Щелкнула пальцами перед лицом, но никакого эффекта не последовало.       Постучала в окно — тишина. Распахнула раму и была встречена какофонией звуков. Захлопнула окно, и тишина вернулась.       Волосы на голове, казалось, шевелились от напряжения, когда она на цыпочках пробиралась через крошечную спальню к двери. Стоило ей открыть дверь, как до ушей донесся крик. Она быстро закрыла ее обратно.       — О, Гермиона Джин… Что же ты натворила?

***

      Мужчина вышел на улицу оживленного промышленного городка к северу от предместий Лондона. Чёрная накидка была перекинута через руку, в той же руке он сжимал чемодан. Он плотно закрыл за собой дверь, поднял руку и на мгновение коснулся её кончиками пальцев. Было ли это жестом мольбы или своеобразным благословением — невозможно было понять по выражению его лица. Оно оставалось жёстким и мрачным. Он отвернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.       Он производил довольно внушительное впечатление, ловко увернувшись от группы женщин, ощипывающих птицу прямо посреди улицы — не удостоив их даже взглядом. У него были черты лица, которые лучше всего можно было бы охарактеризовать как «сильные», а хуже всего — посвятить целый абзац, посвященный только его носу. Он был высоким и худым, носил длинные черные волосы, увенчанные элегантной черной шляпой Джона Буля. Его тощая фигура была облачена в строгое черное пальто, жилет, панталоны и высокие сапоги.       Те, кто видел его впервые, никогда не могли точно сказать, кем он был — священником или гробовщиком.       Глядя на него, вопросы отпадали сами собой.       Он направился к углу улицы, сквозь гомон уличных торговцев, рев ломовых извозчиков и скрип их упряжек, и под аккомпанемент непрекращающегося гула мельниц, крутившихся по всему городу.       Маленький мальчик лет девяти, с лицом, покрытым сажей и грязью, поспешил с метлой, сметая с его пути конский навоз.       — О, это Вы, мистер Снейп, — мальчик расплылся в щербатой улыбке. Он достал из кармана монету и щелкнул ею в воздухе. Мальчик ловко поймал её, благодарно дёрнул себя за чёлку и зашагал рядом. — Спасибо большое, мистер Снейп. Вы снова идёте в школу?       — Верно, — ответил он.       — Тогда увидимся на Рождество. Удачного вам года, мистер Снейп.       — Не влипай в неприятности, Саймон, — прорычал он, прежде чем направиться в переулок к каналу.       — Не буду, сэр! Больше никаких проблем, можете быть уверены! — крикнул мальчик, побежав за очередным потенциальным клиентом.       Он сделал вид, что не замечает окружающего мира, выходя из мрака переулка — настолько сосредоточенным казалось выражение его лица. Но это было ложью. Он чувствовал каждое движение — мужчину, женщину, ребёнка, собаку и даже крысу в радиусе сотни футов, пока шагал по вымощенной дорожке. И именно поэтому, когда он свернул под мост и исчез с едва слышным хлопком, он знал наверняка — никто его не заметил.

***

      Дверь в кабинет директора распахнулась, и он вошел с весьма суровым видом. Пожилой мужчина за столом поднял взгляд и искренне улыбнулся.       — Северус! Добро пожаловать обратно. Надеюсь, лето прошло хорошо? Как дела у семьи?       — Мать так же угрюма, как и всегда, однако здоровье отца становится хуже, и он отказывается от моей помощи. Лето было смесью несчастий, о которых лучше не говорить. А как насчет вас, Дамблдор? Как прошла экскурсия на остров Уайт?       — Морской воздух поистине восхитителен. Я прекрасно провел время, благодарю. Чаю?       — Позвольте отказаться, директор. Спасибо. Теперь, когда мы обменялись необходимыми любезностями, я был бы признателен, если бы мне пояснили, по какой причине вы так срочно потребовали моего присутствия. У меня ещё достаточно дел, прежде чем завтра прибудут ученики.       — Конечно. На самом деле речь идет о новом ученике. Минерва отвечала за набор студентов-магглов на новый семестр, но, увы, ей нездоровится.       — С ней все в порядке?       — Всё хорошо. Она наверху в лазарете, восстанавливается. Однако только сегодня утром, когда она пришла в себя после лихорадки, мы поняли, что в её списке остались несколько студентов, на которых у неё не останется времени.       — И вам нужно, чтобы я нашел заблудшую овечку?       — Именно так.       — Хорошо. Дайте мне его направление, и я отыщу его.       — Её.       — Её?       — Думаю, что ваш слух, как говорится, на должном уровне.       — Разве маггловские девушки не переносят прикосновения женщины легче? И кого бы мы выбрали в качестве сопровождающей? Возможно, было бы разумнее поручить это Помоне.       — Согласен, но Помона уже спешит за очередным заблудшим ягненком, как и Септима, а Ирма вернется не раньше завтрашнего дня. Остались только вы или Филиус. Как вам известно, Хагрид занят заботой о самом важном из поступающих подопечных, а профессор Квиррелл может попросту потеряться.       — И все же вы доверяете ему преподавание защиты.       — На то есть причины, Северус.       — Которыми вы, как всегда, отказываетесь поделиться.       — Наилучший подход — держать карты при себе. Мне кажется, в воздухе ощущается нечто большее, чем просто возвращение молодого мистера Поттера в мир магии.       — А-а-а…       — Действительно.       — Прекрасно. Однако если эти магглы решат не отправлять свою драгоценную дочь вместе со мной, моей вины в этом не будет.       — Приложи все усилия, Северус. Этот ребёнок пришёл к своей магии довольно поздно. Она стабилизировалась в Книге только в начале весны, и у меня есть подозрение, что её состояние может оставлять желать лучшего. Если отсутствие надлежащего сопровождающего — их единственная претензия, я разрешаю тебе быть немного настойчивее. Ожидаю, что ты предпримешь всё необходимое, чтобы обеспечить безопасное прибытие ребёнка завтра.       Директор передал ему листок пергамента. Быстрый взгляд в окно показал, что солнце почти село.       — Тебе стоит поторопиться. Попробуй немного слиться с толпой. — Он с усмешкой указал на его одежду. — Даже в нарядах маггла ты всё равно вызываешь у них страх.       Северус бросил на своего работодателя многострадальный взгляд, и коротко кивнул.       — Посмотрю, что смогу сделать, директор.       Поездка обещает быть веселой…