40.Танец.

Комната тонула в полумраке. Только пламя в камине играло на стенах, подстраиваясь под моё настроение. Я сидел в кресле, склонившись над свежим выпуском Ежедневного Пророка. Газета ещё пахла типографской краской, но слова на первой полосе уже прожигали бумагу: «Инцидент усилил доверие к кандидату Родшильд». Я медленно провёл пальцем по строчке. В уголках губ появилась лёгкая тень улыбки. — Значит, решила играть, — произнёс я негромко. — Сцена, толпа, эмоции… Умно. Очень. На столе дрогнул бокал вина. В воздухе — еле уловимый запах пепла. Её магия. Дверь тихо приоткрылась. Антонин Розье вошёл, сдержанный, но тревожный. — Милорд, — произнёс он почтительно, — в Министерстве говорят, что мисс Родшильд теперь лицо перемен. Толпа её обожает. Я даже не поднял головы. — Толпа всегда ищет, кого обожать. Особенно перед тем, как сожрать. — Но люди… — Антонин запнулся. — Они видят в ней символ. Я хмыкнул. — Символы недолговечны. Их сжигают, чтобы согреться. Я медленно сложил газету и откинулся в кресле, наслаждаясь происходящим. Пламя отразилось в бокале, как капля крови. — Пусть поднимется выше, — произнёс я тихо. — Чем выше взлет, тем красивее падение. Розье колебался. — Милорд, простите, но… вы ведь могли бы просто уничтожить её. Я поднял взгляд. — Уничтожить? — я произнёс это слово с усмешкой. — А кто же тогда будет меня развлекать, Антонин? Может быть, ты? Тот опустил глаза. Я встал, подошёл к камину и долго смотрел в пламя. — Она злится. Боится. Сопротивляется. Всё как должно быть. — Я усмехнулся. — Но в каждом её слове теперь есть моё имя. Даже если она его не произносит. Я бросил газету в огонь. Бумага вспыхнула и рассыпалась в чёрные лепестки. — Пусть говорит, — добавил я. — Пусть борется за свободу. — Почему, милорд? — Потому что чем громче она говорит о свободе, тем отчётливее я слышу её голос в своей голове. Я выдохнул, и на губах мелькнула почти нежная улыбка. — Танец начался, Фелиция. Только не перепутай музыку. Кабинет всё ещё пах гарью — напоминанием о той ночи, когда её магия вырвалась наружу. Но теперь запах пепла был не воспоминанием, а знаком силы. Я стояла у окна, наблюдая, как за стеклом суетятся журналисты — каждый надеется поймать мою ошибку, слово, взгляд. Минерва принесла стопку газет. — Народ на твоей стороне, — сказала она, прищурившись. — Даже те, кто вчера требовал твоей отставки. — Не народ, — поправила я. — Толпа. И я не их героиня. Просто у кого-то появился враг, которого ненавидят больше, чем меня. Минерва тихо улыбнулась. — Ты иронична даже в победе. — Это не победа, — ответила я. — Это передышка. Когда она вышла, я подошла к столу, достала чистый пергамент. Я знала — он почувствует, если я напишу. И именно этого я хотела. Перо легло в руку само. Строчки появились быстро, уверенно, будто ждали: Тебе не хватит смелости прийти сам. Долго будем играть в прятки? Я перечитала написанное. Губы дрогнули в улыбке. Пламя камина вспыхнуло, охватив письмо. В тот же миг в воздухе что-то дрогнуло — лёгкий толчок магии. Ответ. Как прикосновение. Я подняла взгляд и усмехнулась. — Значит, получил. Отлично. Пусть знает: теперь я тоже играю в его игру. Малфои, как всегда, устраивали спектакли. Зеркальные люстры, парящие свечи, оркестр из шести скрипок — и ни одной фальшивой ноты. Всё — идеально. Слишком идеально. Я стояла у мраморного столба с бокалом шампанского и слушала, как Мальсибер разглагольствует о великой чистоте традиций. Я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Если бы лицемерие можно было превращать в энергию, — тихо произнесла я Минерве, — Министерство давно бы работало без топлива. Минерва усмехнулась: — Держись. На тебя все смотрят. — Пусть. Пусть привыкают смотреть на женщин, которые не боятся их взглядов. И тогда я увидела его. Он шёл медленно, уверенно, как человек, привыкший, что само пространство расступается перед ним. Чёрный костюм, тёмно-зелёный плащ, взгляд — спокойный, опасный. Он был просто мистером Реддлом. Очередным очаровательным гостем. Он поклонился Мальсиберу, обменялся парой фраз с Люциусом и направился ко мне. — Мисс Родшильд, — произнёс он. Голос ровный, бархатный. — Какая… смелая речь у вас недавно была. Даже я поверил. Я медленно повернула голову. — Мистер Реддл, — улыбнулась. — Не думала, что вы интересуетесь политикой. — Я интересуюсь людьми, — ответил он. — Особенно теми, кто пытается изменить мир. Обычно это заканчивается трагедией. — Смотря для кого, — парировала я. Он чуть склонил голову. — Всё зависит от того, кто пишет финал. Минерва недоумённо посмотрела на меня. — Мой старый знакомый, — сказала я ровно. — Том Реддл. Она прищурилась, но ничего не сказала. — Минерва, передай Дамблдору, что я хотела бы встретиться с мсье Фламелем. Узнай, возможно ли это. Она поняла намёк и отошла. Я сделала глоток из бокала, не отводя взгляда. — В таком случае, — произнесла я спокойно, — не советую вам редактировать мой финал. У меня свой почерк. — Его трудно не заметить, — усмехнулся Том. — Особенно когда он обжигает. — Только тех, кто суёт руки не в своё пламя, — ответила я. Между нами прошла искра — невидимая, но ощутимая. Он сделал шаг ближе. — Осторожнее, Фелиция, — сказал он тихо. — Когда огонь слишком близко к коже, можно перестать различать, где боль, а где удовольствие. — Не переживай, Том, — ответила я. — Я научилась различать. Ты дал достаточно примеров. Он приподнял бровь, улыбнулся чуть шире. — Всё ещё танцуем? — Всегда. Но теперь — по моим правилам. Он склонил голову, словно принимая вызов. — Тогда начни музыку, министр. Я развернулась и ушла в толпу, оставив его с лёгким запахом дыма — тем, что всегда казался ему вкусом победы. Только теперь он не будет уверен, кого именно побеждает. Я всегда считал, что хаос — лучший союзник. Особенно когда противник верит, что действует во имя порядка. Фелиция ещё не поняла этого. Но близка. Очень близка. Я узнал о её новом законопроекте, ещё до того как чернила успели высохнуть. «О равных правах на магическое образование». Как трогательно. Как… наивно. Я стоял у окна и смотрел на дождь, ползущий по стеклу. — Равенство, — произнёс я почти ласково. — Ещё одно слово, которое люди придумали, чтобы оправдать слабость. Антонин вошёл бесшумно. — Мой Лорд, Родшильд собирает сторонников. Её поддерживают даже некоторые чистокровные. — Конечно, — сказал я спокойно. — Людям нравится чувствовать себя благородными. Пока за это не приходится платить. На столе — карта Министерства, усеянная метками. Не убийства. Нет. Смерть делает мучеников. Я люблю сомнение. — Несколько задержек. Один пропавший документ. Пара испорченных артефактов, — я провёл пальцем по карте. — Этого хватит, чтобы толпа снова усомнилась в своей героине. Антонин неуверенно произнёс: — Милорд, вы хотите заставить её страдать? Я прищурился. — Страдание — примитивно. Я хочу, чтобы она думала обо мне, когда ей страшно. Пламя в камине треснуло. Магия отзывалась на мой голос. — Пусть живёт в своей правде, — сказал я тихо. — Но каждый шаг в ней будет моим следом. Позже, когда я остался один, я решил развлечься. Связь между нами всё ещё чувствовалась — хрупкая, но прочная. Я закрыл глаза, позволил магии скользнуть по тонкой линии между нами. На миг — тепло. Потом холод. И наконец... её дыхание. Слишком быстрое. — Добрый вечер, министр, — произнёс я в её мысли. Я почувствовал, как она вздрогнула. — Не тревожься, я не стану мешать твоим реформам. Я просто хочу убедиться, что ты помнишь, кому обязана своим хладнокровием. Тишина. Потом — её голос, ровный, с металлической нотой: — Я обязана себе. И, знаешь, Том, иногда я даже благодарна тебе. Благодаря тебе я поняла, что значит не бояться. Я тихо рассмеялся. — Не бояться? Магия дрогнула, будто от моего смеха. — Нет, Фелиция. Просто ты ещё не видела, что бывает дальше. Я прервал связь, но ощущение её дыхания не покидало. Она думает, что играет со мной. Как мило. Как возбуждающе.