Глава 15

      — Почему Драко ушел? — удивленно спросила Гермиона, вновь повернувшись к Теодору.       — Думаю, он хотел оставить нас наедине, — уже спокойнее отозвался Тео, нежно поглаживая ее запястье.       Гермиона открыла рот, будто хотела что-то сказать, но тут же закрыла. Теодор усмехнулся с теплотой в глазах.       — Мне понятны твои переживания, — его рука легла ей на плечо, а большой палец нежно погладил шею над расслабленно висящим галстуком. — Мы уже считаемся взрослыми, но разве мы успели побыть подростками?       Уголки губ слизеринца тронула печальная усмешка.       — Скажи мне, чего ты хочешь?       — Хочу нарушать комендантский час и… — выпалила Гермиона, с воодушевлением глядя в его глаза.              — Мы это делаем прямо сейчас, — с улыбкой перебил её Тео, — да и, судя по твоим рассказам, вы с друзьями частенько этим занимались, нарушая и другие школьные правила.              — Да, мы нарушали, — кивнула Гермиона в знак подтверждения. — Но только потому, что на первом курсе нужно было проконтролировать Гарри, чтобы он не натворил глупостей, когда Малфой вызвал его на дуэль после отбоя. — Она укоризненно посмотрела на Тео, будто он был виноват в произошедшем, и скрестила руки на груди. — На которую, кстати, сам Драко и не явился.              — О да, я помню, — губы парня расплылись в широкой улыбке при воспоминании о событиях семилетней давности.              Вспомнился Драко с его зализанными волосами, которые он каждое утро укладывал, запираясь в ванной, оставляя Нотта в компании Крэбба и Гойла, когда они ещё делили общую спальню вчетвером, без Блейза. Из потока воспоминаний его вырвал голос Гермионы, продолжившей говорить.              — Ты знал, что это он натравил на нас Филча? — её щёки, раздувшиеся от возмущения, пылали румянцем, и у Теодора возникло нестерпимое желание коснуться их. — Из-за него мы с мальчиками оказались в каком-то пыльном, забытом богом кабинете, где нас поджидал огромный, чудовищный трёхглавый пёс! — Гермиона, распаляясь, не заметила, как её голос взлетел на несколько октав. Тео изо всех сил сдерживал смех, наблюдая, как она, полная праведного гнева, вскидывает подбородок всё выше и выше.              — Знал бы тогда Драко, что косвенно станет тем, кто направил вашу троицу туда, где хранился философский камень, и Поттер станет еще более знаменитым в школе, ни за что бы не назначил ту дуэль, — Теодору показалось, что его щеки онемели от долгой улыбки. — Ты бы видела, как он бесился! Вся комната была в перьях из его подушек, мы с Гойлом весь первый курс находили перья то тут, то там в нашей общей спальне.       Гермиона задумчиво прикусила губу, представив их общую комнату утопающей в перьях, и, чуть склонив голову набок, с тихим любопытством спросила:       — Ваша комната рассчитана на троих… раньше вы жили в другой?       — Да, — Тео кивнул, легкая усмешка тронула уголок его губ. — В конце второго курса к нашей компании примкнул Блейз, и то лишь потому, что Дафна общалась со мной, а он уже тогда был по уши в неё влюблён и пытался всеми силами подмазаться.              — Дафна очень приятная девушка, — произнесла Гермиона, и в голосе её звучала искренняя теплота.              — Так и есть. — Тео прикрыл глаза, и в памяти всплыли картины прошлого: Блейз, тщетно добивающийся расположения Дафны, и она, неприступная и насмешливая, пресекающая любые его попытки.       — Думаю, мы могли бы подружиться еще тогда, если бы не всё это, — вздохнула Гермиона, вспоминая свою настороженность в те годы по отношению к слизеринцам.       Заметив тень печали, скользнувшую по лицу девушки, Тео, словно опытный дирижер, плавно сменил тональность беседы, произнеся:       — Я был удивлен, когда ты выбрала факультативом древние руны. Не знал, что кто-то, кроме меня, может быть настолько увлечен этим предметом. Хотя я уже тогда знал, что нумерология — твой любимый предмет.       — Откуда?       — Я многое подмечаю. А ты была… интересной. О тебе шептались преподаватели, судачили девчонки, и даже Драко…       — Я слышала, что обо мне говорили тогда… — с еле заметной обидой прошептала Гермиона, опуская взгляд на свои побелевшие от напряжения пальцы, судорожно вцепившиеся в край джемпера.       — Ну-ну, — Тео нежно коснулся её щеки и, ласково приподняв подбородок, заставил встретиться взглядом. — Многим приходилось несладко, Гермиона, а некоторым, как Драко, особенно тяжело — в силу своего характера. Он — перфекционист, выкованный Люциусом в горниле непомерных амбиций, одержимый стремлением быть первым во всем, и при этом — эгоист до мозга костей. Гремучая смесь, не правда ли? К тому же почти все магические семьи, кичащиеся своей «чистотой крови», взращивали в детях презрение к магглам и, как следствие, к магглорожденным. Но твое появление перевернуло все с ног на голову. Уже на первом курсе ты обошла Драко, чистокровного волшебника, которого с семи лет шлифовали лучшие репетиторы. Ты стала лучшей там, где, казалось, сиять могли лишь избранные по крови. Я бы сказал, Драко не столько ненавидел, сколько сгорал от зависти. Я видел, как болезненно ему давалось признание чужого превосходства. Твое происхождение здесь играло второстепенную роль. И, по секрету, он даже со мной неделями не разговаривал, если я получал оценку выше.       — В тот вечер у каменного круга, когда мы танцевали с Драко, — Гермиона запнулась, ее голос дрогнул под пристальным, обжигающим взглядом зеленых глаз Теодора. — Он признался… признался, что все эти колкости и обиды были продиктованы лишь завистью.              Теодор едва заметно вздрогнул, скрывая удивление. Драко признался? И рассказал ей? Тео отчетливо помнил тот вечер, и помнил, как друг смотрел на Гермиону, как властно сжимал ее в объятиях и с каким нежеланием отпустил, когда Тео пригласил ее на танец. Гермиона же, словно не замечая бури в его душе, нервно поправляла складки рубашки на его плече, ее движения были чуть более резкими, чем обычно, выдавая скрытое волнение.       — Многие слизеринцы издевались над другими учениками, но ты никогда в этом не участвовал, — она чуть склонила голову, оставив руку на его плече. — Я ни разу не слышала от тебя оскорблений, ни в мой адрес, ни в чей-либо другой. Почему, если вас воспитывали по заранее подготовленному шаблону, ты не стал таким же?              Тео едва не закатил глаза, но сдержался, вспомнив, как этот жест раздражал отца. После тихого выдоха он ответил:              — Мой отец не был одержим амбициями, как отец Драко. Он был зациклен на другом… ты знаешь, на чём, — Тео скользнул взглядом по брезентовой стене палатки, будто ища там ответ, прежде чем снова встретиться взглядом с Гермионой. — Мне не нужно было блистать в учебе, чтобы заслужить его похвалу. От меня требовалось нечто иное. Плевать я хотел на чужие оценки, на то, насколько выцвела мантия Уизли. Я просто читал книги, которые присылал мне отец, впитывал знания, чтобы по возвращении домой успешно выдержать его… экзамен.       — Ты любил своего отца? — Гермиона задала вопрос с трепетом, словно ступая по тонкому льду. Дыхание замерло в груди, она опасалась, что неосторожным словом высвободит из его души бурю, которую ей не под силу будет унять.       — Когда был совсем мальчишкой, — начал он, топя свой взгляд в глубоких, карих омутах её глаз, — до смерти матери, а может, и несколько лет спустя… В общем, да, любил. И он меня любил… только эта любовь была не той, о которой я мечтал.       — Мне так жаль, — прошептала она, ее теплые руки обхватили его ладонь в молчаливой поддержке.       — Мне тоже, — эхом отозвался он, и горько-сладкая тень улыбки скользнула по его губам. Не желая бередить затянувшиеся раны прошлого и тонуть в омуте жалости, от которой всегда становилось не по себе, он поспешил сменить тему: — Так чего же ты хочешь, Гермиона?              Она пару раз моргнула, задумчиво закусив нижнюю губу, и ответила:       — От меня вечно ждут зрелых решений, поступков, словно я исчерпала лимит юношеской беспечности, и жаждут от меня «правильности», а потом с ядовитым удовольствием порицают за то, что я разбиваю их собственные иллюзии, тот образ, что они себе нарисовали. Разве девятнадцать — не возраст падений и взлетов, ошибок и неизбежных граблей, которые снова и снова бьют по лбу в процессе болезненного познания мира? Нас заставили повзрослеть слишком рано, согнули под тяжестью решений, которые не должны были быть нашими. И теперь, когда передо мной, казалось бы, расстилается ковер из возможностей, я больше не хочу выбирать, кем «стану, когда вырасту».              Едва заметная складка пролегла меж её бровей. Кивнув словно в подтверждение собственной мысли, она произнесла, и даже сквозь серьёзность момента в голосе ощущалась дрожь усталости:       — Всё, чего я хочу, – это омлет на ужин. И чтобы завтрашний день был не хуже, чем вчерашний.              Закончив фразу, она неловко улыбнулась, и смущенный румянец тронул щеки.       Теодора кольнула в самое сердце эта простая, обезоруживающая искренность. Он понимал: на неё возлагали непомерную ношу — тогда, во время войны, и сейчас, когда её ставили в пример всем и каждому. А она — всего лишь девятнадцатилетняя девушка, мечтающая найти родителей и закончить школу. Не в силах противиться порыву, он подался вперёд и обнял её. В ответ она положила ладони на его спину и начала несмело водить вверх-вниз, словно успокаивая этими движениями не только его, но и себя. Тео коснулся губами девичьей шеи, и она выдохнула, обжигая его ухо горячим дыханием.              — И знаешь, я хочу узнать тебя получше.       — Спрашивай, я отвечу тебе на всё, — отозвался Тео в унисон её шёпоту.       — Прямо-таки всё-всё? — Гермиона мягко прервала его, невесомо коснувшись губами подбородка. От этого прикосновения по телу Теодора пронесся табун гиппогрифов, разнося волны томительного предвкушения. Он подтверждающе промычал ей в шею, и она, тихо хмыкнув, добавила: — Начнем с самого сложного.       Она почувствовала, как напрягся Тео, и успокаивающе провела руками по его спине.       — Считаю большим упущением, что не знаю, какой твой любимый цвет или какой день недели тебе больше нравится.       — Ну-у, так сразу на такие вопросы не отвечают, — усмехнулся он, с облегчением выдохнув едва ощутимый ветерок прямо на ее щеку. Гермиона зарделась и легонько отшатнулась от щекочущего прикосновения, искоса заглядывая в его глаза, полные лукавого огня.              — Тогда что мне сделать, чтобы ты ответил на мои вопросы? — Ее бровь взлетела в игривом вызове, и Теодор расплылся в чуть насмешливой улыбке, слегка покачивая головой.       — Торговаться со слизеринцем — затея изначально провальная, Гермиона, — прошептал он, скользнув ладонями по ее плечам и медленно опустив их к талии, ощущая сквозь ткань жар ее кожи.       — Я умею торговаться, — парировала Гермиона, кладя свои ладони ему на плечи, а затем дразняще медленно провела ими по шее, оставив большие пальцы на его подбородке.       — Нисколько не сомневаюсь, — отозвался Теодор, легонько ущипнув ее за бок.       — Щекотно же, — пропищала Гермиона, прикрывая бок руками от дальнейших атак Теодора.       — Как же я могу остановиться, если ты смеешься? — спросил Нотт, и лукавая улыбка обнажила его ровные зубы. — Мне нравится, когда ты смеешься.       Он легонько провел пальцами по ее боку, вызывая новый взрыв смеха. Гермиона, задыхаясь в этом вихре веселья, попыталась отмахнуться от его руки, и в этот самый момент Тео вдруг ощутил, как нестерпимо ему не хочется ее отпускать. Вся веселость мгновенно схлынула с его лица, оставив лишь маску внезапной, обжигающей серьезности. Гермиона замерла, прекратив сопротивление, завороженная этой резкой переменой.       — Когда ты сегодня сказала, что у тебя есть мысли покинуть магический мир, пусть даже на время… Мне стало так… не по себе.       Теодор взял её ладонь и прижал к груди, туда, где неистово колотилось сердце. Он видел, как зрачки Гермионы расширились, словно вбирая в себя весь свет, что был в палатке, а затем глаза чуть увлажнились. В её взгляде читалась такая глубина понимания и искренности, что его сердце бешено застучало, готовое вырваться из груди и навсегда остаться в её руке.       — Я не хочу мимолетного школьного романа, который закончится вместе с выпускным балом, — выпалил Теодор, накрывая ее ладонь, покоившуюся на его груди, своей собственной. — До этого года я даже представить себе не мог, что кто-то способен пробудить во мне такие чувства.       — Я не могу гарантировать тебе, что будет с нами завтра или через год, так же, как и ты мне, — прошептала Гермиона, облизав пересохшие губы. Свободной рукой она коснулась его лица, медленно очерчивая большим пальцем контур его нижней губы. Взгляд ее метался между его глазами и губами, в них плескалось отчаянное желание. — Я хочу жить и чувствовать… сейчас.              — Сейчас? — переспросил он, поражённый той интонацией, с какой она выделила это слово.              Гермиона медленно кивнула и, подавшись вперед, накрыла его губы своими. Ответ последовал незамедлительно — горячий язык скользнул в ее рот, обещая негу. Она отстранилась, сбрасывая через голову джемпер, который он ей когда-то дал. Тео усмехнулся, наблюдая, как ее волосы наэлектризовались и задорно взъерошились, напоминая пушистый одуванчик.       Вслед за одним джемпером полетел другой, а затем и красно-золотой галстук. Теодор поймал его, усмехнулся, качая головой, и отложил на спинку дивана, после чего потянулся, чтобы ослабить узел своего галстука. Пылающая румянцем, с глазами, полными нескрываемого желания, Гермиона разожгла в нем жар — кровь кипела, волна возбуждения захлестнула пах.       — Ты замерзнешь, — проговорил Тео, не отрывая взгляда от ее рук, ловко освобождающих белоснежный подол рубашки из плена юбки.              — Думаю, ты найдешь способ меня согреть, — прошептала она, закусив губу скорее машинально, чем в попытке соблазнить. Но и этого мимолетного жеста хватило, чтобы нижняя часть его тела отозвалась с нетерпением.       — Мисс Грейнджер, я сделаю все возможное, чтобы вы не замерзли, — произнес Тео с напускной серьезностью, чуть сдвинув темные брови к переносице. Гермиона тихонько хихикнула, но тут же прикрыла рот ладонью, пряча улыбку.       — Вам нужно поторопиться, мистер Нотт, — Гермиона расстегнула еще пару пуговиц, и Теодор увидел краешек фиолетового шрама, змеящегося тонкими полосками от центра груди. — Потому что, кажется, я уже начала замерзать, — она провела кончиком пальца по ключицам, невольно призывая его взгляд. Теодор шумно втянул воздух, завороженный открывшимся зрелищем.       — Гермиона… — прохрипел Нотт, его голос дрожал от неприкрытого, почти первобытного желания. — Если ты продолжишь, мне будет очень сложно остановиться.              — А кто тебя просит? — промурлыкала она в ответ, лукаво приподняв бровь.       Дразняще медленно расстегнула еще одну пуговицу на школьной рубашке, являя взгляду полоску манящей, будто нагретой солнцем кожи. Его взгляд невольно скользнул к собственным рукам, и их болезненная бледность резко контрастировала с её золотистым сиянием. Гермиона, казалось, источала ауру «золотой девочки»; даже ее веснушки, россыпью украшавшие лицо, казались отлитыми из чистого золота, в отличие от веснушек младшей Уизли, чьи бронзовые отметины скорее напоминали крошечные кнаты.       — Ты уверена? — Тео впился взглядом в ее глаза, мысленно вознося мольбы к Мерлину, чтобы услышать заветное «да».       — Абсолютно.       Это слово обрушилось на Тео подобно манящим чарам. Без малейшего колебания он притянул Гермиону к себе, усаживая на колени. В ответ она обвила его плечи руками, ища опору в этом вихре чувств. Едва слышный стон сорвался с ее губ, когда мужские руки, дерзко очертив изгиб ее бедер, опаляющим огнем коснулись обнаженной кожи живота. Одна из них, осмелев, проскользнула под тонкую ткань рубашки, медленно накрывая грудь, отчего по телу Гермионы пробежала волна трепетной дрожи. Тео шумно выдохнул, опаляя жаром губы девушки, и легонько прикусил ее нижнюю губу. От этого мимолетного прикосновения из ее груди вырвался тихий вздох, звук, что обжигал его кровь, разжигая неутолимое пламя желания. Он запустил пальцы в шелковистые пряди ее волос, властно притягивая к себе и углубляя поцелуй. Она податливо раскрыла губы в ответ на его настойчивость, впуская его язык в сладостный плен своего рта, и тихий стон сорвался с ее губ, растворяясь в этом горячем танце.              — Боже, — прошептала Гермиона, разорвав поцелуй, — еще раз…       Ему не нужно было повторять дважды. Рука скользнула под тонкую ткань лифчика, лаская обнаженную кожу груди. Гермиона подалась навстречу, покачиваясь на его бедрах, и легкая дрожь пробежала по телу, когда он нежно сжал ее грудь.       — Ты такая чувствительная, — Тео едва заметно усмехнулся, услышав, как из уст гриффиндорки вырвался приглушенный стон, почти всхлип, оттенявший тихую мелодию, плывущую в воздухе. — Кто-нибудь прикасался к тебе так раньше?       — Нет, — выдохнула Гермиона, роняя новый стон. Нотт, глухо промычав в ответ, чуть сильнее сжал ее грудь и, скользнув зубами по ее подбородку, услышал ее тихое: — Только ты.       Тео на секунду замер, оставил горячий поцелуй на ее шее и прошептал охрипшим от желания голосом:       — Ты невыносимо желанна, — шепнул он, осыпая ключицу короткими обжигающими поцелуями, и в голосе его сквозила мучительная тоска. — Но здесь… здесь совсем не романтично.       — А кто сказал, что мне нужна романтика сейчас? — Гермиона вопросительно вскинула бровь и нависла над Теодором, пригвоздив его руки к дивану по обе стороны от его тела.       Теодор скользнул взглядом по своим запястьям, оказавшимся в её власти, и, усмехнувшись, не скрывая широкой, довольной улыбки, спросил:       — А когда она тебе нужна, Гермиона?              — Завтра, — прошептала она ему в губы, обжигая их дыханием, а затем оставила там поцелуй — почти невинный, но ощутимо властный, при этом крепко удерживая его руки, не позволяя коснуться её. — Хочу все это завтра.       — Гермиона… — начал Тео, но она прервала его, впившись в его губы жадным, отчаянным поцелуем, позволяя его рукам крепко обвить ее талию.       Сквозь влажные звуки поцелуев пробивалась приглушенная мелодия, льющаяся из старенького радиоприемника. Слегка изменив положение Гермионы у себя на коленях, он отстранился и прошептал, его голос звучал хрипло от охватившего желания:       — Скажи мне, что здесь есть кровать, — опираясь одной рукой о диван, он рывком поднялся на ноги, другой придерживая Гермиону, обвившую его талию ногами. — Потому что, видит Мерлин, я не хочу тратить время на трансфигурацию.       — Там… — прошептала Гермиона после тихого смешка, указывая рукой в сторону, где за тяжелыми складками брезентовой ткани таилась маленькая комната, ставшая для нее убежищем, четвертой личной спальней.       Тео кивнул и медленно двинулся в указанном направлении, пока Гермиона осыпала его лицо невесомыми, хаотичными поцелуями-ожогами.       В комнате, больше похожей на убогий чулан, его взгляд скользнул по узкой, обшарпанной кровати. На миг вспыхнуло желание трансфигурировать это безобразие во что-то достойное воспоминаний — ведь он собирался бережно хранить этот момент в памяти. Но Гермиона, увлеченно кусающая его за мочку уха, вновь приковала к себе все его внимание, заставляя забыть о несовершенстве обстановки.       — Салазар… — прошептал Теодор, увлекая ее за собой на край низкой кровати. Гермиона ойкнула ему в губы и принялась торопливо расстегивать пуговицы на его рубашке, стремясь избавиться от ненужной сейчас одежды. Пальцы, предательски дрожа от нетерпения, никак не желали повиноваться, и Тео нежно перехватил ее руки и, за пару движений распахнув рубашку, отбросил ненужную ткань в сторону. — Не торопись.       — Хорошо, — прошептала Гермиона, в голосе прозвучала робкая стыдливость. Ресницы дрогнули, опускаясь, и взгляд заскользил по обнаженному торсу Тео.       Его тело было крепким, поджарым, без нарочитой рельефности кубиков пресса или лощеной скульптурности танцоров из музыкальных клипов, что мелькали в телевизоре родительского дома. Но именно это тело, вылепленное самой природой, вызывало у нее трепетное желание. Гермиона невольно сжала бедра, когда ее взгляд заскользил по темной дорожке волос, убегающей от пупка в манящую неизвестность.              Неуверенно коснувшись кончиками пальцев его обнаженной груди, она вдруг осознала, какой он красивый. Тихий смешок, сорвавшийся с его губ, выдал ее — мысль вырвалась вслух. Гермиона вновь опустила взгляд на свои руки, покоящиеся на его животе.              Тео улыбнулся, любуясь смущением, окрасившим ее щеки нежным румянцем. Он приподнял ее подбородок двумя пальцами, заглядывая в глаза, полные трепетного ожидания, и тихо спросил:              — Ты точно этого хочешь?              — Да, — ответила Гермиона, и в голосе не осталось и тени сомнения, лишь тихая решимость. — Если ты осмелишься спросить меня об этом еще раз, я, не дрогнув, нашлю на тебя Петрификус и сделаю все сама!       Тео расхохотался, в его смехе звучала неприкрытая ирония, а в глазах плясали озорные искорки. Запустив руку в копну непокорных кудрей, он небрежно взъерошил их и произнес:              — Боюсь, в данном случае старая добрая истина «хочешь сделать хорошо – сделай сам» даст осечку.       Ее рот приоткрылся, чтобы что-то возразить, но Тео опередил ее, проговорив с безумной искоркой в глазах:              — Кажется, в моем списке появился новый пункт.       Гермиона нахмурилась, а затем, догадавшись, что он имел в виду, рассмеялась и покачала головой.       — Боже, Тео, — она провела коротко подстриженными ногтями по его плечам, — у тебя правда есть такой список?       — Конечно, — проговорил Тео, вырисовывая круги на ее коже своими пальцами. — Будет странно, если когда-нибудь я попрошу тебя сделать это со мной?       — Я не буду в этом участвовать, — отрезала Гермиона, стараясь сохранить серьезность.       — Ну же, Гермиона, это же научное исследование! И в одиночку мне с этим не справиться, — шептал Тео, невесомо проводя ладонью по ее позвоночнику. От этого мимолетного касания кожу опалило зябкими искрами, а в животе разгорелось трепетное волнение. — Представляешь, какая сенсационная статья получится? Я даже название уже придумал: «Возможна ли эякуляция во время…»       Не дав ему закончить, Гермиона зажала его рот ладонью, но он тут же лизнул ее, заставив девушку недовольно покачать головой. Убрав руку, она притянула его к себе и поцеловала, и Тео, отбросив все шутки, с головой нырнул в пучину желания и, подцепив бретельки белого лифчика, медленно спустил их с девичьих плеч, обнажая нежную кожу. Он наклонился, чтобы осыпать поцелуями каждый сантиметр открывшейся красоты, а его пальцы оставляли за собой волну мурашек, выписывая тайные знаки на ее теле. Тонкие волоски встали дыбом на ее коже от его прикосновений, как трава, колышимая легким ветерком.       — У меня нет с собой зелья, — прошептал Тео, целуя ее в шею, обжигая кожу горячим дыханием.       — Тео, — выдохнула она, подавляя стон, рвущийся из груди. — Ты же знаешь, его можно принять в течение сорока восьми часов после…       Он кивнул, завороженный открывшимся видом. Ее грудь, мягкая и упругая одновременно, превзошла все его самые смелые ожидания. Нежная кожа хранила красные следы от лифчика — тонкие полосы, слегка нарушавшие безупречность. Он нахмурился, невольно желая стереть эти отметины. Он поднял взгляд и встретился с ее карими глазами, в которых бушевало обжигающее пламя страсти.       — Не пожалеешь ли ты об этом завтра?       — Сделай так, чтобы я не пожалела, — прошептала Гермиона, и ее слова вырвали у него непроизвольный стон. В ответ он сильнее сжал ее грудь, а неуверенное прикосновение ее ладошки к его поясу отозвалось новой волной жара. Зажмурившись, он досчитал до десяти, усмиряя желание, рвущееся прижать её к себе сильнее, а затем обхватил ее за талию и бережно уложил на спину.       Она провела ладонями по его плечам, отчего Тео невольно застыл. Почувствовав его напряжение, Гермиона замерла, часто моргая, и робко спросила:       — Я сделала что-то не так?       — Нет, — прошептал Тео, стараясь успокоить и её, и себя. Ему не хотелось говорить о том, что любое прикосновение к обнаженной коже отзывается болезненным эхом прошлого, напоминает о жестокости отца. Он втянул аромат ее кожи, пьянящий, как цветущий луг после дождя. — Ты так хорошо пахнешь…              Невесомыми касаниями поцелуев он опустился ниже, оставляя легкий, обжигающий след укуса на острой дуге ее бедра. Гермиона вздрогнула, пальцы, судорожно вцепившись в грубую вязку старого пледа, побелели. Полулежащая перед ним, она дышала чувственностью: полуприкрытые веки, губы, алеющие от поцелуев, словно распустившиеся маки, и прерывистое дыхание, в такт которому вздымалась и опадала ее грудь, приковывали взгляд, распаляя желание.       Кончиком языка он невесомо коснулся бархатистой кожи у пупка, и Гермиона выдохнула прерывистый смешок и открыла глаза. Приподнявшись на локтях, она встретилась с его взглядом, в котором плясали озорные искорки. Заметив его лукавую усмешку, Гермиона шутливо закатила глаза, скрывая волнение за маской притворного раздражения. Не отрывая взгляда от её лица, Теодор нашел замок молнии на юбке и медленно, завораживающе потянул вниз. Гермиона нервно закусила губу, неотрывно следя за движением его пальцев, скользнувших за пояс, обхватывая податливый изгиб её бедер. Ткань юбки бесшумно осела на пол.       — Полагаю, от них тоже стоит избавиться, — прошептал Теодор, склонившись к ее ногам и коснувшись кромки шерстяного гольфа. Его взгляд, полный предвкушения, не поднимался на нее.              — Вы выглядите слишком довольным, мистер Нотт, — сглотнув, произнесла Гермиона, ощущая, как по телу разливается жар. Теодор мгновенно вскинул на нее взгляд, и в его глазах вспыхнула самодовольная искра. На губах играла дерзкая улыбка.              — У меня просто был… подобный опыт, мисс Грейнджер, — он небрежно отбросил один гольф куда-то за спину. Заметив сведенные к переносице брови Гермионы, меж которых пролегла маленькая морщинка, которую ему отчаянно захотелось поцеловать, Тео лишь усмехнулся и добавил: — Я имел честь освобождать вас от тяжких оков тех чудесных белых чулок, что были на вас в ночь Хэллоуина.       — Ты говорил, что я разделась сама, — с легким возмущением возразила Гермиона, но ее брови уже перестали хмуриться после его слов.       — Так и было, — Тео кивнул, подтверждая свои слова, и медленно принялся стягивать второй серый гольф. — Но обувь и чулки тебе помог снять я, и уверяю тебя, хоть это и было ужасно возбуждающе, я до последнего предлагал тебе сделать это самостоятельно, но ты отказалась.       Гермиона хмыкнула и, улыбнувшись без тени нервозности, произнесла:       — Жаль, я этого не помню.       — Я буду помнить это за нас двоих, — бархатным тоном промурлыкал слизеринец и отправил в полет второй гольф вслед по примеру первого.       Когда на Гермионе остались лишь светлые трусики с едва заметным узором из цветов, Теодор, стараясь скрыть волнение, принялся за свои брюки. Желая оттянуть неизбежное обнажение, он решил пока остаться в боксерах. Его взгляд скользнул по ее длинным ногам, расслабленно покоившимся на кровати. Взяв ее нежно за щиколотки, он развел их и опустился на колени между ними, приближаясь к Гермионе.       Её ярко-розовые соски налились и затвердели, подобно бутонам роз, истосковавшимся по солнечному свету и готовым распуститься под его лаской. У него почти сорвалось с губ робкое «Можно?», но вместо вопроса он прошептал, обдавая сосок горячим дыханием:       — У тебя такая красивая грудь…       Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как от его слов и прикосновений по спине расползается волна мурашек. Инстинктивно выгнувшись навстречу его ласке, она позволила Тео увлечь себя в этот чувственный плен. Он довольно промычал, дразня один сосок языком, в то время как другой нежно перекатывался между его большим и указательным пальцами. Гермиона судорожно вцепилась в покрывало, и Тео вновь жадно припал к ее соску.       — О… боже, — на выдохе простонала Гермиона, и Тео почувствовал, как напряглись ее бедра и чуть поддались ближе к его паху. Он продолжал свою сладостную пытку, дразня и лаская ее соски, любуясь ее реакцией, впитывая ее удовольствие и чувствуя, как собственное возбуждение достигает предела.       — Нравится? — прошептал он хрипло и, не дожидаясь ответа, прильнул губами к набухшему соску, нежно покусывая его. Искры пробежали по ее телу, и громкий стон вырвался из груди. Теодор, приподнявшись на локтях, накрыл ее рот долгим, жадным поцелуем, будто стремясь удержать этот звук, эхом отзывающийся в его собственном теле.       Левая рука скользнула вниз по бархатистой коже, к самому лону. Накрыв ее промежность ладонью, чувствуя жар, исходящий от нее, Теодор неторопливо оттянул край белья и медленно, выводя замысловатые узоры, обвел пальцем вокруг…       — Да-а… — простонала Гермиона, подаваясь навстречу его движениям. — Вот здесь… чуть быстрее.              Теодор беззвучно усмехнулся, тронутый ее неожиданной откровенностью. Не желая заглушать ни единого стона, он накрыл ее губы властным поцелуем, одновременно проникая пальцем в податливую, трепещущую плоть. Гермиона издала тихий всхлип, который тут же потонул в вырвавшемся вздохе – новом, полном чувственного томления. Внутри нее пульсировало жаром, теснотой и влагой. Теодор углубил проникновение, и долгий, пьянящий поцелуй накрыл ее рот, глуша рвущиеся наружу стоны. Его ладонь то настойчиво и требовательно давила, то нежно и дразняще ласкала, сводя ее с ума. Гермиона вздрогнула в его объятиях, и Теодор, потеряв контроль, услышал тихий, предательский треск — тонкая ткань ее белья не выдержала. Девушка судорожно впилась зубами в его губу, а Теодор, не раздумывая, отбросил разорванную ткань в сторону следом за своей собственной.       Взгляд, скользнув по ее лицу, зацепился за тревогу, что робко прятала за собой трепетное предвкушение. Тео, словно завороженный, вновь склонился к Гермионе и, словно желая убаюкать страх, провёл носом по её скуле, опершись руками по обе стороны от её головы, заключая в своеобразную клетку нежности.       — Если будет… — начал Тео, утопая взглядом в её карих глазах, что сейчас казались бездонными омутами, но она не дала ему договорить, прильнув к его губам с жадностью, будто тонула и он был её спасением. Её пальцы впились в его волосы, не позволяя отстраниться.       Тео притянул ее нижнюю губу в чувственный плен, то дразня нежным покусыванием, то распаляя игривым скольжением, и одновременно дразнил головкой члена влажный вход, оставляя за собой след собственной смазки. Он вошел медленно, с благоговением, с каким вступают в священный храм, лишь наполовину, с шумом выдыхая сквозь нос от обжигающей тесноты, что оплела его плоть.       — Прости, — прошептал он хрипло, видя, как она чуть морщит носик от непривычных ощущений. — Сейчас я буду двигаться, — его дыхание коснулось кожи за ухом.       Тео медленно подался назад, и знакомая, но совершенно новая волна чувственности захлестнула его изнутри: податливые стенки влагалища обхватили его член, вырывая из груди Теодора глухой, сдавленный стон. Он сделал еще один толчок, входя в нее глубже, овладевая ее телом, не тронутым до него никем. Гермиона всхлипнула, пальцы, впившиеся в его затылок, сжались сильнее, невольно притягивая его еще ближе.       — Еще?       — Да, — прошептала она, и это слово сорвалось с губ словно выдох облегчения. На этот раз проникновение почти не причиняло боли, и Гермиона, едва заметно расслабившись, провела ладонями по его бокам. Короткие, аккуратные ногти оставили едва заметные отметины.       — Хочешь еще? — прохрипел он, чувствуя, как спину покрывает липкая испарина.       — Да…       Доверие, словно теплый океан, обволокло Тео, подхватило его и понесло в неудержимом приливе страсти. Желание доставить ей наслаждение, увидеть ее экстаз затмевало все. Он поклялся себе не останавливаться, пока Гермиона не достигнет оргазма, пока ее тело не содрогнется в волнах блаженства.       — Хочу владеть тобой целиком, и душой, и телом, — выдыхал Тео, его голос срывался в хрип между толчками. Нежно, почти собственнически, он прикусывал ее кожу на шее и подбородке, словно ставил несмываемую печать обладания, клеймо, видимое лишь им двоим.       Ее тело, как податливая глина в руках искусного мастера, откликалось на его движения, принимая новую форму. Он покорял ее нежно, осыпая влажными, жадными поцелуями губы, щеки, шею, ключицы, словно отмечая каждую пядь ее кожи. Хлюпающие звуки их тел, переплетающиеся с тихими стонами, сплетались в жаркую, чувственную симфонию, наполняющую палатку густым маревом желания. Забыв о предосторожностях, опьяненные моментом, ни Тео, ни Гермиона не позаботились о защитных чарах, оставив благоразумие на волю сладостного забытья, о котором они вспомнят лишь поутру, выходя из палатки.              Обхватив правую ногу Гермионы, Тео приподнял ее, прижав к своей пояснице, и вошел глубже, его движения будоражили самые сокровенные уголки ее существа. Из ее груди вырвался протяжный стон, дрожащий между вздохом и всхлипом. Палец скользнул по ее клитору, лаская чувствительный бугорок, и Гермиона затрепетала, предчувствуя приближение финала. Уголок его губ тронула усмешка, предвкушая, как волна блаженства захлестнет ее с головой, рожденная его прикосновениями, его плотью, его дыханием.              — Я мог бы кончить, просто глядя на тебя… — прошептал он, слегка сжимая ее горло, его взгляд пожирал ее: влажные, приоткрытые губы, прикрытые веки, подрагивающие ресницы. Глубокий толчок – и Гермиона отдалась на волю нахлынувших чувств, ее крик восторга смешался с его собственным. Ее экстаз разжигал его собственный до предельной точки. Он облизал ее сосок и сильнее, чем прежде, потянул его, продлевая ее мучительное наслаждение. Когда она вздрогнула и впилась ногтями в его спину, он потерял контроль и излился внутри нее, на мгновение лишившись связи с реальностью, растворившись в ее объятиях.       Спустя мгновение его веки дрогнули, и он жадно втянул воздух носом. Их носы соприкоснулись в невесомом касании, и, открыв глаза, Тео утонул в омуте изучающих карих глаз Гермионы. Легкий румянец тронул его скулы. Он нежно коснулся ее лба поцелуем и, осторожно отстранившись, освободил ее от тяжести своего тела. На ее лице промелькнула тень легкой хмурости, но общее выражение выдавало блаженство. Тео усмехнулся краешком губ и, перевернувшись на бок, лёг рядом с ней.       Тяжелое дыхание двоих прерывала неуместно бодрая мелодия, доносившаяся из гостиной, что, судя по обилию книг, служила еще и библиотекой. Тео хмыкнул, нежно заправляя ей за ухо выбившуюся прядь, повинуясь непреодолимому желанию касаться ее вновь и вновь.       — Выглядишь так, словно заполучил все золото мира, — прошептала Гермиона, медленно обводя взглядом его лицо, вырисовывая невидимые узоры, а затем легко коснулась пальцем его припухших губ.              — Так оно и есть, — не задумываясь ответил Теодор, слегка прикусив кончик её пальца.              — Эй! — тихо вскрикнула Гермиона, отдергивая руку. — Ты точно человек, а не зубастая герань?       — Убедись сама… Рассмотри меня внимательнее, — с кривой усмешкой прошептал Теодор, накрывая её ладонь своей и прижимая к груди. — Или, если не веришь глазам, потрогай.              Гермиона закатила глаза, но руку не убрала, ощущая под пальцами сильную вибрацию его сердца. Неожиданно к горлу подступили слезы. Видимо, он заметил это по её лицу. Поджав губы, Теодор шумно выдохнул сквозь нос и спросил:       — Я сделал что-то не так? Тебе не понравилось? — Он откинулся на спину, не разрывая зрительного контакта. Гермиона видела, как он боится её ответа.       — Нет, — быстро смахнув слезинку со щеки, ответила Гермиона. — Если бы за секс ставили оценки, ты бы получил «превосходно».              Она заметила, как зарделись его щеки, и, решив не заострять на этом внимание, прильнула щекой к его плечу.       — Просто… почему-то захотелось плакать, — прошептала Гермиона, не в силах сдержать тихий всхлип, и кончиком пальца очертила созвездие родинок, усыпавших его живот и грудь. — Я, наверное, выгляжу глупо, да?              — Ты никогда не выглядишь глупо, Гермиона, — ответил Теодор, обнимая ее за плечи и вдыхая тонкий аромат ее шампуня. — Думаю, это нормально… но, честно, не знаю. До этого у меня не было секса с девственницей.       — А как же Шанталь? — искренне поинтересовалась Гермиона, поднимая голову и заглядывая в его глаза. Заметив нахмуренные брови Теодора, она добавила тише: — Ты тоже плакал после первого раза?       Теодор удивленно округлил глаза, а затем расхохотался, и смех его зазвенел в маленькой комнатке. Чуть успокоившись, он ответил, поглаживая ее обнаженное бедро:       — Нет, я не плакал, — проговорил Тео, нежно погладив ее по обнаженному бедру. — И у Шанталь кто-то был до меня.       Гермиона кивнула, принимая его ответ, и, не сдержавшись, выпалила:       — Первый раз у тебя был с ней или с кем-то еще?       — До тебя у меня был только один половой партнер, — спокойно ответил Тео, глядя на россыпь веснушек на её лице.       — Просто девочки иногда говорят… вот я и подумала…       — Гермиона, — произнес он мягко, — я тоже слышал эту вздорную болтовню. И, признаться, более нелепой чепухи мне слышать не доводилось. Видимо, девичьим сердцам свойственно приписывать каждому старшекурснику толпы бывших возлюбленных и прочие пикантные грешки. Но меня, как и других моих друзей, воспитывали в строгих рамках, где близость между мужчиной и женщиной возможна лишь под сенью священного брака.              — Но ты же…       — Я просто хотел отвлечься от ненависти к себе и отцу и забывался таким образом, — признался он. — Мне было шестнадцать, признаю, возраст юный, и, безусловно, стоило бы подождать. Но тогда все случилось внезапно, стремительно, сумбурно и… до обидного безвкусно, я бы даже сказал. Никакого восторга. Одно разочарование. Но потом…       — Ладно, ладно, — оборвала его Гермиона, явно не горевшая желанием погружаться в пикантные детали его прошлого романа. — Значит, на твоей кровати только две отметки?       Теодор усмехнулся и прижал её к себе сильнее, уткнувшись подбородком в макушку.       — Две — это уже много. Надеюсь, третьей там не будет, — прошептал он и, глядя на полоску света, проникавшую из гостиной, казалось, машинально выводил на её плече руну «Гебо».       Гермиона, зная значение этой руны, почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Тео ощутил её лёгкое движение, приподнялся и окинул взглядом её тело.       — Ты замерзла, — проговорил он, собираясь встать, чтобы укрыть их обоих одеялом. Но увидел, что Гермиона уже кутается в него, робко улыбаясь. — Ты чего?       — На мне и на тебе кровь, — ответила она, и взгляд ее скользнул к паху Теодора, где алели разводы.       Парень проследил за ее взглядом и одарил ее мальчишеской улыбкой, такой беззаботно-счастливой, что щеки Гермионы мгновенно вспыхнули румянцем.       — Мне наложить на тебя чары, или ты примешь душ? — почесывая пальцем бровь, спросил Тео, ничуть не смущаясь своей наготы.       — Пожалуй, выберу второе, — тихо проговорила она и, смешно покачнувшись, словно неваляшка, поднялась с узкой кровати и вышла из комнатки, отодвинув полог из брезентовой ткани. — Но сперва нужно дать тебе одежду.       — Решила меня освободить? — натягивая трусы, поинтересовался Тео, выходя следом за ней.       — А ты, значит, в рабском угнетении? — тут же парировала Гермиона, направляясь в другую комнату, где стояла двухъярусная деревянная кровать и сундук, выглядевший так, словно рассыплется в труху от одного ее прикосновения, и никакое Репаро ему не поможет.       — Нет, — усмехнулся Тео, запуская пальцы в свои волосы. — Но, если хочешь, я могу побыть твоим рабом. Только скажи.       Он вовремя прикусил губу, чтобы не добавить, что и так состоит в добровольном рабстве после их первого поцелуя и готов служить ей лучше и преданней любого домового эльфа, но, слава Мерлину, удержался.       — Это не смешно, — буркнула Гермиона, бросив на него быстрый взгляд, и присела на колени, одной рукой удерживая одеяло, норовившее сползти с девичьих плеч. Она открыла сундук, и тот издал жалобный скрип металлических креплений. Теодору даже стало жалко этот старый ящик.       — Верно, — он состроил самое серьезное лицо, какое только было в его арсенале, и добавил: — Это не смешно.       Гермиона посмотрела на него чуть прищурившись и покачала головой.       — Рон выше Гарри, — она закусила губу, рассматривая коричневые брюки с растянутыми коленками, которые держала в правой руке, — поэтому тебе придется взять что-то из его одежды.       — Моя одежда меня вполне устраивает.       Гермиона посмотрела на него снизу вверх и, изогнув аккуратную бровь, произнесла:       — Ты не можешь спать в одних трусах.       — Почему? — удивленно вскинул брови парень, а затем, притворно закатив глаза, прижал ладонь к груди. — Ты хочешь, чтобы я спал без них? — прошептал он с напускным ужасом.       — Нет! — воскликнула Гермиона, и голос её сорвался на визг.              Тео лишь криво усмехнулся.               — Просто это… это непристойно! Да, непристойно! — Ее глаза забегали по комнате, будто она могла найти там достойное подтверждение. Теодор не смог сдержаться и хохотнул, но затем благородно замаскировал смех кашлем.       — Гермиона, — он присел на корточки, чтобы их лица оказались почти на одном уровне, — мне не хочется тебя смущать, но мой член был внутри тебя меньше пятнадцати минут назад. Ты действительно думаешь, что мне нужны дополнительные слои одежды, чтобы спать с тобой в одной кровати?       — Как грубо, Теодор! — Она едва не задохнулась от негодования, ее глаза округлились, словно два озерца, затопленных возмущением.       — Что грубого, милая? — Тео невинно захлопал ресницами, будто и впрямь не понимал, почему она вдруг выстрелила его полным именем. Лишь когда оно слетало с ее губ, ледяной комок в груди не сжимался и призрак отца не вставал перед глазами. Но, когда это делали другие, даже Драко и Блейз, его сковывал такой всепоглощающий холод, что хотелось закричать и навсегда погрузиться в беспамятство.       — Боже мой, — Гермиона шумно выдохнула, сложив губы бантиком, и протянула ему брюки, принадлежавшие Рону. — Пожалуйста, просто возьми эти чертовы брюки.       Тео, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, прикусил щеку изнутри и принял изношенные, как и видавший виды сундук, коричневые брюки. Он невольно задумался, скольким Уизли они принадлежали, прежде чем попасть к Рональду. Из размышлений его вырвал чуть раздраженный голос девушки:       — Сейчас еще футболку тебе найдем. — Она подключила вторую руку, отчего одеяло немного сползло, обнажая манящие округлости груди. Тео невольно сглотнул. — Тут где-то была одна такая, с длинными рукавами. У мальчиков всегда такой беспорядок, сколько ни проси их прибраться — толку ноль.       — Она будет красной? — спросил Тео, переводя взгляд на сундук, явно увеличенный изнутри чарами незримого расширения.       — Других не имеется, — со смешком ответила Гермиона, и тут же ее взгляд встретился с его. Зеленые глаза утонули в карих, и Тео вдруг пронзила волна воспоминаний — утро после Хэллоуина, он ищет для нее одежду… Других не имеется. Он увидел в глубине ее прекрасных глаз отблеск тех же воспоминаний и в ответ получил теплую улыбку.       — Ох, мисс Грейнджер, — он громко вздохнул и нежно заправил непослушную прядку волос ей за ухо. — Каждый раз я думаю, что любить вас сильнее просто невозможно, но, видимо, ваш девиз по жизни: «Невозможное возможно». Иначе это объяснить я никак не могу.       После его слов повисла тишина. Тео вдруг осознал, что произнес то, что пока не решался озвучить. Слова сорвались с губ так легко и непринужденно, что он сам не заметил, как они вылетели. Впрочем, ему было все равно. А вот по замершей позе Гермионы он понял, насколько неожиданным было его признание для нее.       — Тео, я… — Гермиона растерянно ловила воздух, слова застревали в горле, пока Тео не улыбнулся и, коснувшись ее подбородка, мягко прикрыл ей рот.       — Ты не обязана отвечать, Гермиона. Успокойся, пожалуйста, а то ты совсем побледнела, — он внимательно оглядел ее лицо, с щек которого исчез последний румянец. Взглянув на свои наручные часы, он неодобрительно прищелкнул языком. — Полвторого ночи. Нам лучше лечь спать, если ты не хочешь уснуть на травологии, которая у нас завтра первым уроком.       Гермиона неуверенно кивнула и, словно прячась, потянула одеяло еще выше, так что под разноцветной тканью скрылся кончик ее носа.       — Иди в душ, я найду что надеть.       Гермиона снова кивнула и, лишь со второй попытки поднявшись на ноги, нетвердой походкой вышла из комнаты. Тео, прижав кулак ко лбу, легонько стукнул себя и тихо пробормотал:              — Драный Мерлин.       Взмахнув палочкой, Гермиона окутала крохотную ванную комнату — походный душ, унитаз и раковину — чарами приватности. Бережно сложив одеяло, она положила его на раковину, задержав взгляд на отражении. Тео не преувеличил: лицо ее казалось выцветшим, будто все краски разом покинули его. Девушка провела рукой по щеке, отворачиваясь, и встала под теплую воду. Смывая с внутренней стороны бедра остатки… того, что произошло, она усердно намыливала кожу душистым мылом с цветочным ароматом. Принюхавшись, Гермиона решила, что это вереск.       Размышления о внезапном признании Тео вихрем пронеслись в голове. Неожиданно для него, неожиданно для нее. Любила ли она его? Не могла сказать наверняка. Он ей нравился, безусловно, нравился очень. Но любовь? Она любила родителей, бабушку и дедушку, Гарри, Полумну, все семейство Уизли, даже Перси. Любила Дина, Невилла, Симуса, Парвати и Лаванду. Любила Маленького Тигра — своего кота. Но то, что она чувствовала к Тео, разве это можно назвать любовью? Или все-таки можно?       Когда кожа головы была промыта, а зубы тщательно вычищены, Гермиона обернулась в бледно-желтое, застиранное полотенце, закрепив узел сбоку, и, выдохнув, отдернула полог брезента, заменявшего дверь, и вышла в гостиную. Тео, в красной футболке, чьи рукава были явно коротковаты, сидел на полу, перебирая книги, разбросанные повсюду.       — Ты разжег огонь, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала Гермиона, заметив, что в палатке стало теплее.       — Да, — тут же ответил парень, откладывая книгу и поворачиваясь к ней. — Подумал, что спать лучше в тепле, но к моменту, когда мы проснемся, дрова все ровно истлеют и здесь будет прохладно.       Гермиона закусила губу и благодарно кивнула. Затем ее взгляд упал на диван, где были аккуратно сложены их вещи. Тео проследил за ее взглядом и хмыкнул.       — Не люблю беспорядок, а они валялись то тут, то там. — Тео почесал подбородок, а затем зевнул. — Я их еще и отчистил. И твоё бельё я восстановил… Прости, что разорвал его.       Гермиона почувствовала, как пламя смущения охватило не только уши и щеки, но и каждую клеточку тела.       — Не стоило, — прошептала она, ощущая, как пересохло во рту, и поспешно приманила к себе расшитую бисером сумочку.       — В этом нет ничего такого, — спокойно произнёс слизеринец, не отрывая от неё взгляда. — Или ты собираешься пойти на занятия без…       — Я поняла, — резко оборвала его Гермиона, выставив ладонь вперёд в безмолвной просьбе замолчать. — Большое спасибо.       — Большое пожалуйста, — отозвался он, с неприкрытым удовольствием наблюдая за её смятением.       Она вспомнила его слова о том, как ему нравится румянец на её щеках. «Пожалуйста, наслаждайся», — подумала она с вызовом. Ведь этот оттенок появился не только на щеках и лишь благодаря его действиям и словам.       — Ты пойдешь в душ?       — Да, если ты закончила, — ответил он, перекатывая палочку между пальцами в какой-то игривой манере. — Мне не очень нравятся ощущения от очищающих чар на коже, предпочитаю горячую воду. Кстати, здесь она есть?       — Да, — сказала Гермиона, погружая руку по локоть в сумку. — Мистер Уизли зачаровал все краны, чтобы горячая вода никогда не кончалась. Мы жили в этой палатке на Чемпионате мира по квиддичу перед четвёртым курсом. Держи, это новая зубная щетка. Вот здесь, по пунктирной линии, нужно нажать, картон продавится, и ты сможешь ее достать, — с натянутой улыбкой произнесла Гермиона, но в ее словах и движениях проскальзывала тень неловкости, которую Теодор ощущал с болезненной остротой. — Я взяла их из клиники родителей. У них на первом этаже небольшой магазинчик, где можно купить всякие штуки для ухода за полостью рта.       — Очень умное решение, — честно ответил Тео. — Гермиона, я не хотел, чтобы ты чувствовала себя неудобно в моём присутствии. Просто представим, что я ничего не говорил, ладно?       — То есть теперь ты берёшь свои слова обратно? — Гермиона моментально вспыхнула, сжав кулак так, что побелели костяшки.       Увидев это, Тео расплылся в широкой улыбке, отчего родинка номер три на его правой щеке перебралась ближе к уху.       — Боюсь, я не смог бы забрать их обратно, даже если бы захотел, — Теo нарочито испуганно взглянул на ее руку, даже сглотнул для пущего эффекта. Кончик палочки в ее пальцах вспыхнул оранжевым, а ремешок сумочки, обычно обвивавшийся вокруг запястья, затрепетал. — Шарахнешь меня Флиппендо, милая? О-о, или, быть может, ты уже созрела для Петрификуса?       — Лучше тебе пойти в душ, иначе Петрификус тебя точно настигнет, вот только приятного от этого будет мало, — отрезала Гермиона, направляя палочку в устланный пестрыми коврами пол. Закрыв глаза, она с шумом выпустила воздух, стараясь успокоиться.       — Слушаюсь, госпожа, — Теo слегка поклонился и, одарив ее озорной улыбкой, чмокнул в щеку.       — Я тебе не госпожа! — возмущенно топнув ножкой, Гермиона легонько толкнула его в плечо.       — Ах да-да, — Тео погладил ушибленное место и, скорчив гримасу, добавил: — Ты же мне одежду дала.       Гермиона громко фыркнула и впихнула его в ванную, пробормотав «невыносимый».       Когда смех парня стих за дверью, Гермиона покачала головой и, поднеся руку к губам, поймала себя на улыбке. Оглянувшись по сторонам, словно ее кто-то мог видеть, она быстро сбросила с лица улыбку и прошла в свою комнату. Из недр сумки извлекла серую, чуть выцветшую папину футболку с эмблемой его любимой группы и предательской дырочкой у ворота, а также черные спортивные леггинсы. Сбросив влажное полотенце, она наспех облачилась в домашнее. Время не ждало, и обреченный вздох сорвался с губ — волосы, упрямо отказывавшиеся сохнуть самостоятельно, пришлось усмирять заклинанием горячего воздуха. Тео, словно дразня, вошел в комнату абсолютно сухим, его кудри пружинили и, казалось, благодарили за ласковую сушку, выглядя безупречно. Гермиона же с тяжким вздохом заплетала вторую косичку, надеясь, что утром на голове будет нечто хотя бы отдаленно напоминающее волосы, а не воронье гнездо.       — Тебе очень идет, — проговорил Теодор, направляя волшебную палочку на кровать. Магия увеличила ложе вширь, чтобы им было достаточно места вдвоем. — Выглядишь невинно.       — Вы на что-то намекаете, мистер Нотт? — спросила она, закрепив резинку на кончике косы и вызывающе вскинув подбородок.       — Что вы, мисс Грейнджер? Разве я посмел бы на что-то намекать? — почти невозмутимо ответил он, чувствуя, как плечи подрагивают от подступающего смеха. Но под укоризненным взглядом сдержался и, бросив согревающее заклинание на постельное белье, откинул одеяло. — С какой стороны предпочитаешь спать?              — Справа, — отозвалась она и проскользнула под теплое одеяло. — А ты с какой?       — Зачем спрашиваешь, если уже улеглась на правую сторону? — Теодор устроился слева, подминая подушку под щеку, и усмехнулся.       — Ради приличия должна была поинтересоваться, — произнесла Гермиона, поворачиваясь на бок и подкладывая ладони под щеку, предварительно сладко зевнув.       — Был ли шанс, что ты бы легла слева, если бы я сказал, что сплю исключительно на правой стороне кровати? — он изогнул темную бровь, глядя на ее нос, усыпанный веснушками.       — Ни единого, — ответила она и широко улыбнулась, отчего Тео, не в силах устоять, придвинулся ближе и оставил на чуть вздернутом носике быстрый поцелуй.       — Как ты себя чувствуешь? — серьезно спросил он и, обняв ее за талию, аккуратными движениями начал поглаживать поясницу.       Гермиона закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям своего тела, слегка поерзала на кровати, устраиваясь удобнее.       — Необычно, — это первое слово, что пришло ей в голову.       — Это плохо или хорошо?       — Это просто… необычно, Тео, — Гермиона открыла глаза и встретила обеспокоенный взгляд зеленых глаз с крапинками карамельных искр.       — У тебя что-то болит? — Его рука замерла на ее пояснице в ожидании ответа.       — Болит — это слишком сильное слово, чтобы описать ощущения, — задумчиво поджала губы Гермиона. — Скорее, это похоже на тянущее, неприятное ощущение, но оно абсолютно точно терпимо.       — Мне жаль, что тебе приходится это ощущать.       — Скажи еще, что это так несправедливо, что девушкам может быть некомфортно или даже больно при первом подобном опыте.       — Если бы на твоем месте была кто-то другая девушка, — Теодор скривился так, будто его заставили съесть флоббер-червя, что позабавило Гермиону, и она хмыкнула, — я бы сказал, что мне совершенно безразлично, испытывают они болезненные ощущения или нет. — Его рука скользнула ей под футболку и погладила живот тыльной стороной ладони. — Но так как это ты сейчас лежишь передо мной, я скажу: да, это несправедливо, что тебе приходится терпеть неприятные ощущения, поскольку для мужчин потеря девственности не является чем-то болезненным. Я бы даже сказал, что физически ее и вовсе нет, она скорее присутствует в эмоциональном плане.       Гермиона почувствовала, как внутренние мурашки тепла пробегают волной по телу от его слов. Он снова выделял ее, подчеркивал ее особенность и значимость для него. Отчего-то ей захотелось снова заплакать, но она побоялась, что он воспримет ее слезы как сожаление о том, что между ними произошло сегодня.       — Я поставила будильник на семь утра, — Гермиона поспешно сменила тему, часто моргая, боясь, что предательские слезы все-таки прорвутся наружу. — Мы не выспимся.       — Да, но даже это не омрачит мое утреннее расположение духа, — Тео зевнул, прикрыв рот ладонью. — Пятница.       — Что? — недоуменно переспросила Гермиона, поплотнее кутаясь в одеяло       — День недели, который мне нравится больше всего, — пятница. — Он открыл глаза и взглянул на нее с легкой улыбкой, предвосхищая ее следующий вопрос. — Потому что впереди два дня свободы, когда можно делать все, что заблагорассудится.       — Спасибо, что ответил на мой вопрос, который я задала несколько часов назад, — отозвалась Гермиона, и тихая радость расцвела в ее душе от того, что она узнала Теодора чуточку лучше за сегодняшний, точнее, вчерашний вечер, который медленно перетек в сегодняшний день. И пусть это будет такое незначительное, как день недели, она все равно рада.       — Жду твоих следующих вопросов, — проговорил Тео, улыбаясь сквозь зевок, подступавший волной, — но уже после того, как мы проснемся. Хотя, нет… после того, как мы поедим. На голодный желудок я красноречив, как камень.       Гермиона расплылась в широкой улыбке, но вдруг заметила, как часто в его речи стало звучать это маленькое, но такое весомое «мы». От этой детали почему-то предательски защипало в глазах, готовых вот-вот выдать ее чувства. Однако вместо слез, проглотив ком в горле, она выпалила:       — А мне нравится понедельник.       — Понедельник? — переспросил Теодор, сонно потирая глаза.       — Начало новой недели, — начала объяснять Гермиона. — Обычно я полна сил по понедельникам, ведь выходные дают мне возможность отдохнуть и набраться энергии.       — Знаешь, — Теодор отмахнулся от надвигающегося сна, в его голосе прозвучало веселое изумление, — ты первый человек, от которого я слышу о любви к конкретному дню недели. И это… понедельник.              — А это странно? — слегка удивленно спросила Гермиона.       — Не страннее, чем вообще иметь любимый день недели, — хмыкнул Тео, закатив глаза.       — Спокойной ночи! — воскликнула Гермиона громче, чем собиралась, и демонстративно перевернулась на другой бок. Тео тихо рассмеялся, обвивая ее талию рукой и притягивая к себе. Уткнувшись в изгиб ее шеи, прошептал:              — Спокойной ночи, Гермиона.       Девушка закрыла глаза, ощущая мерное дыхание на своей коже, и почти уснула, но неожиданно Тео прошептал: «Желтый…» — а затем поцеловал ее в шею. Губы Гермионы расплылись в улыбке не от целомудренного поцелуя, а от осознания: любимый цвет Теодора — желтый. И в этом тихом признании крылась целая вселенная их общих тайн и нежности.

***

      — Что это ты сегодня такая сонная, а? — Дин легонько ткнул Гермиону в плечо и наклонился ближе, шепча вопрос на ухо. Он уже насчитал пять зевков подруги за последние двадцать минут.       Гермиона, облокотившись на стол, увлеченно перечитывала текст. Она рассеяно почесывала кончик носа пером и, не отрывая глаз от пергамента, прошептала в ответ:              — Знаешь, что станется с теми, кто сует свой нос не в свое дело?              — Мучительная кончина? — Дин притворно съежился, словно опасаясь, что правда материализуется прямо перед ним.              — В лучшем случае, они останутся без носа, — Гермиона, сдержав зевок, наконец подняла глаза и повернулась к нему.              — Только попробуй позариться на мой, сестрица, — пробормотал Томас с напускным ужасом, оглядываясь в поисках профессора Стебль и инстинктивно прикрывая нос ладонью. Затем, нахмурившись, добавил: — Получается, нос Змеемордого пал жертвой неуемного любопытства?              — Еще одно подобное высказывание, братец, — пропела она обманчиво сладко, выделив последнее слово ледяным тоном (не посвящать же его в жуткие подробности о том, как Волан-де-Морт изуродовал себя, расколов свою душу на осколки), — и я лично организую тебе встречу с инопланетянами.       — Ты же в них не веришь, — усмехнулся Дин.       — Ради тебя готова поверить.       — Как это мило, — Дин покровительственно похлопал ее по голове, но Гермиона тут же отмахнулась от него. — Что это Нотт с Малфоем на нас так уставились?              Гермиона резко повернула голову, взгляд метнулся вправо, к слизеринцам, но прежде смахнула назойливую руку Дина, посягавшую на ее тщательно заплетенную косу. На создание этой косы утром ушло добрых пятнадцать минут, проведенных под аккомпанемент мирного сопения Теодора, растянувшегося на кровати. Улыбка тронула ее губы, когда она вспомнила его обещания, утонувшие в одеяле: «Еще пять минут… еще пять…», но его сон оказался сильнее, и в итоге они явились под самый конец завтрака. Ее взгляд встретился с парой пронзительных зеленых глаз, смотревших с изучающим, почти голодным любопытством, отчего щеки мгновенно вспыхнули предательским румянцем. Сознание услужливо подкинуло картину: они, уже одетые, не в силах оторваться друг от друга в поцелуе, падают на заправленную кровать. Сбивчиво вздохнув, она поспешно отвернулась к Дину.       — Что, смотреть на однокурсников запрещено каким-то новым декретом? — проговорила она, отгоняя приятные воспоминания об их с Теодором ночи. Потрясла головой, пытаясь сосредоточиться на Дине.       — Не запрещено, — мулат перевел взгляд на нее, распрямляясь и чуть вскидывая подбородок. — Я, конечно, красив, — он небрежно провел ладонью по своим черным волосам и подмигнул Гермионе. — Нотт помешан на тебе, тут и думать нечего. А вот… — Томас задумчиво поджал губы и, наклонившись ближе, прошептал: — Ты думаешь, Малфой мной заинтересовался?       Брови Гермионы взметнулись вверх от изумления.       — Объясни своему новоиспеченному слизеринскому другу, что я не по этой части, ладно? А то он прожигает меня взглядом, и мне неловко, — прошептал Дин, еще сильнее наклоняясь к ней. — Я, знаешь ли, удостоился чести побывать у него в доме… правда, успел лишь одним глазком взглянуть на их темницу во всем ее мрачном великолепии. — Он криво усмехнулся, поймав ее взгляд. — Знаешь, мне там не понравилось. Второй раз я бы там не остановился.              Гермиона привыкла к его шуткам, но никогда прежде не слышала, чтобы он так отзывался о Малфой-мэноре, месте, где он когда-то томился в плену, схваченный егерями, принявшими его за магглорожденного.       — Послушай, ты по дороге к теплицам случайно не падал? Головой не ударялся? — Гермиона перехватила его за плечи, так что они теперь сидели полубоком друг к другу. Она провела рукой по его голове, пропуская сквозь пальцы упругие афро-кудри. — Шишек нет… Значит, дело в чем-то другом.       Дин фыркнул, когда Гермиона легонько постучала костяшками пальцев по его лбу.       — Слышишь? — прошептала она, прищурившись. — Эхо.       Томас возвел глаза к стеклянному потолку, усеянному переплетениями корней. Гермиона покачала головой и, развернувшись, направила на свой пергамент поток горячего воздуха, чтобы чернила высохли быстрее.       — Твой Нотт выглядит невыспавшимся, — промолвил гриффиндорец, берясь за перо и мимолетно бросая взгляд на темноволосого слизеринца, изучавшего его взглядом в ответ. — А ты зеваешь весь урок. Вроде же не ваша очередь дежурить вчера была. Чем занимались таким, что оба не выспались?       — Не твоего ума дело, — буркнула девушка, захлопывая чернильницу. В тот же миг до нее дошло, что следовало бы спросить, с чего он это взял, будто у них с Тео одна причина на двоих быть невыспавшимися. Разве Нотт не мог просто не выспаться по какой-нибудь другой, совершенно не связанной с ней? Но слова уже сорвались с губ, и их не вернуть. Она сдула кудрявую прядь со лба, мысленно умоляя его не развивать эту тему, но не успела. Он снова заговорил шепотом, подавшись вперед:       — И на завтрак вы пришли вместе, — с кривой усмешкой констатировал он и, словно подтверждая собственные слова, кивнул.       — Мы часто приходим на приемы пищи вместе, — выпалила Гермиона, избегая его взгляда. — Мы ведь встречаемся.       — Сколько я тебя ни учил, а переводить стрелки ты так и не научилась, — разочарованно протянул парень, подпирая рукой подбородок. — Вы были прошлой ночью вместе, даже не утруждайся придумывать отговорки. Твои щеки все за тебя сказали.       — Дописывай свою работу, — быстро сказала Гермиона и толкнула его в бок локтем, отчего он ахнул. — Мадам Стебль движется в нашу сторону.       — Скажи, вы с ним…       Гермиона накрыла ладонью его рот, прежде чем он успел договорить, и быстро огляделась, заметив, что некоторые студенты смотрят на них.       — Даже слышать не хочу твои глупые догадки, — прошипела Гермиона, сильнее вжимая ладонь в его губы. — Только попробуй, Дин, и я позвоню инопланетянам.       — Мисс Грейнджер, минус пять очков Гриффиндору за нарушение дисциплины на уроке.       Гермиона одернула руку от лица парня, который изо всех сил сдерживал смех, и виновато взглянула на пухлую женщину, стоявшую у клумб неподалеку.       — Простите, профессор, этого больше не повторится, — пробормотала Гермиона, потупив взор на свои колени.       — Я полагаю, вы уже закончили писать свои работы, раз ведете беседы с мистером Томасом?       — Профессор, это был монолог Гермионы! Я не мог говорить, потому что мой рот был закрыт ее ладонью, — наигранно возмутился гриффиндорец, ткнув пальцем в подругу. Та открыла было рот, чтобы возразить, но тут же насупилась и, шумно втянув воздух, медленно прожигала его взглядом.       — Мистер Томас, — строго произнесла профессор, но уголки ее губ слегка приподнялись, выдавая с трудом сдерживаемую улыбку, — если вы дописали свою работу, прошу сдать пергамент на мой стол. — Она указала на свой стол, заваленный свитками и диковинным цветком, лепестки которого переливались всеми цветами радуги.       — Да, мистер Томас, сдайте свою дописанную работу, — елейным голосом пропела Гермиона. Губы ее расплылись в широкой улыбке, когда она увидела лишь наполовину исписанный пергамент друга. Стряхнув ладонью невидимую пыль со своего плеча в его сторону, она поднялась со скамьи, взяла свой исписанный с двух сторон пергамент, на котором чернила уже успели высохнуть, и направилась к преподавательскому столу.              — Пять баллов Гриффиндору, мисс Грейнджер, за то, что справились быстрее всех, — прошептала мадам Стебль, наклонившись к Гермионе. Добрая улыбка озарила ее лицо, расчертив его лучиками морщинок, и Гермиона, отвечая, одарила преподавательницу благодарным взглядом.

***

      — Жаль, что Уильям погружается в спячку, — проговорила Луна с грустью в голосе, левитируя уже третью по счету булку над замерзающим озером, отправляя её в темную воду, где еще не образовался лед. — Как думаете, он сильно обидится, если я подарю ему рождественский подарок весной?       — Сомневаюсь, что он вообще признает в этом подарок, — проговорила Джинни, выпустив в морозный воздух короткое облачко пара, тут же растворившееся в ледяной дымке. — Может, навестим Хагрида?       — Это было бы чудесно, — откликнулась Луна, поправляя шапку, мерцающую россыпью блесток, и зашагала прочь от берега, где тонкий лед, сковавший прибрежные камни, хрустел под ее шагами. — Ты присоединишься к нам за ужином, я полагаю?       — Да, я зайду к нему в следующий раз, — произнесла Гермиона, не отрывая взгляда от мраморного монолита, выделявшегося ярким пятном на другом берегу Черного озера. — Спрячьте от Симуса пастуший пирог, пожалуйста.              — Эта миссия обречена на провал с самого начала, — с усмешкой ответила гриффиндорка, беря подругу под руку, — но мы с Невиллом и Луной попытаемся сделать все возможное.       — Спасибо, — Гермиона усмехнулась в ответ и спрятала подбородок в воротник свитера, погруженная в мысли о покойном директоре, чья гробница покоилась под этим самым белым обелиском. — Идите, а то Хагрид вас накормит, не дождавшись ужина.       — О нет! — с хохотом воскликнула Джинни, отходя дальше и повышая голос. — Боюсь, мои зубы не выдержат окаменелости его приготовленных кексов!       — Я бы с радостью попробовала его выпечку, он всегда так старается, — проговорила когтевранка, отдалившись от берега. — К тому же у меня еще осталось зелье для роста зубов. — Джинни покосилась на неё, вспоминая, как на день рождения Гермионы они сидели у Хагрида, и он кормил их тортом собственного приготовления, и тот момент, когда зуб Полумны треснул, отчего мадам Помфри пришлось его удалить, а девушке — пить ужасное на вкус зелье. — Правда, это немного больно.       Гермиона улыбнулась, и взгляд ее скользнул по едва заметной трещине, змеящейся по поверхности гробницы. Той самой, что осталась после того, как Том Реддл, разрушив белоснежный мрамор, вырвал из рук почившего Бузинную палочку. Гробницу восстановили, конечно, но эта трещина, словно упрямый шрам, так и не поддалась никаким чарам. Сколько профессора ни бились над ней, даже совместное Репаро оказалось бессильно. Она служила постоянным, хоть и тихим напоминанием о том, что магия оставляет следы, и не все в этом мире можно исправить, даже с ее помощью.       — Ты не замерзла? — раздался позади голос Теодора, вырвав ее из задумчивости.       — Олух, пузырь, остаток, уловка, — пробормотала Гермиона, усмехнувшись ускользающей тени воспоминаний, игравшей на губах.              — Кажется, кое-что в Грейнджер все-таки подморозило, — с усмешкой протянул Забини. Гермиона обернулась, не ожидая увидеть здесь кого-то еще, кроме Теодора. Тот, очевидно, уловив её замешательство, поспешил объяснить:       — Дафна в очередной раз перебирает варианты свадебных приглашений, — с тихим вздохом пояснил он. — Я не мог смотреть на его страдания и поэтому…       — …и поэтому я здесь, — закончил за него Блейз, обнимая друга за плечо. — А Малфой, как обычно, увязался за нами.       — Хочешь сказать, я третий лишний? — возмущенно воскликнул Драко, отчего Теодор и Блейз расхохотались, глядя на его нахмуренное лицо.       — Драко, я не хочу сказать, я это говорю, — мулат выделил последнее слово с нарочитой серьёзностью.       Гермиона едва сдержала улыбку, пока не увидела, как Теодор заталкивает ком снега за шиворот куртки Блейзу.       — Ах ты! А я тут наши отношения защищаю, между прочим, а ты…       Малфой, воспользовавшись тем, что Забини был отвлечен Ноттом, тщетно пытавшимся вытряхнуть снег из-под воротника, зачерпнул горсть и запустил прямо в ухо мулату. Блейз вскрикнул от неожиданности, и на каменистом берегу вспыхнула снежная дуэль.       — Прости, — Тео нежно обнял её за плечи, заглядывая в карие глаза, — я правда не мог его там оставить одного. Ты бы тоже сжалилась, увидев, во что превратилась наша спальня. Везде валяются наброски свадебных приглашений.       — И как Дафна его отпустила? — Гермиона не смогла сдержать улыбку, наблюдая, как шапка упомянутого покрывается снегом.       — Пэнси сказала, что от Забини нет никакого толку, — пробормотал Теодор, закусив щеку, вспоминая красноречивый взгляд подруги, настоятельно рекомендовавший мальчикам покинуть комнату.       — Я с этим согласен, — отозвался Малфой, уворачиваясь от снежного снаряда, запущенного Блейзом, — от тебя пользы как от ожерелья Лавгуд из пробок от сливочного пива, то есть никакой.       — Вообще-то, её ожерелье — амулет, — прикрыв смех кашлем, возразила Гермиона, — оно отпугивает нарглов.       — И ты в это веришь? — Драко пригнулся, набирая в руки рыхлый снег.       — Если Луна верит, то и я верю, — Гермиона вытащила руки из карманов и натянула перчатки.       — Я думал, — произнес Малфой, отступая на небольшую возвышенность, — у тебя проблемы только со стратегией, — он присел, уклоняясь от летящего в него снежка, — а оказывается, ещё и с логикой.       — Семикратно придурок, — пробормотала Гермиона и, схватив пригоршню снега, слепила наспех комок и запустилв его в Драко. Тот, стоя к ней почти спиной, не ожидал нападения и получил ледяным снарядом в правое плечо. Когда он обернулся, готовый возмутиться явным нарушением негласного правила — не атаковать исподтишка, снежок, посланный Теодором, смачно припечатался к его левой скуле.       — Забини! — взревел Драко, не поворачиваясь к другу, стоявшему у него за спиной. — Ты и я, — прорычал он, потирая покрасневшую щеку тыльной стороной руки, затем указал на Гермиону и Теодора: — Против них.       — Против девчонки не буду, — заявил Блейз, поднимаясь на пригорок, где стоял Малфой, и тут же получил снежком в живот от той самой девчонки. — Забудем, что я только что сказал.       Гермиона рассмеялась и почти увернулась от снежного заряда, посланного Малфоем, но бедро все же ощутило удар, и она невольно отшатнулась. В ответ она, зачерпнув снега, замахнулась сильнее и бросила в Драко, пока Тео закидывал замешкавшегося Забини целой серией слепленных снарядов.       — Думаю, нам лучше отступить, — сказал Тео, мельком взглянув назад. — Скроемся за деревьями в лесу, а затем нападем.       — Согласна, — гриффиндорка кивнула и, бросив холодный шар в Блейза, медленно отступала назад, уворачиваясь от летящих в ответ снежков. Весело взвизгнув, она развернулась и побежала к сосне, стоявшей совсем рядом. Тео, швырнув спрессованный снег в Драко, не глядя, куда попадет, рванул вслед за девушкой.       — Очень смело прятаться за деревьями, да, Гриффиндор? — прокричал блондин, спускаясь с заснеженного холма.       Гермиона, углубившись в лес и скрывшись за припорошенными снегом ветвями, прижалась спиной к коре дерева, нервно оглядываясь по сторонам, ища взглядом Тео. Но из-за сгущавшихся сумерек, окутывавших лес, она не могла его отыскать. Зато белые волосы Малфоя, торчащие из-под меховой шапки с козырьком, она распознала почти сразу. Наклонившись, она собрала снег, слепила снежок поплотнее и, кинув его в сторону блондина, перебежала за другое дерево. Но тут чья-то ладонь накрыла ее рот, и гриффиндорка замычала, начав отбиваться, пока знакомый голос не прошептал:       —Тише-тише, это я. — Ее сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот сломает ребра и упадет на снег. — Прости, что напугал, — Тео развернул ее к себе и посмотрел в напуганные карие глаза, чувствуя сильную вину. Он попытался оправдаться: — Я пытался привлечь твое внимание, но ты меня не заметила.       Она вдохнула морозный воздух через нос и медленно выдохнула через рот. Едва заметно кивнув в ответ, наклонилась, подбирая еще снега, и крадучись огляделась, прислушиваясь к звукам.       — Я их отвлеку, — прошептал Теодор, торопливо набивая снежками карманы своего укороченного пальто. — А ты обойдешь их и нападешь на того, кто будет ближе, сзади. Договорились?       — Договорились, — отозвалась Гермиона, плотнее запахивая гриффиндорский шарф.       — Тогда вперед, — парень указал на просвет меж деревьев, сквозь который мерцали огни замка. — Обойдешь их вот этим путем.       Гермиона уловила приглушенное «Мерлиновы яйца!»: кто-то, видимо, споткнулся о корягу в этой части леса. Короткими перебежками она двинулась в обход Блейзу и Драко, которых Теодор заманивал все дальше вглубь чащи. Она едва не выдала себя, неосторожно наступив на предательски хрустнувшую под ногой ветку. Звук был тихим, но достаточным, чтобы привлечь внимание Малфоя — он резко обернулся. Однако в тот же миг в его голову угодил снежок, запущенный Теодором. Мгновенно позабыв о подозрениях, Драко переключил фокус на обидчика, недовольно заворчав, что вырвет кому-нибудь руки.       — Что же вы молчите? — громогласно вопросил Блейз, а Драко протянул нараспев: — Гриффиндорцы…       — Ты меня уже в красно-золотые записал? — с усмешкой в голосе выкрикнул Теодор из своего укрытия.       — Ты в их гостиной проводишь времени больше, чем в собственной спальне, — язвительно подметил блондин, и это было чистой правдой.       Ведь после каждого их совместного патрулирования Тео и Гермиона пили чай и вели неспешные беседы у камина в гриффиндорской башне, отогреваясь от холода, что гулял по коридорам замка. Иногда Теодор будил ее, когда она засыпала, исписывая очередной пергамент, и заботливо сообщал, что ей пора подняться в свою спальню и спать, как подобает нормальному человеку. А иногда она, выхватывая из его рук книгу с руническими письменами, видя, что он задремал, расширяла диван магией и накрывала его пледом, отправляя патронуса Драко с тихим сообщением о том, что Теодор уснул и чтобы те его не теряли. На утро она просыпалась от его крепких объятий, лежа на расширенном диване, прижавшись к нему.       — Так бы сразу и сказал, что тебе меня не хватает, — выкрикнул Теодор, запуская в Малфоя снежную массу уже из другого места.       Она услышала, как Драко громко фыркнул и швырнул снежок в ту сторону, откуда доносился голос Нотта.       — Ты можешь туда хоть переехать, — выкрикнул Малфой, заглядывая под густую еловую ветку, за которой ранее стоял Теодор. — Думаю, Грейнджер не будет против провести с тобой еще одну ночь.       Гермиона замерла, возмущенно открыв рот от новой, колкой интонации в голосе слизеринца, и решила, что пора действовать. Она заметила, что Блейз ушел далеко вперед, а Малфой, оставшись позади, стал ее идеальной целью. Она неслышно ступала в унисон шагам блондина, крадучись со снежком наготове.       — Завидуешь, что мне есть с кем ночи коротать, а тебе нет? — дразнил Теодор. — Попроси Блейза, может, он сжалится и…       — Меня в это не впутывайте, придурки! — донесся недовольный, но все же смешливый возглас мулата.       Гермиона подошла к Драко достаточно близко, и, когда он сделал шаг вперед, она, ускорившись, запрыгнула ему на спину, сцепив ноги на его пояснице, и тихо прошептала на ухо:       — Шевельнешься — снег окажется у тебя за шиворотом.       — Нападать из-за спины — это так в духе Слизерина, не находишь? — с усмешкой протянул Драко, отчаянно пытаясь обхватить её ноги. Он жаждал свалить её на землю и накрыть таким слоем снега, чтобы впредь неповадно было нападать исподтишка. Но Гермиона угрожающе оттянула ворот его свитера, прижав к лицу круглое и смертоносное снежное оружие.       — Забини, выходи с поднятыми руками, и никаких глупостей! — выкрикнула Гермиона. Драко поморщился, прижимая голову к плечу, чтобы зажать её руку со снежком, лишая возможности двигаться. Но она, свободной рукой цепляясь за его плечо, перехватила снежную массу и добавила: — Вы проиграли.       — Не слушай её! — крикнул Малфой, подхватывая её ноги, чтобы она не упала. Гермиона поднесла белый комок к его щеке и угрожающе прошептала, но с ноткой веселья:              — Лучше помолчи, иначе я накормлю тебя снегом.       Гермиона ожидала, что он сбросит её, но Малфой расхохотался так громко, что запрокинул голову назад, и их щеки почти соприкоснулись. Сквозь смех он прошептал:              — Салазар…       — Я не шутила, — прошептала она в ответ и поднесла снег к его губам. — В только что выпавшем снеге содержится от двух десятых до двух граммов загрязняющих веществ на литр. Лучше помолчи, если не хочешь попробовать это на вкус.       Парень плотно сжал губы и кивнул, что Гермиона приняла за понимание, хотя чувствовала, как его плечи содрогаются от беззвучного смеха.       — Скажи Блейзу, чтобы он сдался, — проговорила она, чувствуя, как снег тает от его дыхания в её руке. — Громко, — она поднесла снег к его шее, — скажи.       — Все, Блейзи, — крикнул Драко, а потом шумно втянул воздух, успокаиваясь. — Выходи из-за дерева, я тебя вижу.       — Чего? — возмущенный вопль прорезал морозный воздух слева. — Ах, Тео, ну хоть бы не в лицо!       — Прости, дружище, но так уж сильно хотелось подправить твой безупречный облик, — Теодор озорно блеснул глазами.       — Завидуешь моей красоте? — мулат картинно вскинул брови, словно играя роль на сцене. — Я бы тоже завидовал на твоем месте.       — Дорогой, — Теодор усмехнулся, кивнув другу и обводя пальцем контур своего лица, — должен признать, мое лицо все же очаровательнее твоего. И на твоем месте я бы руку опустил, — он проследил за тем, как Забини замахивается снежком, — я хочу, чтобы оно еще много лет работало на меня.       — Грейнджер и так тобой очарована, — мулат небрежно стряхнул перчатками снег с бедра. — Или ты решил завоевать еще чье-то сердце?.. Ай! За что? — он недовольно поправил шапку, натянутую Теодором на глаза.       — У проигравших нет права говорить, — прозвучал насмешливый голос.       Краснощекий Нотт, вынырнувший из-за деревьев вместе с Забини, подталкивал друга в бок, и они тихонько посмеивались. Гермиона, расцепив ноги, грациозно спрыгнула со спины слизеринца и, прицелившись, бросила снежок в ближайшее дерево. Снежный снаряд, однако, предательски улетел мимо цели, угодив в еловую ветку соседнего дерева.       — Как ты умудрялась в нас попадать с такой-то меткостью? — поддел ее Драко.       — Это был бросок левой рукой, — Гермиона отмахнулась, поправляя разметавшиеся по лицу из-под бордовой шапки волосы.       Драко хмыкнул и поправил свое пальто, отряхиваясь от снега, его ранее бледные щеки раскраснелись то ли от холода то ли от веселья: выглядел он крайне счастливо.       — Ты умница, — прошептал Тео, подходя к девушке. Он обнял её и коснулся губами её губ в мимолетном поцелуе.       — О-о, — губы Драко презрительно растянулись в долгом звуке, — эта умница подкралась ко мне со спины. Готов поставить сто галлеонов, что это была твоя идея, Нотт! Ее гриффиндорское нутро до такого бы ни за что не додумалось — они же привыкли к прямолинейным атакам, разве не так, Гренджер? — он смачно выделил ее фамилию с неповторимым, присущим только ему ехидством, и подмигнул. — А потом она запрыгнула мне на спину и угрожала запихать мне в глотку снег, если я не заставлю Блейза сдаться. Ну, про содержание грязи в этом самом снеге — это уж точно ее личная всезнающая личность упомянула. Готов поставить на это все золото Малфоев!       Гермиона удивленно посмотрела на Драко, а затем перевела взгляд на Тео, который по-прежнему улыбался и обнимал ее за талию, прижимая к себе.              — И ты из-за этого заставил меня сдаться? — Блейз негодующе швырнул в Драко снежок, который всё это время держал в руке.       — Напоминаю, что он, вообще-то, грязный, — пробурчал тот, отряхивая брюки.       — А не ты ли на третьем курсе на спор сожрал этот самый снег, а потом всю ночь своим кашлем нам с Тео спать не давал? — Блейз изогнул темную бровь, глядя на слизеринца с притворным укором.       Гермиона закусила губу, чтобы не расхохотаться от образа, который нарисовало ее воображение.       — Согласись, что кашель был лучше, чем его храп, — небрежно обронил Тео, вспоминая, как Малфой отказывался идти в больничное крыло, потому что не хотел, чтобы кто-то видел, как у него из носа и ушей валит пар от бодроперцового зелья.       — Определенно, — согласился Блейз, отряхивая свою шапку от снега и мелких веток.       — Я не храплю! — прорычал Драко, заливаясь краской от неловкости и старых воспоминаний о злополучном третьем курсе и ещё больше от несправедливого обвинения в храпе, ведь он-то точно знал, что не храпит.       — Храпишь, — в унисон заявила троица и расхохоталась. Сначала от неожиданной синхронности, а затем ещё громче — от исказившегося лица Драко.       — Я ухожу! — воскликнул слизеринец и демонстративно захлопал в ладоши перед собой, сбрасывая прилипший снег на смеющихся друзей. Затем уверенной походкой направился в сторону замка, высоко поднимая ноги, когда на пути попадались корни деревьев.       — Б-боже, — прокряхтела Гермиона, опираясь рукой на предплечье Теодора, а другой смахивая слезы со щек. — Нам надо иди, пока не стало совсем темно, и догнать храпуна.       Гермиона закусила губу, когда в памяти всплыл момент, когда после жаркого матча между Гриффиндором и Слизерином к ней подошел Теодор, прося медицинский пластырь — «на особый случай» .       — Боишься заблудиться? — спросил Блейз, в голосе которого еще звучали отголоски недавнего безудержного смеха. — Или встречи с кентаврами?       — Заблудиться будет проблематично, — ответила Гермиона, указав на замок, чьи огни, казалось, горели еще ярче, пробиваясь сквозь густую листву. — И кентавры здесь не водятся, это не Запретный лес.       — Так почему мы тогда должны торопиться? Может, я хочу прогуляться? — язвительно поинтересовался мулат, оглядываясь по сторонам.       — Потому что здесь водятся волки, — ответила девушка, доставая палочку и пристально всматриваясь в сгущающуюся темноту.       — Боишься собачки? — Блейз усмехнулся, но тоже извлек палочку из куртки. — Что-то тебя не смущало прятаться здесь же полчаса назад.       — Боюсь, — честно призналась Гермиона. — Полчаса назад не было так темно. А сражаться в условиях плохой видимости — провальная идея. — Она взмахнула палочкой, произнося Люмос, и пошла вперед, бросив через плечо: — И да, тебе советую тоже бояться этих «собачек». Они обычно охотятся стаями, а не поодиночке.       — Она и с тобой такая же? — пробормотал мулат, переводя взгляд со спины Гермионы на Тео, который уже зажег свет и направился за ней.       — Пошли уже, — позвал его Нотт.       — Мистер Темные Кудри, поубавьте свой повелительный тон, — отозвался Забини и нагнал двоих впереди идущих.       — Стоя на берегу озера, ты произнесла…       — Олух! Пузырь! Остаток! Уловка!       — Да, — Тео подал ей руку, чтобы она могла аккуратно спуститься с небольшого оврага. — Объяснишь?       — Я повторила слова профессора Дамблдора, которые он произнес на нашем с вами первом торжественном пиру в Хогвартсе.       — И ты запомнила эту чушь? — удивленно переспросил Блейз, отчего Гермиона резко повернулась к нему. В ее взгляде читался укор.       — Это не чушь. Просто ты не понял, вот и считаешь так.       — Ах, значит, ты поняла, умница ты наша? — медовым голосом поинтересовался мулат, моментально ощутив на себе испепеляющий взгляд Нотта, которого, впрочем, демонстративно проигнорировал, не сводя взгляда с Гермионы.       — Поняла, — кивнула она, тихо хмыкнув, — но не сразу.       — Когда ты это поняла? — вклинился Теодор, и она одарила его легкой улыбкой.       — На четвертом курсе.       — Ну, так ты расскажешь, что это значит, или будешь и дальше тянуть жмыра за яйца?       — Забини, — воскликнул Тео, закатывая глаза. — До сих пор не понимаю, как Дафна тебя терпит.       — Терпит, потому что любит меня, малыш Тэ-Тэ, — почти пропел Блейз, картинно вздохнув. — Не всем дано познать, что такое любовь, да, Грейнджер?       — П-почему ты спрашиваешь об этом меня? — Гермиона резко остановилась и вперилась взглядом в лицо Блейза, пытаясь разгадать что-то в его глазах.       — Ослепить меня решила? — отворачиваясь и жмурясь, пробормотал мулат. — Палочку пониже опусти.       — Знаешь, — устало произнес Тео, проводя рукой по лицу, — у меня только одно желание: наложить на тебя такое мощное Силенцио, чтобы у твоих потомков атрофировалась способность говорить.       — Да что я такого сказал-то? — он хлопнул себя по бедрам, и огонек света на кончике палочки тут же угас. — Я всего-то хотел узнать, что она там разгадала, что за головоломка такая, на которую у нее четыре года ушло, чтобы в словах старика разобраться.       Гермиона презрительно фыркнула и, резко развернувшись, зашагала прочь.       Теодор шумно выдохнул и, бросив на друга испепеляющий взгляд, безмолвно двинулся вслед за девушкой.       — Еще дверью бы перед носом хлопнул, — пробурчал Блейз и поплелся вперед, освещая себе путь тусклым огоньком.       — Гермиона, — нагнал ее Нотт широкими шагами, бросив другу взгляд, недвусмысленно приказывающий оставаться позади, — я никому ничего не рассказывал.       — Ладно, — с облегчением выдохнула она и, отводя ветку с дороги, не заботясь о том, что снег может осыпаться на идущего следом слизеринца, — мне жаль, что я не могу ответить тебе тем же.       — Перестань, — стараясь говорить как можно спокойнее, отозвался он, осторожно беря её за руку и направляя свет палочки под ноги, чтобы она не споткнулась о корень или не провалилась в яму, — всё в порядке.       Улыбка тронула её губы, когда до слуха донеслась череда гневных ругательств Блейза — по всей видимости, та заснеженная ветвь всё-таки осыпала слизеринца ледяной крошкой.       — Тео, — она сжала его руку крепче и, освободив нижнюю губу от плена зубов, произнесла: — Правда, мне было очень приятно это услышать от тебя… признаться, больше, чем от кого-либо другого. — Гермиона почувствовала, как он на мгновение застыл, а затем нерешительно шагнул вперед, выходя на поляну, запорошенную снегом. — Хоть это и было неожиданно и, не стану скрывать, ужасно смущающим… особенно после того, как ты и я… — повисла неловкая пауза. Гермиона мысленно обругала себя за лепет и, тряхнув головой, попыталась объяснить: — В общем, раньше в моем понимании такая близость однозначно должна была быть основана на любви. Но сейчас я думаю… а зачем ждать какую-то там любовь, которая, может, и не случится никогда? Сложно описывать чувства… это же не четкая инструкция. Ты просто чувствуешь, и всё.       — Я понимаю, — мягко произнес Теодор, стараясь поддержать ее. — Я не хотел тебя смутить. Это просто вырвалось… Я вообще не уверен, что сам бы заметил, если бы не твоя реакция.       — Все было так очевидно?       — Было забавно, — он почесал темную бровь и усмехнулся. — Ты замерла, как статуя, не дышала и даже не моргала, кажется, насколько я могу помнить.       — Значит, пока мне было неловко, тебе было смешно, да? — негодующе прошептала она, утаптывая снег ногами сильнее, чем секунду назад.       — Знаешь, когда ты вот такая сердитая, — он не смог сдержать улыбки, глядя на ее насупленный взгляд и маленькую морщинку, прорезавшуюся между бровей, — у тебя появляется галочка между бровями, и ты выглядишь очень мило.       — И как можно с тобой разговаривать о чем-то серьезном, Нотт? — притопнув ножкой, спросила Гермиона, услышав скрип снега под подошвой.       — Так у нас серьезный разговор? — с наигранным удивлением вопросил Теодор.       — Да, вообще-то, — Гермиона взмахнула руками, разметая перед ними снег невидимыми чарами. В ее голосе звучала эмоциональность, — я пытаюсь донести до тебя мысль, чтобы ты понял: когда тебе шлют письма незнакомые люди, выражая благодарность фразами вроде «любим вас», это, безусловно, приятно и трогательно. Но это как-то… обезличивается. Звучит почти как «хорошего дня». Это по-прежнему значимо, просто уже не так… интимно. Перестало быть чем-то сокровенным, тем, отчего должны бабочки в животе порхать, или как там еще это чувство описывают.       — Я тебя понимаю, — отозвался Теодор, не отрывая взгляда от силуэта Драко, маячившего в полумраке. Тот уже поднимался по ступеням к главному входу замка. Он нерешительно покосился на Гермиону, чьи распушенные волосы у подбородка посеребрились инеем, и осторожно спросил: — Значит, ты не испытываешь этих самых «бабочек» со мной?       Кажется, от нее не укрылось волнение, прозвучавшее в его голосе. Она остановилась и заглянула ему в глаза.       — Я лишь сказала, что не испытываю таких ощущений от признаний в любви, а ты уже напридумывал в своей голове невесть что, да?       Он силился скрыть смятение, но она, очевидно, поняла, что именно это он и подумал.       — Теодор Арчибальд Нотт, — серьезно произнесла Гермиона. Но, в отличие от строгого тона, ее глаза сочились таким теплом, что от него, казалось, мог бы растаять весь чертов снег вокруг. — Ты вызываешь во мне чувства намного большие, чем трепет крылышек бабочек и прочих романтизированных насекомых. Я не знаю, что это за чувство, потому что раньше ничего подобного я не испытывала. Пожалуйста, не выдумывай драконов там, где их нет. Думаешь, я бы целовала тебя прошлой ночью, если бы ты мне не нравился?              Тео не отрывал взгляда от ее глаз, пока мимо не прошествовал Блейз с самодовольной ухмылкой, которую Тео едва сдержался, чтобы не стереть с лица этого друга. Он бросил на него мимолетный, предостерегающий взгляд.       — Пожалуй, догоню Драко, — небрежно бросил он и ускорил шаг, направляясь к каменным ступеням, ведущим наверх.              — Я помню твои слова, что ты не хочешь школьного романа, — Гермиона вздохнула, и он проследил за облачком пара, вырвавшимся из ее уст на холодном воздухе. — Я тоже этого не хочу. Мне комфортно рядом с тобой, и у нас так много общего… кроме шахмат, конечно.              Теодор усмехнулся, вспоминая, как однажды уговорил ее на реванш в шахматах. Она согласилась и честно выиграла, но обиделась, решив, что он поддался. Помнил, как, скрестив руки на груди, она смотрела на него, полная недоверия к собственной победе. Но воспоминания развеялись под напором ее голоса, звучавшего не из прошлого, а из настоящего.       — …и, в общем, мне всё это очень нравится, и я не против повторить.       Щёки её пылали румянцем, а голос дрожал от волнения. Тео кивнул, чувствуя, как в груди разливается тепло, и произнес:              — Я подумаю на досуге, как вам с этим помочь, но сначала утолите мою жажду одним-единственным вопросом.              — Задавайте свой вопрос, мистер Нотт.       — Какой скрытый смысл ты нашла в четырех словах Дамблдора?       — Тебе действительно это интересно? — с недоверием переспросила Гермиона и, заметив, как он закатывает глаза, улыбнулась.              — Иначе бы я не спрашивал, мисс Грейнджер.              — После того, как я создала Г.А.В.Н.Э., — она взглянула на него, ожидая увидеть насмешку, ведь знала, как многие относятся к ее организации, и широко улыбнулась, заметив лишь неподдельный интерес в его взгляде. — Я направилась на кухню, к эльфам, которые не слишком-то обрадовались моему приходу. Там я встретила Добби, — ее глаза увлажнились при воспоминании о маленьком друге, и, смахнув подступившие слезы, она продолжила: — Так вот, я застала пьяную Винки, которую мистер Крауч уволил после инцидента на Чемпионате мира по квиддичу. Она была в стельку пьяна и безутешно рыдала, и в итоге Добби пришлось позвать Уловку и Олуха, чтобы они помогли уложить Винки спать. И тут фраза Дамблдора, которая крутилась у меня в голове, сама собой выплыла: я спросила у других эльфов, не трудятся ли здесь домовики с теми именами. И каково же было узнать, что они здесь тоже! Пузырь был очень недоволен моей организацией, даже назвал меня глупой девчонкой. На что Добби, который был намного младше старшего по кухне эльфа, защитил меня и похвалил мои навыки вязания, продемонстрировав на себе три шапки, которые я связала.              — Все равно не понимаю, зачем директор упомянул имена домовиков, — пробормотал Тео.       — Дамблдор таким образом выразил свою признательность за тот невероятный пир, который они сотворили. — Она поправила сползающую на глаза шапку. — Это очень мило с его стороны, наверняка им было приятно услышать слова благодарности от самого директора. Кстати, ты знал, что у эльфов нет четкой иерархии? Каждый выполняет свою работу, но именно эта четверка — старейшины среди домовых эльфов Хогвартса.       — Интересно, — задумчиво протянул Тео, — а они могли видеть самих основателей? — в его голосе сквозило мальчишеское любопытство, хотя он и понимал абсурдность вопроса.       Гермиона покачала головой.              — Эльфы так долго не живут, но, возможно, их предков пригласила сама Пенелопа Пуффендуй, обеспечив тем самым безопасность. — Гермиона покосилась на Теодора, заметив, как он поджал губы, понимая, о чем она подумала. — Я хотела расспросить Уловку, но она со мной не разговаривает…       — Трудно изменить чье-то мировоззрение, даже относительно их собственного существования, — Тео приобнял Гермиону, которая нахмурилась, соглашаясь с его словами. — Но это не означает, что это невозможно, так ведь?              Она повернулась к нему и, уставившись немигающим взглядом, кивнула, на что Тео поцеловал ее в щеку, отмечая, что та совсем холодная, и, ускорив шаг, сказал:              — Тебе нужен горячий чай.              — И пастуший пирог, — закончила за него Гермиона и, сделав движение палочкой, направила на парня поток воздуха со снежинками и рванула вперед, крича ему: — Кто последний добежит до дверей, тот лишается права выбирать, за чьим столом ужинать!              Ее волосы подхватил порыв ветра, перекладывая их с одного плеча на другое, и Тео, ускорившись, побежал за ней, уворачиваясь от снежных вихрей, что она пускала в попытке замедлить его приближение.