44. Слух.

Солнечный свет пробивался сквозь тяжёлые шторы, золотя края мебели. Воздух был густым, неподвижным, пропитанным ароматом ладана и утреннего кофе. Я стояла перед зеркалом, пытаясь привести себя в порядок, но руки дрожали. На пальце блестело кольцо — символ того, что с этого дня я больше не Фелиция Родшильд. Миссис Реддл. От одной только мысли внутри всё сжималось. Когда я вышла из комнаты, дом был непривычно тих. Слуги кланялись, опуская глаза, а по пути вниз, в сторону зала совещаний, я всё чаще слышала чужие голоса. — Доброе утро, миссис Реддл, — раздалось слева. — Миссис Реддл, — эхом повторил кто-то из охраны. Каждый раз это обращение звучало как приговор. Двери в зал были распахнуты. Внутри за длинным столом уже сидели Том, Розье, Антонин, молодой Люциус Малфой, Адам и Питер. Все обернулись, когда я вошла. Том сидел в центре, как всегда — неподвижный, холодный, собранный. На губах играла лёгкая тень улыбки. — Вот и наша леди, — сказал он, не вставая. — Миссис Реддл, прошу. Я хотела сесть рядом с Адамом. Тот едва заметно кивнул, будто пытаясь меня поддержать, но взгляд быстро отвёл. Сесть пришлось рядом с Томом, по его левой руке; напротив сидел Антонин, который ободряюще кивнул. Том сделал паузу, оглядел всех и сказал: — Итак, новости. Сегодня утром Министерство официально объявило, что новым министром магии становится Юджина Дженкинс. В зале повисла тишина. Антонин чуть нахмурился, Розье едва заметно усмехнулся, а Люциус выглядел растерянным. — Неожиданно, — сухо произнёс Розье. — После всех наших усилий. Том кивнул, но в глазах его блеснул опасный огонь. — Неожиданно, да. Особенно если учитывать, сколько времени, сил и людей мы вложили в то, чтобы этого не случилось. Он медленно перевёл взгляд на меня. — Порой достаточно одного неверного шага. Одного… лишнего слова, — его голос звучал спокойно, но каждое слово было как лезвие. — Последствия бывают… необратимыми. Я почувствовала, как все взгляды обратились на меня. Сердце сжалось. Воздух будто стал плотнее. — Но, — продолжил Том с хищной мягкостью, — мы же умеем прощать ошибки. Особенно если виновница теперь часть нашей семьи. Он откинулся на спинку кресла, глядя прямо мне в глаза. — Верно, миссис Реддл? Я хотела покорно кивнуть, правда, но сил не хватило. — Если бы кое-кто не совал свой нос в чужие дела, — сказала я ровно, — ваша виновница не разрушила бы планы. Ах да, или член семьи на посту вас не так сильно устраивает? По залу пронёсся едва слышный шорох — кто-то тихо втянул воздух, кто-то отодвинул кресло. Антонин медленно повернулся ко мне, в глазах — тревога. Адам нахмурился и будто хотел что-то сказать, но Том поднял руку, и всё мгновенно стихло. Он не ответил сразу. Просто смотрел. Долго. Так долго, что воздух в комнате стал вязким, почти невыносимым. Затем Том встал, обошёл стол и остановился рядом. — Осторожнее, Лиция, — произнёс он почти ласково, но в этой мягкости чувствовалась угроза. — Мы ведь только начали жить в согласии. Не хотелось бы разрушать этот… хрупкий баланс. Он положил руку мне на плечо, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. — Член семьи, говоришь? — тихо усмехнулся он. — Вот именно поэтому я и предпочитаю держать всё под своим контролем. Семья должна быть предана. — Или покорна? — вырвалось у меня прежде, чем я успела остановиться. Том замер. В глазах мелькнуло что-то вроде удивления, а потом — холодный блеск. Он наклонился ближе, почти касаясь губами моего уха. — Покорность — форма преданности, если правильно её понимать, — прошептал он. — Не беспокойся, ты научишься. Он выпрямился, обвёл взглядом зал. — Совещание окончено. Остальные — вон. Пожиратели переглянулись, но никто не осмелился возразить. Один за другим они начали выходить, а я сидела неподвижно, чувствуя, как дыхание перехватывает. Последним уходил Антонин; на мгновение он задержал взгляд на мне — сочувственный, но бессильный. Когда дверь закрылась, Том повернулся ко мне. — Мы должны поговорить. Наедине. Я замерла. Слова застряли где-то в горле, а пальцы бессознательно сжались в кулак. — О чём… поговорить? — спросила я едва слышно. — О твоём месте, — ответил он спокойно, будто речь шла о чём-то бытовом. Он снова подошёл ближе, облокотился на стол и посмотрел на меня сверху вниз. — Ты слишком быстро забываешь, кто здесь устанавливает правила. Я хотела что-то ответить, но он продолжил: — Когда я говорил, что семья должна быть предана, я имел в виду всецело. Не только словами, но и поступками. А ты, — его голос стал тише, почти ласковый, от чего становилось только страшнее, — всё ещё пытаешься сопротивляться. Он обошёл стол, остановился за моей спиной. — Я дал тебе фамилию. Дом. Защиту. Но ты упорно смотришь на меня, как на врага. — А ты им и являешься. Разве преданность не должна быть взаимной? Вместо этого ты перед всеми пожирателями пытаешься меня отчитать и ждёшь, чтобы я, как и твои последователи, сидела как собачка и выслушивала твои притязания. Ты только что снял с себя ответственность за ошибку своих людей и хотел, чтобы я промолчала, хотя ты знал, что я этого не сделаю. Я вспыльчива из-за дара Розы, который во мне из-за тебя — ты виновник этого! Он замер. Мгновение — и в его взгляде что-то хищно дрогнуло, будто я перешла грань, которую никто не имел права переступать. — Осторожнее, — тихо произнёс он, но в этой тишине было больше угрозы, чем если бы он закричал. — Правда режет слух, да? — не удержалась я. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. Я отступила инстинктивно, пока спиной не упёрлась в холодную стену. — Ты обвиняешь меня в том, кем сама стала, — сказал он глухо, без эмоций. — Но если бы не я, ты бы не дожила до сегодняшнего дня. — Возможно, — я сжала кулаки, чтобы не дрожать, — но хотя бы осталась бы собой. — «Собой»? — в его голосе мелькнуло раздражённое неверие. — Той, что вечно пряталась за чужие идеалы? Или той, что считала себя выше других, но так и не поняла, что весь этот мир держится на страхе и власти? Он подошёл почти вплотную, и между нами остался только воздух, пропитанный огнём камина и чем-то опасным. — Я не хочу твоего послушания, Лиция. Мне нужна не твоя сила. Мне нужна сила Розы — вот единственная причина, по которой ты всё ещё не стала удобрением. Я посмотрела ему прямо в глаза. — Роза никогда бы не досталась тебе. Что ты отдал за неё? Я из-за неё потеряла родителей, например. Дар Розы принадлежит мне по праву, и она никогда не подчинится тебе — она знает, кем ты являешься. На его лице появилась улыбка — усталая, почти горькая, но оттого только страшнее. — Посмотрим. Он сделал шаг вперёд — ещё один — пока наши взгляды не сомкнулись почти на расстоянии дыхания. Тепло от камина казалось холодом рядом с тем, что исходило от него. — Ты слишком недооцениваешь меня, — произнёс он тихо, почти ласково. — Думаешь, твоя Роза — нечто святое? Она лишь источник силы, и я не собираюсь просить её о милости. Я просто возьму то, что принадлежит мне. — Она никогда не примет тебя, — я сжала зубы. — Она чувствует зло, Том. И если ты попытаешься… она разрушит тебя изнутри. Он рассмеялся — тихо, коротко, без тени веселья. — Ты забываешь, Лиция, что теперь ты — её сосуд. А ещё Роза чувствует не только зло, — он приблизился настолько, что его грудь коснулась моей, пальцы прошлись по щеке, а я попыталась отстраниться. — Ещё она чувствует любовь. — Ты не способен на любовь, Том, — прошептала я, стараясь не отводить взгляд. — Всё, что ты чувствуешь — это жажда. Власти, контроля, боли. Он усмехнулся, кончиками пальцев коснулся моей шеи — не больно, но с такой точностью, что по коже прошёл холод. — Может быть, я не способен, — повторил он, чуть склонив голову, будто сам себе признавался. — Но способна ты. Сердце сжалось, и я отступила на шаг вбок, но он не дал мне уйти — его рука легла на запястье, не крепко, просто не давая исчезнуть. — Вот почему Роза выбрала тебя, — продолжил он тихо. — Ты умеешь чувствовать. Любить. Сострадать. Даже ко мне. — Ты ошибаешься, — прошептала я, сжимая губы. — Я ненавижу тебя. Он чуть усмехнулся. — Ненависть — это всего лишь изнанка любви, — сказал он. — Та же сила, просто обращённая в другую сторону. — Перестань, — я попыталась вырвать руку, но он не отпустил. — Признай, Лиция, — его голос стал почти ласковым, — что если бы я умер… тебе было бы больно. Я замерла. На секунду воздух словно исчез. — Это не то, что ты думаешь, — выдохнула я. — Я бы просто… не хотела, чтобы кто-то ещё умер из-за тебя. Том наклонился ближе, его дыхание обожгло кожу у виска. — Ты можешь обманывать кого угодно, кроме Розы. Она чувствует правду. И знаешь, что она говорит мне сейчас? — он провёл пальцем по ключице, почти не касаясь. — Что ты боишься не меня, а того, что можешь полюбить чудовище. Я резко отступила, будто от удара, и впервые за весь разговор он позволил мне уйти. Но даже отойдя, я всё ещё чувствовала — его взгляд, его холод и этот тихий, невыносимо честный ужас внутри себя. Я стоял у окна и смотрел на мокрый каменный двор — думал о её взгляде, о том холоде, что она позволяла себе прямо передо мной. Внутри что-то тянулось на обрыв — раздражение, неудовлетворённость. Антонин вышел, оставив меня с этим зудом в груди; через минуту вошёл и Адам — с опущенной головой, как будто уже заранее ожидал удара. — Ты видел её сегодня? — спросил я ровно, не оборачиваясь. — Она перечила мне при всех. В зале. Ты слышал её слова? Как она смеет? Адам сделал шаг назад, тонко поёжился. Его лицо было бледным — не от холода, а от понимания, что теперь на кону не просто его статус. — Милорд... — начал он тихо. — Она сложный человек. Упрямая. Но— — Но? — я повернулся к нему, и даже в лампе камина изгиб пламени показался мне резким. — Но она — часть меня. Я дал ей фамилию, дом, защиту. Я вынул её из грязи. И она отвечает мне наглостью. Это неприемлемо. Адам заглотнул. В голосе его дрожала неуверенность. — Мы пытались мягко, мы давали время, — выдавил он. — Давили через связи, через влияние... но она держится. Упряма. И это — риск. Я подошёл к столу, провёл пальцем по пергаменту, но не взял палочку. Гнев не требовал вспышки; мне хватало холода. — Риск? — повторил я медленно. — Что ты предлагаешь, Адам? Он посмотрел на меня так, словно перед ним стоял не хозяин, а высшая инстанция. В горле у него застрял хриплый звук — предохранитель разомкнулся. — Есть... другой путь, — проговорил он, слова лезли с трудом. — Если нельзя заставить её подчиниться — можно обеспечить контроль иным способом. Наследники. Потомство, которое унаследует силу. Сосуд, который будет подотчётен вам от рождения. В комнате наступила пауза, в которую вонзился только треск углей. Я внимательно смотрел на него. То, что ему казалось решением — мне казалось бредом. — Ты предлагаешь… плодить рой детей, чтобы в одном из них найти покорность? — спросил я тихо. Адам заложил руки в карманы, пальцы дрожали, глаза бегали в поисках опоры. — Как ты это представляешь? — выдавил он, ловя рваное дыхание. — Мне сейчас пойти и совершить это с ней? Тратить её энергию на это? По-твоему, у меня есть время ждать, пока дети родятся и вырастут?! Я посмотрел на него спокойно, без гнева — мне не нужен был крик, мне нужен был результат. Его паника раздражала больше любого сопротивления. — Ты говоришь, как мелкий торговец, — произнёс я тихо. — Дети — не тот путь. Я не собираюсь превращать этот дом в рассадник для удобного контроля. Я не буду с ней делать то, о чём вы думаете, даже ради силы. Адам побледнел сильнее, в нём что-то надломилось. — Но, милорд, — пролепетал он, — это был единственный практичный выход… — Неправда, — перебил я холодно. — Это трусость, маскированная под расчёт. Ужасная, предсказуемая трусость. Я не стану участвовать в таком. Я шагнул к нему, и слово «решение» прозвучало как приговор. — Найди другой путь, — продолжил я. — Немедленно. И под «найди» я подразумеваю: способы устранить её влияние, разрушить связи, вывернуть сети, что её поддерживают. Не очередную нитку для дерганья. Понял? Адам попытался что-то сказать в оправдание, но в его голосе слышалась уже не решимость, а страх. — Да... да, милорд, — выдохнул он, слова вырывались хрипло. Я покачал головой, глядя на его дрожащие пальцы. — Не ищи в этом моральных дилемм, Адам. Ищи результат. И быстрее, чем ты думаешь. Он сделал шаг назад, смутно кивнул и поспешил к двери. Когда он уже почти вышел, я добавил, ровно и бесстрастно: — И ещё — если я услышу хотя бы намёк на попытку «завести наследников» под любым предлогом, ты сам станешь примером того, почему не стоит играть с моим терпением. Дверь захлопнулась. В комнате снова остался только огонь и моё спокойное дыхание — и план, который потребовал иной, более быстрый механизм. Тишина продлилась всего мгновение — и я услышал шаги. Ровные, осторожные, но без страха. Антонин. Он не спрашивал, можно ли войти — просто вошёл, как всегда. Я не обернулся. Только устало спросил: — Что мне с ней сделать, чтобы она подчинилась? Он подошёл ближе, остановился рядом, почти на расстоянии дыхания. Некоторое время молчал — будто выбирал слова, будто решал, стоит ли говорить правду. — Она уже подчинилась, Том, — наконец сказал он тихо, но твёрдо. Я повернул голову. Медленно. Без выражения. — Что? — Ты спрашиваешь, как её сломать, — продолжил он спокойно. — Но ломать больше нечего. Она уже сдалась настолько, насколько могла. Она просто держится, потому что иначе потеряла бы себя совсем. Я молчал, глядя на него. Антонин выдохнул, опустил взгляд, потом снова поднял. — Она любит тебя, Том. По-своему, по-женски, глупо, но — любит. И это видно. В груди что-то дрогнуло, как будто воздух стал гуще. Я сжал пальцы. — Ты ошибаешься, — сказал я ровно. — Любовь — не подчинение. — Нет, — ответил он. — Но подчинение без любви невозможно, если ты не хочешь труп. Она жива, значит — уже твоя. Только не силой. Я отвернулся к окну, чувствуя, как злость поднимается где-то внутри — не на него, не на неё, а на сам факт его правоты. — Хочешь сказать, я должен принять это чувство? Сделать вид, будто оно что-то значит? — Хочешь или нет — ты уже сделал, — тихо произнёс Антонин. — Посмотри на себя. Ты её не убил, не прогнал, не наказал, когда мог. Ты позволяешь ей быть рядом. Это не расчёт, Том. Это привязанность. Чтобы ты сделал, если бы так себя повела Белла? От неё бы не осталось и пыли. Слова ударили — точно и больно. Я повернулся, посмотрел на него с холодной яростью; он не двинулся. — Ты перешёл грань, — произнёс я глухо. — Возможно, — спокойно ответил он. — Но кто-то должен был тебе это сказать, кроме меня никто не посмеет. Я хочу, чтобы вы наконец сосредоточились на нашей основной цели. Я долго молчал. Потом коротко выдохнул, будто отсекая всё лишнее. — Уходи, Антонин. Он кивнул, не споря. Уже у двери остановился и добавил: — Подчинить её можно только тем, что ты сам боишься в себе признать. Намекни на чувства, подвергни себя опасности — и она тут же прибежит. Я не ответил. Только смотрел, как дверь закрывается за ним, а в комнате остаётся та самая тишина — холодная, напряжённая, похожая на признание, которое я не хотел произносить. *** Питер поднял бровь. — Думаешь… между ними ничего не было? Адам повернулся, опершись на подоконник. Взгляд его был мрачным. — Думаю, да. Том вскипел на мое предложение о наследниках, сказал что низачто не пойдет на "такое" и утвердил это так, будто сделай он это, это будет надругательством над ней, а значит, он этого не делал и не собирается. Иначе она бы изменилась. Стала бы мягче. А она — та же. Даже хуже. Питер задумчиво покачал бокал, следя, как отблеск огня играет на стекле. — Том не тот человек, который упустил бы возможность утвердить власть в первую же ночь. Особенно теперь, когда она носит его фамилию. — Вот именно, — резко ответил Адам. — А значит, не захотел. Или не смог. Повисла тишина. Только треск камина. Питер опустил взгляд. — Не смог? Ты серьёзно говоришь о нём такое? Адам чуть усмехнулся, но без насмешки. — Я не об этом, думаю, она его пугает. Не роза — она. И если между ними до сих пор не произошло… этого, значит, он чувствует, что потеряет над ней контроль. Питер тихо выдохнул, кивнув. — Тогда это объясняет многое. Его резкость. И то, как он сегодня говорил о покорности. — Именно. — Адам потер висок. — Он не овладел ею. А значит, не может считать её своей. Питер поднял взгляд, в глазах мелькнуло сомнение. — Если он потеряет над ней контроль — мы потеряем его. Он убьет нас. Адам кивнул, взгляд его стал тяжёлым, почти обречённым. — Знаю. Потому я и говорю тебе это, Питер. Он уже на грани. Антонин что-то заметил, я вижу по его лицу. Но он молчит — значит, боится. А Том… Том не из тех, кто терпит слабость — ни в себе, ни в других. Питер отставил бокал, звук хрусталя в тишине прозвучал, как выстрел. — Думаешь, он влюбился? — тихо спросил он, не глядя в собеседника. Адам вскинул взгляд, в уголках губ мелькнула горькая тень усмешки. — Если бы. Влюблённость делает человека мягче. А Том стал ещё холоднее. Но в этом есть что-то другое… что-то, чего я никогда в нём не видел. Он — одержим ею. Не Лицией даже, а тем, что она не склоняется. — И это его уничтожит, — закончил Питер, не спрашивая. — Да, — глухо ответил Адам. — И, возможно, всех нас заодно. Он отошёл к окну, глядя в тьму. Внизу ветер шевелил фонари, и пламя их дрожало, будто от страха. Беллатриса стояла в коридоре — не специально, но судьба, как всегда, любила подбрасывать ей подарки. Она шла в сторону библиотеки, когда услышала из-за приоткрытой двери тихий голос Питера. Любопытство — её вечная слабость — заставило остановиться. Сначала она хотела просто послушать пару фраз. Но потом прозвучало имя Лиции, потом — “брачная ночь”, и Белла замерла, дыхание сбилось. Чем дальше она слушала, тем шире становились её глаза. Том… не коснулся её? Серьёзно? Этот всесильный, холодный, неумолимый Том Реддл — и не тронул жену? Внутри девушки зародилась надежда. Когда разговор стих, Беллатриса выскользнула в коридор, прижав ладонь к губам, чтобы не рассмеяться слишком громко. Её глаза блестели — не столько от злорадства, сколько от восторга перед сплетней, которую она вот-вот понесёт. Через несколько минут она уже влетала в гостиную, где Вальбурга, Сигнус и Орион вели тихий разговор у камина. — Угадайте, что я только что услышала! — выпалила Белла, не заботясь о приличиях. Сигнус нахмурился. — Белла, ты опять подслушивала? — Не опять, а вовремя, — парировала она с привычной дерзостью. — Адам и Питер только что обсуждали нашего дорогого Тома… и его новую жену. Вальбурга отложила бокал, приподняв бровь. — Что ещё он сделал? Белла хищно улыбнулась, подойдя ближе. — Именно. Не сделал. Между ними ничего не было. Ни-че-го. — Невозможно, — отрезал Орион. — Том не из тех, кто… — Вот именно! — перебила Белла, глаза её сверкнули. — И всё же — не тронул. — Может она не привлекает его, как девушка? — Сигнус изогнул бровь. — Думаешь чары Розы не действуют на Реддла? — Орион задал вопрос, но прежде чем остальные ответили, Белла продолжила. — Я тоже так подумала, но Адам сказал, он сам признал: не пойдёт “на такое”, потому что это будет надругательством над ней. Представляете? Надругательством! Он пытал грязнокровок, убивал за малейшее непослушание, а ее.. Вальбурга медленно поднялась, взгляд её стал острым. — Значит, она опаснее, чем кажется. Он не хочет злить ее. — Они говорят, он её боится. Боится потерять контроль. — прошипела Белла, опускаясь в кресло. — Если это правда, — задумчиво произнёс Сигнус, — всё, что мы строили, может рухнуть. Женщина, способная заставить Тома Реддла дрогнуть… это не просто угроза. Это оружие. Белла усмехнулась. — Оружие, которое уже в его доме. И которое, кажется, не собирается склоняться. Вальбурга обернулась к камину, в её голосе послышалось ледяное спокойствие: — Тогда нам нужно решить, кто из них двоих опаснее — он или она. *** Салон поместья Малфоев напоминал витрину безупречного вкуса: белый мрамор, золото, зеркала, и ни одного настоящего чувства. Только тонкие улыбки, из которых стекала вежливость. Абраксас стоял у камина, неторопливо помешивая коньяк. Напротив — Эвандер Розье, рядом на диване устроились Рабастан и Родольфус Лестрейнджи. Беллатрисы, к счастью, поблизости не было — значит, разговор можно вести спокойно. — Так, значит, — произнёс Розье и чуть подался вперёд, — Том Реддл женился, но… не коснулся своей жены? Это уже не слух, Люциус, ты ведь знаешь, откуда всё пошло? Малфой чуть прищурился, играя бокалом. — Беллатриса не удержалась. А если даже она рискнула произнести это вслух — значит, услышала не пустяк. Рабастан прыснул, не удержавшись. — То есть, самый страшный человек Британии… побоялся женщину? Родольфус бросил на брата холодный взгляд: — Не болтай. Том не из тех, кто боится. Значит, причина в ней. — Возможно, — медленно произнёс Люциус. — Если женщина может заставить Тома Реддла сдержаться — значит, она держит в руках что-то, чего он сам не понимает. Розье покачал головой. — Или он понимает слишком хорошо. У него всегда был ум, холоднее клинка. Он не делает ничего без расчёта. Может, он ждёт момента. Или использует её как приманку. — Тогда зачем так реагировать на разговор о наследниках? — перебил Рабастан. — Адам сказал, он едва не сорвался. Это не расчёт. Это эмоции. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Люциус поставил бокал на каминную полку, глядя в пламя. — Вот именно. Том не поддаётся эмоциям. Никогда. Если он позволил себе их — значит, она треснула в его броне. А щель в броне Повелителя… опасна для всех нас. — Значит, надо следить, — произнёс Родольфус. — За ней. Если она влияет на него — она наш враг. Розье усмехнулся. — Или инструмент. Просто ещё не натянутый. Люциус бросил на него короткий взгляд. — Осторожнее, Эвандер. С инструментами вроде неё можно легко порезаться. Рабастан откинулся на спинку кресла, задумчиво произнёс: — Интересно, что сделает Белла, когда поймёт, что эта девчонка сильнее её. Родольфус нахмурился. — Лучше молись, чтобы она этого не поняла слишком скоро. Тогда рухнет не только дом Реддлов, но и наш мир. Малфой медленно кивнул. — А пока — молчание. Ни слова ни Вальбурге, ни Белле. Пусть они думают, что контролируют слух. Мы просто… посмотрим, как долго Том выдержит рядом с ней.