42. Договор

Как только время встречи приблизилось, я спустилась на первый этаж, в ожидании прихода ведьмы. Стоя у окна, я вглядывалась в темноту за стеклом, вслушиваясь в ночную тишину. Прошло полчаса — её всё не было. Каждая минута растягивалась, как тугая струна. Где-то в глубине здания капнула вода — один раз, потом второй. Я поймала себя на мысли, что считаю промежутки между каплями, лишь бы не думать. Прошёл час. Никого. Я посмотрела на часы, потом на дорогу, потом снова на часы. В груди неприятно заныло — не страх, а предчувствие. — Может, передумала, — тихо произнесла я, будто звук моего голоса мог вернуть реальность. Но слова лишь глухо отразились от стен. Слишком наивно для меня — надеяться на такое. Я прошла к двери, приоткрыла её и выглянула наружу. Пусто. Улица была такая же неподвижная, как час назад — ни шагов, ни шороха. Только редкий ветер шевелил обрывки бумаги у фонаря. — Может, задержалась, — пробормотала я. — Или решила сменить место. Я вернулась внутрь, обдумывая её отсутствие. Ни письма, ни предупреждения — ничего. Хотя днём именно она предложила встретиться. Логика требовала объяснения: Эйра могла попасть под слежку, могла заметить хвост, могла просто уйти в подполье. Всё выглядело рационально. Но с каждой минутой эта рациональность становилась всё более хрупкой. Я вышла снова — на улицу, потом за угол. Сердце билось ровно, но в висках звенело, как после сильного заклинания. Воздух казался густым, тяжёлым. Я остановилась у главной тропы, ведущей в сад, где защита от трансгрессии не действовала. Именно здесь она должна была появиться — в полосе тени между фонарями. Ни следа. Даже магическая пыль не шевелилась. И тогда в голове мелькнула мысль, которую я так долго пыталась не подпускать: кто-то знал. О встрече знали только двое — она и я. Если она не пришла, значит, её перехватили. Пол дня я пыталась разгадать звуки магии в месте трансгрессии, потом расхаживала по тем местам, где Эйрп должна была бы находиться, но ее не было. Снова вернувшись домой уже к вечеру я напряженно вздохнула. Дверь закрылась за мной почти бесшумно — но тишина внутри показалась слишком правильной, выверенной. Не той, что бывает, когда дом спит, а той, где кто-то уже был и всё расставил обратно. Я сняла перчатки, положила на стол. На полке у камина чуть сбилась в сторону книга — мелочь, но я знала, что утром оставила её ровно по центру. Казалось бы, ничего. Но воздух здесь был другим. Чужим. Я зажгла лампу, потом ещё одну. Свет разлил тепло по стенам, но холод не уходил. В углу тлел аромат трав — защитное заклинание, которое я ставила сама. Оно реагировало на магию, и сейчас… оно еле-еле дышало. Значит, граница была нарушена. Я подошла к столу, провела пальцем по поверхности — тонкая полоска пыли отсутствовала на одном месте. Кто-то касался пергаментов. Я проверила почтовый ящик — внутри лежал конверт. Мой, но печать немного перекошена, как будто её сняли и поставили снова. Я не открыла сразу. Просто смотрела. Пламя свечи дрогнуло, отражаясь в воске, и я вдруг поняла: он знает. Кто бы ни был его источником, кто-то уже донёс. Эйра не пришла не потому, что испугалась. Ей не оставили шанса прийти. Я опустилась в кресло. В голове звенела пустота — не паника, не страх, а осознание, что я больше не играю в разведку. Теперь играют мной. Я коснулась печати. Магия откликнулась чужим оттенком — тем, что я знала слишком хорошо. Холодная, точная, сдержанная. Магия Тома. 'Мисс Родшильд, Благодарю за ваше усердие. Ваша настойчивость, пожалуй, даже достойна восхищения — редкое качество среди тех, кто ещё верит в справедливость. К сожалению, ваша собеседница сегодня не сможет явиться. Её путь, как говорят, внезапно оборвался. Я надеюсь, вы не станете ждать её напрасно слишком долго. Ночь нынче холодная, а ожидание — вещь утомительная. Не тревожьтесь, мисс Родшильд. Ваши старания не прошли незамеченными. С самыми искренними пожеланиями, тот, кто умеет ценить преданность делу. Стоило мне дочитать последнее слово, как пальцы сами зажгли пергамент — письмо испарилось за считанные секунды. В этот раз сожаления не было. Я не могла раз за разом оплакивать всех, кого он убивал; в конце концов именно этого он и добивался, и доставлять ему такое удовольствие я не намерена. Вопреки привычке, во мне не вспыхнула печаль — вспыхнула злость: злость на то, что он дергает нужные нити и заставляет меня реагировать так, как ему выгодно. Меня раздражало, что у него это получалось. Он хотел, чтобы я мстила — и да, я этого хотела. Но и он этого хотел. Если я начну мстить, он лишь обрадуется. Вместо немедленной мести я решила ждать. Не реагировать. Я уже сделала самое худшее для него — выдвинула на пост министра Юджину Дженкинс; теперь оставалось только ждать и смотреть, как его карточный домик начнёт рушиться. Я сидел в кресле напротив — человек, у которого взгляд выдавал усталость и страх — Абраксас. — Милорд, — начал он, голос дрогнул раньше слов, — мы сделали всё, что могли. Я пытался, но… Юджина Дженкинс получила большинство голосов. Это… это не отменить. В комнате повисла тишина, такая плотная, что её можно было разломать рукой. Я посмотрел на него, и в этом взгляде не было ни удивления, ни гнева — было только расчётливое разочарование. — Вы подводите меня, — сказал я тихо. — Вы не просто сделали ошибку. Вы поддались влиянию грязнокровок. Абраксас открыл рот и заговорил про обстоятельства, про тайные голоса в Совете, про тех, кто «переформатировал мнения». Я слушал одни и те же слова — так и звучавшие: «извините». В этом не было веса. Палочка уже лежала в руке; мне оставалось лишь выпустить заклинание. Это я и сделал — в воспитательных целях. Он рухнул на холодный пол и закричал; закашлялся, глаза выкатились, тело судорожно выгнулось в жесте, который не имел смысла без воли, что сжимала его изнутри. Я смотрел. Мне нравилось, как страх вытесняет лесть; нравилось, как праведность в их глазах тает, когда они стоят перед суровой необходимостью. Боль — инструмент. Не ради удовольствия, а ради ясности. Раздражало, как он пытался оправдаться, раздражала эта напыщенность, скользкость; и было удивительно, какие вещи с нами способна сотворить боль. Когда поток магии прекратился, Абраксас лежал, покрытый потом, с пустым взглядом. Он уже не умолял — многолетний опыт партнёрства выдал себя: он просто понял цену своей ошибки. Я не стал его задерживать. — Встаньте, — сказал я. — Вы не заслуживаете смерти по глупости. Но и моего расположения вы больше не заслуживаете. Теперь ваши обязанности выполнять будет ваш сын. Его глаза потухли, но он не посмел прореветь и слова. Он с трудом поднялся, шатаясь. Я дал короткий, холодный указ — двое в серых плащах вывели его, не поднимая лишнего шума. Глухой стук двери был звуком закрытой сделки. Антонин вернулся в комнату с бледным лицом. Я сделал шаг к столу, налил новый бокал, затем положил на пергамент и написал одно имя — простое приглашение. — Приведите мне Адама, — сказал я тихо. Антонин кивнул и ушёл. Я сел обратно в кресло и, глядя в огонь, думал о том, что Фелиция действительно выиграла в этом раунде: она не оставила моим людям шанса. Ждать уже нельзя было — игры закончились. Мне нужно было оружие, которое поможет в свержении власти, о котором так жаждали мои последователи; времени на игры не было. Юджина Дженкинс сделает всё, чтобы закрепиться у власти и сменить политический курс, а давать ей на это время мы не могли. — Вызывали меня, мой лорд? — прихрамывая на одну ногу, Рокфеллер, переступил порог и гордо глянул на меня. Пристально взглянув на мужчину, я прищурился в ответ. — Адам, вы помните клятву, данную мне? — спросил я. Его нижняя губа едва дрогнула. — Помню, — прохрипел он. — Я даю вам неделю. Вы должны привести Родшильд в это поместье и поставить на колени. В противном случае я избавлюсь и от вас, и от вашего сына. — …Но… милорд.. — он закашлялся. — Адам, сделай так, как я сказал, — повторил я холодно. — И нам обоим будет намного легче. Он покорно склонил голову. Я вернулся в кабинет утром, после разговора с одним из сотрудников Отдела по защите тайн. Передал Долохову пару указаний, когда в дверь постучали. Мы оба посмотрели на дверь — кто мог явиться так рано? После моего кивка пожиратель невербально распахнул дверь. На секунду я допустил, что это Родшильд — со всеми её странными выходками. Но это был не она, а её дядя. Глаза Адама светились, словно в них вдохнули жизнь; несмотря на хромоту, он выглядел бодрым и уверенным. — Надеюсь, вы не напрасно пришли так рано, Рокфеллер? — спросил я. — Нет, мой лорд. — Он даже не медлил. — Я знаю, как привести Родшильд, знаю, как сдать её вам. — И вы так счастливы отдать её мне во власть? — я прищурился, ища подвох. Но взгляд старика не дрогнул. — Свадьба, — сказал он спокойно. — Что? — переспросил я. — Фелиция обожает детей, вы это знаете. Она души в них не чает, и для неё всегда семья была на первом месте. Единственная причина, по которой она до сих пор не сдалась вам, — её семья. Дети для неё — смысл жизни, а семье она предана больше всего, предана родителям. Если вы станете её семьёй, мисс Родшильд станет вашим оружием, она вам сдасться. Мысль была слишком хитра для такого, как он. Но она была верной. Фелиция никогда бы не пошла против своих принципов; именно семья была её опорой, именно за близких она готова была идти на многое. Верно. Это и станет моей нитью. Она готова на всё ради семьи — и этим можно воспользоваться. — Вы хотите, чтобы я женился на ней? — переспросил я, едва сдерживая усмешку. Мужчина смутился, опустил взгляд и кивнул. — И как вы собираетесь заставить её это сделать? — спросил я далее, саркастично. — Вы знаете, что её нельзя заставить… — начал он. — То есть я должен сам её об этом попросить? — усмехнулся я. Мой скепсис был явен: — Я приказал вам привести её и подчинить, а вы решили, что я сам должен это сделать? — Милорд, — пролепетал он, — это единственный способ… — Молчи, — прервал я.