39. 1/1

— Ты уже отдалась мне, — сказал он. — И не раз. Что-то внутри сорвалось. Грудь сдавило, в висках зашумело. Воздух словно стал гуще, тяжелее. Магия вырвалась сама — не по воле, не по замыслу. Просто от того, что больше нельзя было терпеть. Ветер закрутился по комнате, срывая бумаги со стола. Пламя в камине взвилось вверх, отбросив отблеск на стены. Стекло дрогнуло в рамах. Том даже не поднял палочки. Он стоял прямо, спокойно, с тем же лёгким выражением лица, будто происходящее его забавляло. Волна силы ударила в него — и просто рассыпалась, будто наткнулась на невидимую стену. Он не злился. Он наслаждался. Несколько секунд мы стояли напротив друг друга — дыхание, напряжение, жар от камина между нами. Воздух звенел. Он подошёл ближе. Шаг. Ещё один. Я почувствовала, как его тень легла на меня. Он наклонился, шепча почти у уха, голос — тихий, ровный, обжигающий: — Ты ненавидишь не меня, — сказал он. — А себя. За то, что тебе было хорошо. Слова ударили сильнее любого заклинания. И прежде чем я успела подумать, ладонь сама взлетела вверх. Звонкий звук разрезал тишину. Он даже не отпрянул. Только медленно повернул голову обратно, и на его губах появилась почти невидимая улыбка — не злорадная, а словно… довольная. Мгновение — и воздух сжался. Он исчез, будто растворился в дыме, оставив за собой запах гари и звенящую тишину. Я стояла несколько секунд, не двигаясь. Потом ноги подкосились, и я опустилась на пол. Слёзы потекли сами, тихо, без рыданий. Не от страха. Не от слабости. От осознания, что он был прав — но лишь наполовину. Я вернулся поздно. Дом встретил тишиной — той, что бывает после удачно сыгранной партии. Магия ещё дрожала в воздухе, на коже, в пальцах. Её магия. Её вспышка. Я улыбнулся. Не слабостью — победой. Значит, она ещё не ушла. Связь жива. Пока она злится, пока дрожит от ненависти — она моя. Я снял мантию и прошёл к камину. Пламя отразилось в стекле бокала, когда я наливал вино. Густое, тёмное, как кровь. На губах всё ещё стоял вкус её страха, вперемешку с вызовом. — Ммм, — тихо хмыкнул я. — Всё-таки ты не такая уж свободная, Фелиция. Я сел в кресло, откинулся, наблюдая, как огонь танцует в камине. Это было почти красиво: как она сорвалась, как пыталась ударить, как свет в глазах смешался с болью и злостью. Слишком живо, чтобы отпустить. Слишком связано, чтобы вырваться. — Милорд, — в дверях показался Антонин. Он держался почтительно, но взгляд всё же скользнул по моему лицу. — Новости из Министерства. Толпа требует её отставки. Я лениво повернул голову. — Пусть требуют. Чем громче крик, тем сильнее она тянется к тому, кто молчит. Антонин сделал шаг вперёд. — Нам стоит поддержать волну? Я усмехнулся. — Нет. Пусть тонет сама. А когда утонет — я предложу ей руку. Он кивнул, но не удержался: — Простите, Милорд, но… вы действительно уверены, что она ещё под вашим влиянием? Я посмотрел прямо на него. — Она чувствует меня, Антонин. Даже сейчас. Голос мой стал тише, почти ласковее, от чего тот невольно поёжился. — Когда женщина ненавидит так ярко — она не уходит. Она горит. А пламя… всегда возвращается к тому, кто его зажёг. Я поднялся, поставил бокал на стол, не глядя. — Передай остальным: ничего не предпринимать. Пусть она говорит, борется, доказывает. Чем громче — тем ближе. Антонин молча кивнул и исчез за дверью. Я остался один, глядя на пламя. Оно плясало, как в ту ночь, когда она впервые произнесла моё имя не со страхом, а с мольбой. Я улыбнулся. — Ты можешь убежать, Фелиция, — тихо сказал я, поднимая бокал. — Но из моей игры не выходят. Я больше не сплю. Уже третью ночь подряд. Стоит закрыть глаза — и я снова чувствую его. Не вижу, нет… чувствую. Как будто воздух становится плотнее, тяжелее, будто кто-то дышит рядом, но никого нет. Сначала я думала, что это просто усталость. Адреналин. Последствия всплеска. Но магия… она ведёт себя странно. Когда я зажигаю свет — пламя дергается, будто кто-то коснулся воздуха. Когда я говорю — звук отражается эхом, как если бы кто-то повторял за мной. Я пыталась убедить себя, что схожу с ума. Теперь я не уверена, что это ложь. Сегодня, когда я сидела за столом, перо само дрогнуло в руке — и чернила пролились. На бумаге проступило что-то вроде линии. Нет, не линии — следа. Он здесь. Я отшатнулась, смахнула перо, но отпечаток не исчез. Я провела рукой по воздуху — и почувствовала. Едва ощутимо. Прикосновение. Тепло. Как будто кто-то обвел кончиками пальцев мою щёку. — Прекрати, — прошептала я, но слова прозвучали глухо, как будто их кто-то проглотил. И тогда я услышала его голос. Не громко. Почти шёпотом. Не в комнате — в голове. «Ты всё ещё пытаешься доказать, что можешь без меня?» Я вскрикнула, отступив от стола. Книги дрогнули, одна упала на пол. — Уходи! Никто не ответил. Я стояла, прижав ладони к вискам, и старалась дышать ровно. — Его нет, — прошептала я. — Его здесь нет. Это просто… кажеться. Это не он. Тишина. Но воздух вдруг снова задвигался, пламя камина чуть дрогнуло. И где-то, едва слышно, словно сквозь стекло, прозвучало: «Скажи это ещё раз, Фелиция.» Колени подкосились. Я опустилась на пол, сжимая виски, и впервые поняла — я не могу отличить его голос от своих мыслей. Он не рядом. Он внутри. Внутри меня. Не знаю сколько я просидела так, прежде чем уснула. Во сне — женщина. Молодая, с мягкими чертами, такими знакомыми, что сердце болезненно сжалось. Я видела это лицо раньше — на старом портрете в родовом зале, в потускневшей рамке. Мама. Она умерла, когда мне было шесть месяцев. Я не помнила её голоса, запаха, даже касания. Но сейчас — будто знала каждую линию её лица. — Мама?.. — прошептала я, не веря своим глазам. — Ты совсем выросла, солнышко, — её голос был тихим, будто дул лёгкий ветер. Я сделала шаг вперёд. — Мам… — слова застряли в горле. — Я не… я не справляюсь… Губы дрожали. Она коснулась моей щеки — или мне только показалось. Тепло было слишком реальным, чтобы быть сном. — Знаю, милая, — произнесла она едва слышно. — Знаю. — Что мне делать? — голос сорвался. — Я не знаю, что правильно. Всё вокруг ложь, страх… я не чувствую, где правда. Она улыбнулась. В её взгляде не было осуждения — только печаль и нежность. — Делай то, что просит твоё сердце. — Я не знаю, что оно просит, — выдохнула я. — Оно просит правды, — сказала мама. — Оно просит справедливости. И просит, чтобы ты не забыла, кто ты есть. — А если я ошибусь? — едва слышно. — Ошибайся, но сама. Не по чужой воле. Её образ начал растворяться, как туман. — Подожди… — я шагнула вперёд, но воздух стал холодным и пустым. Последнее, что я услышала, — её голос, совсем тихий: — Не дай ему забрать тебя снова. Я резко открыла глаза. Камин догорел, за окном светало. На столе лежало письмо, исписанное моим почерком. Я не помнила, когда написала его. Я перечитала несколько слов — и впервые за долгое время почувствовала не страх, а ясность. Я долго сидела в тишине, глядя на остывший камин. Пламя давно потухло, но в груди будто что-то ещё тлело — не боль, не страх… решимость. Мамин голос всё ещё звучал в голове: «Не дай ему забрать тебя снова.» Я медленно взяла перо. Чернила слегка дрожали в банке от остаточной магии. Когда-то я боялась даже мысленно возвращаться к нему. Но не теперь. Перо коснулось бумаги. Первые слова вышли сами: Ты был прав — я отдалась тебе. Но только однажды. И этого достаточно, чтобы понять, что больше не позволю. Ты не моё спасение. Только ошибка, которую я больше не совершу. С этого дня — я свободна. Даже если придётся умереть за это. Я перечитала строки. Каждая — как маленький разрез, точный и чистый. Пламя снова вспыхнуло — ровно настолько, чтобы бумага успела обуглиться и исчезнуть. Он почувствует это. Я глубоко вдохнула, сжала ладонь, в которой остался запах дыма. И впервые за долгое время в груди стало спокойно. Я над ним позлорадствую. Том сидел в кресле, склонившись над пергаментами. Воздух едва заметно дрогнул, и на мгновение в комнате запахло гарью. Он поднял взгляд. В уголках губ — тень улыбки. — Значит, всё-таки решила ответить, — произнёс он тихо. — Сколько воли в четырёх строчках, будто это способ оторваться от судьбы. Он медленно поднялся, поднёс ладонь к свету. На коже проступил лёгкий след пепла — её магия. — Ты не моё спасение… — прочитал он почти ласково. — Ах, Фелиция, ты наконец научилась делать заявления. Он рассмеялся. Тихо, почти устало, но в смехе сквозило искреннее удовольствие. — Свободна, значит? Даже если умрёшь. Какая трогательная преданность собственным принципам. — Он повернулся к Розье, стоявшему у двери. — Вот видишь, Розье, я всё-таки вдохновляю людей. Даже если потом они это отрицают. Розье промолчал, привычно опустив взгляд. Том опустился обратно в кресло, откинулся и задумчиво провёл пальцем по виску. — Знаешь, в чём её ошибка? — произнёс он, не ожидая ответа. — Она думает, что свобода — это когда перестаёшь бояться. А это просто другое имя для иллюзии. Он слегка усмехнулся. — Но всё же... письмо получилось лучше, чем я ожидал. В следующий раз пусть добавит подпись. Мне нравится, когда признаются официально. -Мой Лорд, вы будете что то предпринимать? -Конечно Эван, она же вызвала меня на танец, как я могу отказать? Я достал сигару и закурил, потом не спеша продолжил диалог — Люди начинают сомневаться, — сказал Аластер, бьющим по нервам тоном, словно каждое слово — предупреждение. — Если ты не выступишь сегодня, они решат, что ты прячешься. — Она не прячется, — тихо вмешалась Минерва. — Она пытается думать. Я сидела за длинным столом, скрестив руки. На столе — стопка газет, и каждая из них со мной на первой полосе: «Родшильд — мракоборец или предатель?» Буквы будто прожигали кожу. Дамблдор стоял у окна, в его взгляде не было ни жалости, ни раздражения — только спокойствие. — Фелиция, — начал он мягко, — ты не можешь бороться с Тьмой, если не покажешь, что не боишься света. Сегодня — твой шанс. — Вы хотите, чтобы я встала перед толпой, которая готова меня растерзать, и улыбалась? — спросила я. — Хочу, чтобы ты сказала правду, — ответил он просто. — Они услышат. Даже если не сразу. Аластер фыркнул. — Или хотя бы поверят, что ты не в сговоре с ним. Я сжала зубы. — Хорошо. Пусть услышат. Зал был полон. Маги, репортёры, чиновники — запах пергамента и страха. Я стояла на возвышении, чувствуя, как горячий свет ламп бьёт в глаза. Каждое дыхание отзывалось эхом под куполом. — Господа, — начала я, глядя прямо вперёд, не позволяя себе моргнуть, — последние недели были полны лжи. Пресса, слухи, обвинения — всё это провокации. Я не стану оправдываться за то, чего не делала. В толпе — ропот, кто-то выкрикнул: — А доказательства?! Я подавила желание ответить колким взглядом, сохранив лицо. — Доказательства? Их нет. Потому что нет и преступления. Но есть цель — посеять страх. И я не позволю, чтобы страх снова управлял нашим миром. Это провокация, нам нельзя реагировать. Я вдохнула. — Свобода — не значит безнаказанность. Свобода — это ответственность. Это право думать, говорить и выбирать самому. И я—.. И тут — всё оборвалось. Звук исчез. Свет в зале дрогнул. Воздух стал вязким, тяжёлым, и где-то на грани сознания вспыхнула знакомая темнота. «Свобода...» Голос. Холодный. Ровный. Проникающий не в уши — в разум. Толпа замерла. Все — замерли. «Свобода... из уст той, кто никогда ею не владела?» Эти слова прозвучали сразу в сотнях голов. Некоторые вскрикнули, кто-то упал, схватившись за виски. А я стояла посреди всего этого, и только кончики пальцев дрожали. «Ты называешь это выбором? Но всё, что ты делаешь, — это отражаешь мои шаги. Моё дыхание. Моё имя.» — Том, — выдохнула я, почти беззвучно, прошептала у себя в мыслях, зная, что он слышит. — хватит. «Ты хотела убедить их, что свободна? Докажи. Без меня.» Магия рванулась. Стёкла в зале задрожали. Микрофон треснул искрами. Я едва удержалась на ногах, когда чья-то рука схватила меня за плечо. Минерва. Потом Аластер. — Уведите её, — раздался голос Дамблдора. Твёрдый, командный. Меня вели по коридору. Толпа шумела позади, кто-то кричал, кто-то молился. Я шла, не сопротивляясь. В висках всё ещё звенел его голос. «Танец продолжается.» Я закрыла глаза. Коридор Министерства гудел, как улей. Меня провели в кабинет для допросов — Иронично, не находишь? — но я просто села, положив руки на стол. Дамблдор появился первым. За ним — Минерва, Аластер, несколько авроров. — Что это было? — спросил Грюм, глухо хлопнув ладонью по столу. — Кто пробился сквозь защиту Министерства? — Мы проверяем все следы магии, — отозвался молодой аврор у двери. — Но сигнал исходил не снаружи, а будто... изнутри. Минерва нахмурилась. — Ментальное воздействие? Дамблдор молчал. Смотрел на меня. — Ты знаешь, кто это был, — сказал он спокойно. Это не был вопрос. Я не отвела взгляд. — Знаю. Но если скажу имя, никто всё равно не поверит. — Попробуй, — буркнул Грюм. — После такого я поверю хоть в оживших гоблинов. Я усмехнулась, уходя от вопроса. — Это неважно. Важно другое: он показал, что боится. Если бы он был уверен в себе, не стал бы прорываться в зал через магию. Ему нужно было показать власть. А значит — уязвим. Минерва наклонилась вперёд. — И что ты предлагаешь? Я посмотрела на всех по очереди. На их встревоженные лица, на кипящего в груди Аластера, на спокойного, но тревожного Дамблдора. Потом сказала: — Мы сделаем вид, что испугались. — Что? — вскинулся Грюм. — Пусть думает, что у нас паника, — спокойно продолжила я. — Пусть уверится, что добился своего. Дамблдор прищурился. — Ты хочешь использовать его вмешательство в свою пользу? — Я хочу заставить его поверить, что он контролирует ход событий, — я говорила спокойно, почти холодно. — А потом лишить этого контроля. Минерва нахмурилась — Что ты имеешь ввиду? Аластер повторил за подругой. — И как именно ты собираешься это сделать? Я повернулась к ним. — У меня есть идея. Но для начала мне нужно поговорить с редактором пророка. — Ты рехнулась? — взорвался он. — После такого инцидента? — Именно после такого, — перебила я. — Если я замолчу, он победит. Если выйду снова — все решат чтт я оправдываюсь. Я поднялась. — Он думает, что только он может управлять толпой. Дамблдор тихо кивнул. — Вы уже что то придумали Мисс Родшильд? — Верно, профессор — ответила я. -Мы докажем ему обратное Ежедневный Пророк Неизвестное вмешательство на выступлении Родшильд усилило доверие к кандидату Вчерашнее публичное обращение кандидата на пост Министра магии Фелиции Родшильд, посвящённое вопросам свободы и равенства магического сообщества, завершилось загадочным инцидентом. Во время речи, когда мисс Родшильд говорила о необходимости «освободить магическое общество от страха и фанатизма», в зале внезапно раздался чужой голос, не принадлежащий ни одному из присутствующих. По словам свидетелей, звук будто прозвучал сразу в сознании всех собравшихся, сопровождаясь вспышкой магической энергии. Источники в Авроратe утверждают, что вмешательство могло исходить от сторонников радикальных антимагловских движений, набирающих силу в последнее время. По предварительным данным, именно лидер одной из подпольных группировок, выступающих под лозунгами «чистоты крови», мог быть причастен к этому инциденту. Несмотря на происшествие, репутация мисс Родшильд, вопреки ожиданиям, не пострадала. Более того, многие наблюдатели отмечают — нападение лишь укрепило веру общества в искренность её слов. Политический аналитик Пророка Гекторан Мальсибер комментирует: «Тот факт, что кто-то попытался сорвать её выступление подобным образом, лишь доказывает, что мисс Родшильд затронула болезненную тему. Обычно в тени остаются те, кто действительно боится правды.» В обществе усиливается мнение, что Родшильд стала символом перемен, а нападение — отчаянной попыткой тех, кто боится этих перемен, сохранить контроль над старым порядком.