saint and sinner (Caleb)

How can we go back to being friends

When we just shared a bed?

How can you look at me and pretend

I'm someone you've never met?

      Звон колоколов, шепот молитв, запах свечей и чего-то сокровенного. Это стало таким привычным за почти год в монастыре. Если бы кто-то однажды сказал парню, что он будет уповать на волю Господа, искать утешения в этих стенах, просить всевышнего о спасении, он бы не поверил, пока не пришлось обратиться в место священное. Долгие дни и недели он мучался и сгорал, наблюдая за своей подругой детства. С каждым мгновением все сильнее хотел быть тем, кто обнимает, целует, слушает тихие просьбы. Но ее полное безразличие и отсутствие чего-либо, помимо дружеских чувств, спустили его с небес на землю быстро. Потому после выпуска из школы он и пришел сюда, когда его наваждение уехало в колледж.       Ханна была юной, красивой, веселой, любила яркие наряды, подвижные игры, много танцевала и чаще всего он был рядом. Сначала приглядывал за ней по просьбе родных, которые в нем видели более ответственного и умного парня, чем все остальные. В последствии он уже сам не мог объяснить даже себе, зачем продолжает следовать за копной светло-русых волос, за искрящимися голубыми глазами, за сморщенным в недовольстве носиком. А все потому что он снова не дает повеселиться, одергивает, уводит домой, отпугивая ухажеров. Это бесило, раздражало, они даже пару раз ругались из-за этого, но девушка продолжала мириться с парнем всякий раз, напоминая, что он ее лучший друг.       Да и знала она, что Калеб ей зла не желал, ведь именно он помогал добраться до дома, когда она перебрала с новыми вкусными коктейлями, держал пряди, пока она опустошала свой желудок от выпитого. Каждый, кого друг отгонял от нее, после оказывался полным негодяем, но девушка никогда вслух не говорила ему «спасибо». Вместо лишних слов, она первая приходила, принося с собой яблоки, которые из раза в раз они делили вместе, начиная разговор с чего-то, что связано с его увлечениями. Он мог часами рассказывать о самолетах в небе, о желании устремиться ввысь, о мечтах быть просто свободным. Она думала, что он станет летчиком, поддерживала это стремление, но все повернулось иначе.       Вся его подготовка к поступлению в училище оказалась в мусорном баке, когда однажды он в очередной раз встал на защиту ее легкомысленности и острого языка. Сломанная рука и больная голова оказались серьезной проблемой. Пропущенные тренировки, лихорадочные боли, неразрешенные обиды — они отдалились. Это было впервые. Они не общались больше двух недель, причем в этот раз избегал уже парень. Не хотел жалости, вины в глазах напротив, что его будут считать слабым и не оправдавшим ожидания очень многих. Ханне пришлось даже обманом пробираться в его комнату, потому что родители ее друга видели, как тому тяжело, верили, что именно эта девушка вытащит их сына из ямы.       Она и вытащила, привязала к себе еще сильнее, забралась слишком глубоко, особенно когда подарила на память кулон в виде самолетика, который всегда будет напоминать о ней и том, что Калеб уже никогда не сможет осуществить. Больно ли это было? Безумно. Но куда больнее ощущалась новость о ее поступлении. Отпускать не хотелось, но требовалось. Становиться взрослым было отвратительно, хотелось до одури орать во всю глотку, бить себя в грудь, чтобы переключить внимание на другое. Его сердце сжималось, тлело и осыпалось пеплом, зато она улыбалась. Парень тоже улыбался, скрывал за этим искусственным оскалом все, даже самого себя.       «Я так рад за тебя, Кроха. Ты большая молодец, я слышал, туда попасть очень трудно!» — это было все, что он мог тогда произнести, надеясь, что его надлом в голосе не будет слышен.       Ханна уехала, писала ему в соцсетях, постоянно делилась своей жизнью, но читать это было еще труднее, чем наблюдать вблизи, как она ускользает. Поэтому он отказался от всего. От обычной жизни, от телефона, от общения с другими, не найдя другого выхода, кроме как обратиться к священнику. В тот раз он впервые рассказал о своих чувствах, о том, что томилось внутри, опуская греховные помыслы. Ему предложили пристанище, тогда как в других местах все еще сожалели о его травме, предлагая только то немногое, на что он теперь годился. Отказ от мирского был прост, потому что из-за своей влюбленности он так и остался девственником, а его рукоблудие уже не играло особой роли.       В монастыре не было соблазнов, не было тех, кто цепляет взор, не было ее лика. Девушка была олицетворением всего темного, что сидело в глубине его души, а вычеркнув любое ее упоминание, Калеб смог полностью открыться Богу. Нежность к ее образу хранилась, но он был уверен, увидь он ее сейчас, уже не возникло бы дрожи, тянущей боли. Теперь она для него всего лишь одна из тех, кто мог бы прийти на службу, чтобы послушать проповедь. Его первая и последняя любовь часть прошлой его версии, а новая чиста и непорочна. На руку было даже то, что он не приветствовал алкоголь и курение. Идеальный кандидат на то, чтобы однажды стать священником.       Как же перевернулся его мир, стоило наступить июлю.       Жара, солнце, второй месяц лета. Ханна приехала на каникулы, с порога закричала родителям , как же счастлива снова оказаться здесь. Длинные волосы стали короче, превращаясь в стильную стрижку совсем по студенческой моде (говорить о том, что каждая вторая в далеком городке ходит так, совсем не обязательно). Глаза сияют ярче, а на шее появился маленький витиеватый рисунок черными красками — переплетающаяся в бесконечность лоза, но что она значила, девушка никому не говорила. Это было ее тайной, которую она предпочитала оберегать, потому что должно было в пестрящей фотографиями ленте хоть что-то остаться загадочным.       Дома пахло выпечкой, чем-то сладким, запеченным, кажется яблоками. Неужели к ее приезду приготовили любимую шарлотку? К такому лакомству не хватало только самого главного. Того, кто исчез так неожиданно, оставляя после себя пустоту и щемящую боль. Ее лучший друг не отвечал, не звонил, больше не комментировал посты и словно был стерт. Она крадется на кухню, за спиной увлеченной готовкой матери крадет кусочек яблока, смеется так живо, когда родительница все же замечает и замахивается полотенцем, чтобы напугать. Не ударит, конечно, но головой покачает и пожурит, чтобы напомнить, за что Ханна любит это место.       — Мам, а ты давно видела Калеба? — уже после обеда она все же задает мучающий ее вопрос, отодвигая тарелку и выдыхая.       Объедаться маминой стряпней было не обязательно, но упустить такую возможность было бы преступлением с ее стороны. А она не преступница.       — Так в монастыре, наверное, как и обычно.       Женщина не просит помыть посуду, сама собирает все со стола, видимо, решает дать в первый день немного расслабиться, но она то знает, что потом ее ждёт каждодневная рутина с уборкой и губкой в мыле.       — Как обычно? Он что, волонтером стал? Помогает кому-то? — смешок сам вырывается, когда Ханна склоняет голову, смотря за суетливостью матери.       — Он тебе не рассказывал? В послушники подался мальчик. Такой уж он хороший оказался, говорят, скоро обет принимать будет, хочет священником стать. — теплая улыбка трогает лицо женщины, что даже как-то немного восторженно рассказывает об этом. — Ты как уехала, он почти сразу в монастырь ушел, следует всем правилам, не гуляет, не пьет и с девушками не водится, не то что те дуралеи, что терлись вокруг тебя. Хорошо хоть, что Калеб за тобой следил.       Девушка так и застыла, а с каждым новым словом становилась все напряженнее, пока взглядом сканировала оставшиеся на столе после трапезы крошки.       — Вот, значит, как ты решил..       — Что? — мать не расслышала бормотание дочери за шумом воды.       — Ничего, мамочка, в какой говоришь он монастырь ушел?       Если бы он перестал с ней общаться, объяснив причину, Ханна бы поняла друга, поддержала бы и даже гордилась бы его силой воли. Но при всех обстоятельствах это было больше похоже на побег от чего-то. Вычеркнуть ее из жизни без весомых причин, оградиться, утопить в молчании — это было слишком для того, кого мнят чуть ли не божеством. Хороший мальчик, пример для подражания, умный, добрый и до ужаса правильный. Таким его видели все, кроме девушки, которая не собиралась оставлять все так, как есть. Выяснить, почему именно она не удостоилась нормального разговора, было делом принципа. И без своих ответов она его в покое не оставит.

***

      Найти его новое пристанище было не трудно, в их небольшом городке была только одна церковь, куда тот мог обратиться. Девушка совершенно не подумала о каких-то нормах и приличии, заходя внутрь в открытом коротком красном топе и светло-голубых джинсовых шортах. Ее волосы были растрепанны от спешки, прикрывая шею и прилипая отдельными волосками. На улице жарило полуденное солнце, но это не мешало прихожанам быть закутанными, как и подобает в этом месте. Без сомнений, она бы могла почувствовать стыд раньше, но не сейчас. В эту минуту ярость и обида раздирали на части, пока взгляд метался в поисках виновника.       Парня не было видно нигде поблизости, только пожилой священник смотрел на нее осуждающе, да пару старушек, что крестились, начиная шептаться от ее наряда. Старик точно должен знать, где его подопечный и он даст ответы на все вопросы, если не хочет слышать крики прямо здесь. Несколько уверенных шагов сокращают расстояние между Ханной и служителем церкви, все больше взоров обращается к ней, все громче звучат молитвы о порочном дитя. Наплевать на мнение других, пусть многие и знали ее с детства. Эта набожность не производит впечатления, когда исходит из тех, кого она сама лично не встречала никогда.       — Где ваш послушник? — деловито сложенные на груди руки, хмурость на лице и сжатые в полоску губы.       — Брат Калеб сейчас в молельне и пробудет там еще минут двадцать, тебе не стоит все это время разгуливать здесь в подобном виде, дитя мое. — он на удивление сдержан, спокоен, не выпускает агрессию наружу, хотя видно, что в глубине его зрачков плещется нечто темное.       — Я не могу столько ждать.       — Девушка!       Священник не прикасается, не имеет права, у него в ассортименте лишь слова, но они не доходят до взвинченной девушки. Посмотреть в фиалковые глаза куда важнее, чем соблюдать правила. Посмотреть в надежде, что хотя бы на миг там появится намек на вину и сожаление о том, как он поступил с ней. Она считала его лучшим другом, доверяла все, открылась, полностью убежденная в том, что тот не способен на предательство. Но Калеб предал, растоптал, уничтожил и прикрылся чем-то столь неприкосновенным, что, наверняка, был полон надежд о будущем прощении. Неприкосновенно оно только для тех, кто верит, а его подруга больше не верит ни во что, кроме того, что сама может рассмотреть и пощупать.       Она скорее наугад приходит к нужной комнате, чем хорошо понимает, куда ей идти. Распахнув дверь, Ханна видит стоящего на коленях парня. Его глаза прикрыты, руки сложены в молитвенном жесте, голова опущена, а губы неслышно шевелятся, когда он повторяет одни и те же слова. Подрясник на нем едва ли не сливается с полумраком вокруг, а свет из маленького окошка почти не попадает на его силуэт. Свечи дрожат от дуновения ветра проникающего сквозняка. Нехорошее закипает внутри, распространяется по венам, толкает подойти к бывшему другу, чтобы дать затрещину за то, что игнорирует ее присутствие.       Калеб ойкает, почесывает затылок, медленно поднимаясь глазами по загорелым ногам, сглатывает, оказываясь на уровне бедер, как и все его лицо сейчас, чтобы потом запрокинуть голову. Он в растерянности, страхе и будто «отвращении» почти отскакивает от девушки, поднимаясь неуклюже на ноги. То ли его одеяние мешает, то ли он просто был настолько застигнут врасплох. Проходит почти минута в тишине и молчании, только пламя на восковой ножке мягко трещит, отражаясь от стен. Он так сильно старался убежать, приложил столько усилий, терпения, чтобы в итоге она просто ворвалась в его жизнь и последнее пристанище для его заблудшей души.       — Ничего не хочешь мне сказать? — она недовольна, кривит губы, встряхивает небрежно волосами, откидывая их назад, открывая шею.       Он видит рисунок на нежной коже, глаза расширяются, сам себя не ведая от поднимающейся с глубины тоски по этой девушки, опускается к ключицам таким острым и идеальным, что впору провести по ним языком, собирая соль.       — Я рад тебя видеть, Ханна. У тебя каникулы? — хрипотца в голосе выдает его нервозность, но натянутая улыбка должна убедить в спокойствии.       — Это все, что ты думаешь, я хочу услышать? — делает шаг к парню, а он два назад, увеличивая расстояние. — Ты просто исчез, даже слова мне не написал, оставил разбираться одну со всем, отнял у меня друга.       — Вот он я, мы можем поговорить, я объясню всё, только давай выйдем на улицу, не стоит в божьем храме находиться в таком.. — он разводит руками, указывая на ее тело неопределенно.       Это только сильнее злит, хочется вцепиться в его идеально причесанные и уложенные волосы, взлохматить их, порвать белый воротничок, чтобы спустить обратно на свой уровень. Туда, где они вместе могли смеяться, болтать, пить холодный яблочный лимонад, бегать чумазыми от того, что она снова влипла в историю. Это был не ее Калеб, который всегда поддерживал во всем. Подобие некогда счастливого свободного человека. Подобие того, кто мечтал летать, показать ей небо, дотянуться вместе до пушистых облаков. Ее друг умер или прячется где-то внутри, все еще трепетно храня воспоминания об их прошлом?       — Даже знать не хочу, зачем ты все это сделал и почему я оказалась той, кто не заслужил прочесть все от тебя. Почему я оказалась той, что вынуждена бегать за парнем, который клялся не оставлять, всегда подставить свое плечо и утешить в трудную минуту? — кулачки сжимаются, но она быстро расслабляет кисти, разворачиваясь спиной к некогда другу. — Ты просто забыл обо мне, а теперь я больше не подхожу всеми любимому ангелу. Такая грешница, как я, должна попасть в ад за все то, что делала и делает до сих пор.       В коридоре, куда она вышла, пахнет сыростью и чем-то еще, что девушка не может распознать, а дышать рядом с Калебом слишком тяжело, будто весь воздух выкачивают из легких, оставляя только углекислый газ. Неожиданное прикосновение сухой ладони к запястью обжигает. Ханна замирает, разворачивается резко, смотрит на свою руку, которую послушник быстро отпускает, выглядя столь виноватым, как если бы он нарушил один из обетов в этот момент. Но это же всего лишь простое касание к той, что была его другом. Почему же ей кажется, что она для парня хуже дьявола?       — Прости меня. — почти шепчет, мимолетно касаясь распятия на груди, там, где раньше висел подаренный ей кулон. — Я действительно не должен был так поступать, но у меня были веские причины, которые я не могу раскрыть. Лучше я останусь в твоих глазах предателем, чем стану трусом.       — И ты думаешь, что мне станет от этого легче?       Он делает то, что обескураживает, вводит в ступор и легкое восхищение(?). Парень опускается на колени, что-то бормочет, а Ханна почему-то не может на это смотреть. Девушка пытается потянуть его вверх, заставить встать обратно на ноги, но он вдруг обхватывает ее за талию, прижимается лицом к ее животу, жарко выдыхая в обнаженную кожу. Она чувствует дрожь в его пальцах, опускает свои руки на его макушку, зарываясь в мягкие волосы, сама от чего-то дрожит и сжимается. Кончик его носа водит вдоль кромки шорт, пока парень впитывает вновь успевший забыться знакомый запах.       — Я прошу тебя простить меня, Кроха, я действительно сожалею о многом. — голос тихий, глубокий, тяжелый. — Даже за эту вольность прости, она больше не повторится, позволь мне только постоять так еще немного, чтобы попрощаться окончательно.       — По—попрощаться? — скорее писк, чем вопрос. — Что ты имеешь ввиду, Калеб? Что ты собрался сделать?       — Уже в конце этой недели мне дадут официальное дозволение принять последний обет, отречься от всех слабостей и отправиться в Рим на пять лет. Там я приму постриг и, когда вернусь, займу место Отца Георгия. Ты уже будешь далеко и жить своей жизнью. Это мой последний шанс закончить все правильно.       Ее словно холодной водой окатили, заморозив каждую клеточку тела. Ханна завертелась, выбираясь из ставшей удушающей хватки. Послушник лишь покорно ослабил ее, отпуская и смотря снизу вверх на свою главную погибель, отраву, цикуту. В его глазах бесконечный космос сокрытых чувств, среди которых предельная преданность своим собственным решениям. Почему он только такой упрямый? Раньше все было куда проще, когда он шел туда, где подруга, стоило лишь поманить. Ее бесит то, что он сам принимает решение или то, что в этом решении даже места для ее присутствия не остается?       В напряженном молчании она покидает его, решительно настроившись заставить того передумать. У нее осталось всего три дня, значит действовать нужно уже этим вечером, чтобы к воскресенью Калеб даже смотреть в сторону рясы, крестов и запретов не мог. За этот учебный год она опробовала много развлечений, включая главное — близость с противоположным полом. Нужно показать другу, что он теряет, как весело может быть, стоит только отпустить себя и начать наслаждаться. В этом ей помогут родители, которые точно не будут против пригласить к себе идеального парня. Она только немного наврет о том, что хочет побыть с другом детства наедине, чтобы те на один день оставили дом в ее распоряжении.       Да начнется веселье.

***

      К семи вечера дом уже был полностью готов, а бывшие школьные приятели сновали по комнатам. Под запретом был только второй этаж, где все было обустроено для того, чтобы напомнить парню, как нужно проживать свою молодость. Ее трогательная легенда для матери и пущенная напоказ слеза помогли убедить в необходимости этого уединения. Знала бы родительница, что с две дюжины парней и девушек заполонят их обитель, тут и там выпивая, да время от времени зажимаясь в укромных местах. Ее выбор для компании к святому был долгим, но по итогу кандидатка была идеальной. Маленькая, на вид скромная, но Ханне было известно, какой огонь таится у нее внутри. Именно это и было нужно, чтобы усыпить бдительность того, кто привык помогать. Невинные заигрывания быстро перейдут в нечто иное, особенно если учесть понимание того, что парень точно не позволял себе лишнего в монастыре.       В восемь заканчивалась вечерняя служба, где тот точно помогал, зная его натуру. А в восемь двадцать он уже стоял на пороге ее дома, непонимающе осматривая тот балаган, что она устроила. Девушка легким ветерком перемещалась по комнате, исчезая в кухне, чтобы после вернуться обратно с новыми напитками. Ее белое короткое платье на тонких бретельках едва ли скрывало то, от чего так бежал послушник. Завидев его, она расплывается в кошачьей довольной улыбке, скользя к нему, пробираясь между разгоряченных алкоголем и начавшимися танцами тел. Не похоже, что ей нужна была помощь, а женщина говорила, что ее дочь очень подавлена происходящим. Подавлена настолько, что решила напиться? Это же всегда было плохой и заранее проигрышной идеей.       — Вот и наш главный гость — Калеб, давайте все его поприветствуем, ведь он собирается отказаться от грешного мира во благо чистейшей души! — она приподнимает красный стаканчик, толпа вскрикивает и поддерживает этот язвительный тост. — С твоим днем, друг, сегодня все твои мечты осуществятся.       Она нарочно выделяет обращение к нему, потому что ни он, ни она не поступили по-дружески, обманув друг друга.       — Что здесь происходит, Кроха? Тебе не кажется, что все это, — он обводит руками обстановку. — Перебор.       — Все так, как и должно быть. — протягивает ему стакан, который принес ей незнакомый Калебу парень, приподнимает брови и ждёт, когда он возьмет напиток. — Пей до дна, милый, помни, что ты задолжал мне одно желание своим поступком. А я желаю, чтобы ты весь вечер провел так, как их проводит обычный студент.       — Я не буду это пить и тебе не советую. — пусть он и берет алкоголь, но не спешит пробовать, только хмуриться начинает, видя свою подругу такой.       — Твоё право, а я выпью.       Осушив свой стакан, Ханна оказывается увлечена в центр комнаты, где все тот же незнакомец дает ей следующий, обнимая и прижимая к себе. Они танцуют, игнорируя все вокруг, включая виновника этого безумия. Даже если сейчас парень не соглашается на ее условия, он согласится чуть позже, потому что на этот случай у нее тоже есть план.       Почти целый час Калебу приходится смотреть на то, как ее подругу откровенно лапают, утягивая в поцелуи снова и снова, пока не опухают губы. Неужели ей и правда нравится этот кретин, который даже не заботится о том, что его девушку видят такой? Разве не должно это быть чем-то сокровенным, не заслуживает ли она уважения и более благоприятных условий? Когда все могут пялиться и даже коснуться, всё выглядит неправильным. Ему всегда казалось, что она достойна куда большего, чем какой-то слюнтяй, что только и может похотливо тереться о свою спутницу.       За этой горечью, ревностью, злостью послушник скорее на автомате поднимает стакан и делает глоток, сразу же морщась. Ничего отвратительнее он еще не пил, но разуму и правда становится легче, будто он пустеет, оставляя после себя только ясность. Первый его алкоголь связан с ненавистью, чернотой и болью. Так ощущается Ханна в чужих руках. Он столько мечтал о ней в свое время, представлял, каково было бы целовать ее, а теперь вынужден наблюдать, как та снова достается кому-то другому. Нет, в этот раз он тоже не будет смотреть и прекратит этот фарс.       Двигаться так легко, будто притяжение разом прекратило свою работу, позволяя почувствовать, как же может быть просто ходить. В последний раз так легко ему было, когда он решил обратиться к Богу, чтобы он забрал его помешательство. Тогда он внемлил его молитвам, а сейчас возвращает обратно вдвойне. Даже сил особо прилагать не приходится, чтобы оттолкнуть парня от девушки. Она смеется, переходит к нему, прижимаясь и выглядя уже немного пьяной. Даже это не изменилось, потому что в прошлом она часто с ним обнималась, когда не страдала от избытка отравы в своей крови.       — Решил потанцевать с подругой? — перекрикивает музыку, кружит с ним, снова смеется.       — Ханна, давай ты просто попросишь всех уйти и я уложу тебя спать? — заставляет посмотреть на себя, пальцами удерживает за подбородок, фиксируя, но та просто жмурится довольно.       — Нееет, у меня для тебя сюрприз! — отстраняется, хватает за руку и тянет за собой, а от этого прикосновения все скручивается в тугой узел внизу живота, но он прогоняет непозволительные желания.       Одно простое прикосновение может разрушить все и даже больше. Месяцы в забвении, но их будто не было. В гостевой комнате пахнет мятой и лавандовым кондиционером. Девушка хихикает и заводит его в полумрак, прикрывая дверь. На кровати сидит незнакомка, накручивает прядь темных волос на пальчик, прикусив нижнюю губу, смотрит на Калеба вроде невинно, но от нее веет доступностью и порочностью. Даже подруга, когда прижималась к другому, не ощущалась такой дешевкой, как та, что опирается рукой позади себя, показательно кладя одну ногу на другую, чтобы мельком показать кружево между них.       — Это Сел, я хочу, чтобы ты познакомился с моей подругой, поговорил с ней, у нее такая печальная история, я уверена, как будущий служитель церкви ты точно сможешь ей помочь.       Легкий толчок в спину, а брюнетка уже поднимается, подходя к парню и улыбаясь. Она проводит пальчиком по его груди, беря крест в руку и вертя его, как безделушку. Послушник и заметить не успевает, как Ханна уходит, наблюдая за другой, как за главной опасностью в его жизни. Она его не возбуждала ни сколько, скорее вызывала тошноту и неприятную дрожь. Все в ней было не так, начиная с цвета волос и глаз, и заканчивая манерой поведения. Может быть, она была не так плоха, но ему было слишком трудно размышлять о подобном, когда та стала опускаться рукой к поясу его штанов…

***

      В это время его подруга печатала матери, едва попадая по кнопкам, что все у нее хорошо, и Калеб благополучно добрался до нее. Прислонившись к косяку двери своей спальни, она из-за музыки даже не слышит, как к ней подходит тот, с кем еще недавно она танцевала и самозабвенно целовалась. Он обнимает ее сзади, прижимает к себе, давая почувствовать то, как он успел возбудиться, убирает ее волосы с шеи, чтобы начать целовать. А ей больше не хочется. Этот парень надоел ей еще внизу, слишком уж много распускает руки, да и не так уж и хорошо целуется, чтобы продолжать что-то.       — Марк, отстань, иди вниз, второй этаж закрыт для вечеринки. — отмахивается от него, но тот вдруг более настойчиво жмется.       — Что это еще значит, детка? Решила просто соскочить? — его недовольный тон теряется между рассыпавшихся вновь волос. — Я не такой парень, которому можно сначала предложить, а потом отказать в самом сладком.       — Я сказала: нет.       Ханна дергается, а телефон из ее руки оказывается выхвачен и поставлен на блокировку.       — Ты что думаешь, поступила в колледж, свалила отсюда, набила тату, трахалась там направо и налево, а теперь можешь нос воротить? Не забылась ли ты часом? — толкает в комнату, делая шаг следом. — Ты не звезда здесь, все собрались ради тебя, но не чтобы почестями закидывать, скорее набухаться нахаляву.       — Верни телефон, придурок, а сам проваливай.       — Только, когда ты отсосешь.       Парень подходит ближе, заламывает ей руки одной своей, давит второй на плечи, вынуждая опуститься, делает больно.       — И побыстрее, я не очень люблю, когда слишком много ломаются.       Он уже расстегивает ширинку, отпустив ее руки, которыми она сразу начинает упираться в его бедра, но хватка на распущенных волосах оказывается болезненной, от нее слезы из глаз брызжут и зашипеть хочется, словно кошке.       — Все могло быть иначе, но ты предпочла нацепить корону, совсем позабыв, что ты не принцесса этого Счастьевилля. За все нужно платить.       Его член уже выпирает в боксерах, которые Марк спускает, показывая еще немного вялую плоть, а Ханна плотно сжимает губы, пытаясь отвернуться. Ей больно, унизительно и она ничего не может сделать, понимая, что парень куда сильнее ее. Кажется, будто уже нет спасения, надежды, шанса избежать этого принуждения, когда ее сильнее дергают за волосы. Только это уже инициатива не ее насильника, а того, кто развернул того резко лицом в другую сторону, чтобы кулаком встретиться с его глазом. Защитник потряхивает рукой, потому что это было уже забытое чувство, когда приходится драться за эту девушку. Но столько опьяняющей радости он еще не чувствовал с момента, как в последний раз тренировался, выколачивая из груши всю пыль.       — Ты че, придурок совсем? — пострадавший отползает от обоих, наспех застегивая штаны. — Знал я, что вы оба больные, но чтобы настолько.. Что, твой цепной пес снова подсматривает за тобой и колотит всех, кто ему неугоден?       Калеб делает шаг к парню, но тот поспешно поднимается и сбегает, как трус. Он не говорит ничего, только помогает подняться, осматривая покрасневшие запястья. Даже сейчас он остается другом и защитником, пусть и должен был в этот момент уже заниматься сексом с другой девушкой, она не сомневалась, что у брюнетки все получится. Но происходящее говорит само за себя, он не поддался искушению и более того, спас ее от унижения перед самой собой прежде всего. То ли в спешке, когда сбегал от партнерши, то ли когда ударил Марка, его белый воротничок съехал, выбиваясь и открывая шею. Знакомый блеск цепочки привлекает внимание, а слова сбежавшего забываются настолько быстро, будто их и не было.       Она тянется, окончательно убирая колоратку, вытягивая металл наружу и грея ладошкой маленький самолетик. Значит ли это, что в коридоре монастыря, когда коснулся груди, парень на самом деле не за распятие мысленно цеплялся, а за то единственное, что у него осталось от Ханны? Ее голубые глаза поднимаются к его фиалковым, что даже не смотрят на нее, опущены виновато, будто избегают контакта. Но за что он испытывает вину? За то, что не смог отпустить, пусть и молчал месяцами? За то, что скорее всего ему запретили носить любые украшения, кроме креста, но он ослушался? Но разве может кто-то винить другого за чувства?       — Калеб.. — ее голос, пальцы, взгляды — все запускает в нем сотни механизмов, что составляют единую систему. Систему, в которой есть его любовь к подруге. — Но почему ты..       — Ты не поймешь, даже если я скажу тебе, Кроха. — оттенки боли, безнадеги, глубокой раны во всем его теле. — Просто забудь.       Да и нужны ли ей объяснения сейчас? Скорее нет, чем да, потому она и прижимается щекой к его груди, руками обхватывая, насколько это возможно. Она и забыла, каким большим по сравнению с ней был ее друг, почему когда-то его опасались, стоило ему оказаться поблизости, как все сразу начинали заискивать перед девушкой. Похоже, он был тем, благодаря кому в старших классах с ней не происходили неприятности. Вряд ли только один парень считал ее зазнавшейся, а теперь говорил об этом прямо. Но девушка так быстро привыкла к хорошему, к постоянному присутствию, к защите Калеба. И совсем не привыкла к тому, что его ладони теперь дрожат, когда ложатся на ее плечи и медленно опускаются ниже, чтобы согревать лопатки.       Спектакль с показом того, от чего друг отказывается, больше не кажется необходимым. Стоит принять его решение, согласиться с тем, чего хочет он. К тому же нужно привести дом в порядок, чтобы по возвращению родителей у тех не возникло вопросов, почему повсюду такой беспорядок. И послушник помогает ей, даже выгоняет за нее недовольных приятелей, что закатывают глаза, бурча о испорченном вечере. Ханна не видит в этом ничего страшного, они все еще могут продолжить свое веселье где-нибудь еще. А ей нужно постараться воспользоваться каждой последней минутой с парнем, который уже скоро станет настолько далеким для нее, что и подумать больно.       Их дружба была для нее чем-то дорогим, важным, островком спокойствия, куда всегда можно было прийти. Хотелось верить, что для Калеба это было также, но его закрытость и нежелание рассказать обо всем сразу — говорили об обратном. Что она сделала не так, раз ее друг решил, что будет лучше уйти в молчании и неизвестности? Она была ему дорога, это ощущалось во всем, что он делает и говорит, но почему этого было недостаточно, чтобы остаться открытым для подруги детства? Если бы был кто-то ближе и нужнее, он был бы сейчас рядом с этим кем-то. Но он здесь, прямо перед ней, собирает стаканчики, поправляет подушки на диване, подбирает пачки от недоеденных снеков.       Все еще забавно хмурится, когда ему что-то не нравится, когда недоволен чьим-то неуважением к собственности другого человека. Все такой же правильный, упрямый и прямолинейный. Прямолинейный во всем, кроме того, что касается его отстраненности на несколько месяцев. Что мешает просто рассказать все? Она не знает, но решает не давить, это должно быть только его решением и выбором. Если он захочет поведать о чем-то, что тревожит, Ханна будет прямо здесь для того, чтобы выслушать. А пока она смеется, когда парень случайно окунает пальцы в недопитое пиво, морщится и трясет рукой с отвращением. Он качает головой, но сам начинает улыбаться, усмехаясь тихо. Растяпа, но почему-то подруга никогда не считала его таким.       Когда гостиная становится больше похожа на то, что было до всего этого бедлама, они оба сидят на диване рядом, устало откинувшись на спинку. Ему, наверняка, очень жарко во всей этой церковной одежде, но он не снимает ее, пропитывая запахом ладана и девушку, что обмахивается руками. Пульт от кондиционера берется на ощупь и через несколько мгновений до них начинает доходить легкий искусственный ветерок. Она кладет голову на его плечо, прикрывая глаза и опуская свою ладошку на его руку. Ему нужно бы одернуть свою, но он просто тоже закрывает глаза, переворачивая кисть, чтобы сплести свои пальцы с ее. Тепло и ниточка пульса щекочут на периферии между запястьем и ладонью, а невольная улыбка растягивает пересохшие губы.       — Просто посидим так немного и потом сможешь вернуться к себе. Я только хочу еще чуть-чуть насладиться этим. — она тихо говорит, едва шевеля губами от сонливости. — Тобой.       Она даже не представляет, что эти слова без умысла делают с его сердцем, что преданно рвется к ней одной. Даже вынужденный поцелуй с брюнеткой, которую она ему подсунула, а сама сбежала, не принес и мало мальски чего-то похожего, чего-то яркого. Все было бесцветным, когда Ханны нет рядом. Все было пустым, когда она была с другими вдали от парня. Даже Господь не мог спасти его, стоило мыслям вернуться к ее голубым глазам и понять, что все тщетно. Но попробовать нужно было, потому что она имела право жить так, как хочется ей, а он собирался дать ей это, даже если самому придется навсегда отречься от всего мирского.

***

      Сквозь тюль и занавески проникали первые лучи солнца, первые светлые оттенки дня. Калеб едва может открыть глаза, морщась и поднимая руки вверх, чтобы потянуться. В этот момент он понимает, что на его грудь давит чужой вес, а тонкие ручки обвивают его торс. Он опускает взгляд, чтобы понять, что девушка похоже замерзла во сне и прижималась к нему, найдя укрытие в его объятиях. Каким неведомым чудом ей удалось проскользнуть под его рукой, да еще и почти закинуть свою ногу на его бедро, оставалось загадкой для послушника. А вот наличие утренней проблемы, которая не мучала его уже давно, было плохой частью начала дня.       Теперь ему нужно осторожно освободиться от ее хватки, чтобы не разбудить, иначе по пробуждению парню будет неловко объяснять, что это совсем не то, что она думает. Да о чем вообще можно подумать, когда ты просыпаешься, а рядом с тобой лучший друг в рясе и с выпирающим бугром в штанах? Точно не о том, что у него не было о тебе никаких неприличных мыслей. Да и как можно врать о том, что с появлением девушки он снова и снова возвращался к чему-то греховному и грязному? Ее запах, мягкость тела, близость, доверчивость — все это возбуждало внутри столько эмоций и чувств, запускало химические процессы, доводило до таких реакций.       Калеб вздыхает тяжело и протягивает руку к ее колену, намереваясь убрать ногу девушки с себя, но даже не успевает прикоснуться, когда она вдруг шевелится и задевает его возбуждение через ткань, надавливая. Сдержать стон удается, а вот резкий выдох нет. Приходится одной рукой вцепиться в обивку спинки дивана, чтобы хотя бы так выплеснуть то, что переполняет. Ханна не пытается его специально провоцировать, делать что-то намеренно, но кажется, будто она искушает его, проверяя на прочность. Он находится перед выбором: разбудить и испытать дикое смущение или продолжать сидеть истуканом, пока подруга сама не проснется, отпуская его.       Оба варианта кажутся неподходящими, но выбрать нужно. Вдруг она подумает, что он просто больной извращенец, который возбуждается от вида спящей девушки, но ведь это не так. Послушнику совершенно не важно, спит она или нет, чтобы его желание горело внутри. Рука сама тянется к подушке рядом, чтобы после накрыть свой позор ей. Так она не заметит то, что не следует видеть друзьям. Тем более его подруга куда более осведомленнее в этих вопросах, раз так открыто целуется с парнями, позволяя не только невинные касания. Больно понимать, что она уже испробовала нечто подобное с другими, но ведь он и вовсе решил не пробовать это никогда.       — Кроха, проснись, уже утро. — тихий зов, чтобы не напугать, а скорее мягко вытянуть из сна. — Во сколько вернутся твои родители? Мне нужно уйти до этого, но ты так крепко меня держишь..       — Помолчи, я хочу полежать еще немного. — недовольное бурчание и попытка спрятать лицо у него на груди.       — Но ты лежишь почти что на мне..       — Ты преувеличиваешь.       Ее едва слышно, потому что ткань заглушает возмущение. Калеб вздыхает и проводит рукой по светлым волосам, после чего она все же поднимает голову, сонно смотря на него. Ханна оценивает ситуацию чуть дольше, чем парень, но все же ее внимание постепенно приходит к тому, что ее нога лежит на его бедре, а сверху почему-то прижата подушка совсем рядом с ее коленом. Девушке не требуется объяснений, но становится лестно от догадки, что приятно кольнула разум. Прошлым вечером у ее друга был шанс переспать с симпатичной девушкой, но он прибежал спасать ее, причем по нему нельзя было сказать, что он был в возбужденном состоянии. А сейчас кончики его ушей горят, глаза смотрят куда-то в сторону от ее лица, а сам он напряжен настолько, что кажется он вот-вот лопнет, как натянутая струна.       — Калеб? — девушка зовет его, поднимая руку и касаясь его щеки. — Есть какая-то проблема?       Ему кажется, что она издевается над ним, задавая такой вопрос. Конечно, у него есть проблема, ведь рядом с ним красивая девушка в коротком белом платье, прижимается к нему, не пытается отодвинуться даже поняв причину его нервозности. Он не животное, чтобы просто поддаваться инстинктам, но против реакции организма бессилен.       — Просто тебе нужно убрать свою ногу и дать мне немного пространства.       — А может, тебе нужно что-то другое?       Ладошка накрывает его руку на подушке, и она может почувствовать, как послушник вздрогнул от чего-то столь невинного. Ханна даже сама не может понять, чем она руководствуется, когда приподнимается немного, касаясь его шеи губами. Калеб ведь всегда был для нее другом, который видел ее в разных ситуациях, выслушивал ее истерики о других парнях, вытирал ее слезы. Он был тем, кто вхож туда, куда остальным путь закрыт. А кем была для него она всё это время? Неужели уйти в монахи было лучшим решением, чем сказать пару слов?       — Пожалуйста.. — шепот разрывает тишину и тяжелое дыхание.       — «Пожалуйста, не нужно» или «пожалуйста, не останавливайся»? — Ханна хочет услышать, что именно требуется другу, но даже не получив ответ, убирает подушку с паха почти не сопротивляющегося парня.       Глаза не могут не опуститься, чтобы оценить ситуацию, а когда делают это, она и сама готова застонать от предвкушения.       — Зачем же скрывать от меня такое? — сжимает через штаны твердый член, проводя по стволу вверх и вниз. — Мы же друзья и я могу позаботиться о тебе, если этого требуют обстоятельства.       — Стой.. — он хватает ее за запястье, но недостаточно сильно, чтобы это было похоже на то, что парень действительно хотел бы, чтобы она остановилась.       — Я помогу тебе, покажу, как надо.       Ханна залезает к нему на колени, направляет его руки, кладя на свои бедра, а сама наклоняется к его лицу, чтобы поцеловать. Послушник замирает, потому что вот она, та, что сводила с ума, которую он хотел, но правильно ли это всё? Она сказала, что они друзья, что даже сейчас он для нее где-то в зоне, откуда не выбираются, не становятся близкими, не переходят в парни, это больно. Невыносимо, что даже если они перейдут черту, он так и останется добрым приятелем, которого она будет звать на день рождения, знакомить со своими парнями, один из которых по итогу превратится в жениха, а в последствии мужа. Она пьянит, манит, притягивает, но Калеб так не хочет.       Может быть это отчаяние и толкает его сжать нежную кожу пальцами и начать отвечать на поцелуи. Сначала это неумело, немного неловко, они сталкиваются зубами больно, но чем дольше пара целуется, тем больше парень понимает, как надо. Уже сам проводит языком по тонкой коже, оттягивает нижнюю губу девушки, сладко посасывая, одну руку поднимает, зарываясь в ее волосах и сжимая их. Требуется минут пятнадцать, чтобы в поцелуях вела уже не она, а он, переходя влажными касаниями ниже, пока не останавливается прямо возле рисунка, под которым бьется жилка. Сначала пробует на вкус ее, чтобы потом царапнуть резцами и втянуть, оставляя алеющий след. Целовать ее так даже лучше, чем он представлял себе все это время.       — Калеб.. — она ерзает на его коленях, потому что его неопытность заводит Ханну. — Ты такой способный..стоило поцеловать тебя еще тогда на выпускном..или после одной из тренировок, когда ты возвращался такой воодушевленный полетами, твои глаза горели, а мне приходилось напоминать себе, что мы просто хорошие друзья..       Как бы он ни был сосредоточен на новых ощущениях, ее слова разбирает достаточно хорошо, чтобы остановиться и отстраниться. Ее голубые глаза заволокло дымкой легкого желания, тогда как его фиалковые уже потемнели на пару тонов. Девушка будто в лихорадке снова тянется к нему, хочет еще ласк, вжимается в его возбуждение, вырывая из него несдержанный стон и чувствуя горячую плоть через штаны и свое белье. Конечно же, она всегда видела привлекательность Калеба, как можно было не заметить рядом с собой кого-то, кто выглядел практически как греческий Бог сошедший с Олимпа? Но она была уверена, что вся его забота скорее от братской любви, чем от заинтересованности в ней. Сколько раз она слышала наставления своих родителей, которые думали, что тайно просят его следить за ней.       Сейчас она взрослая и больше друг за ней не ходит, не остается незримой тенью, пока ее взбалмошная натура ищет приключения. Всего лишь нужно было разлучить ее с ним, полностью лишить общения, чтобы по возвращению на каникулы девушка осознала, какой ошибкой было впускать в свою жизнь кого-то другого. Все те парни даже старались моментами, потому одному из них все же удалось попасть в ее постель. Но после того, как все закончилось, Ханна только сильнее убедилась в том, что ни в одном из них нет того, что ей нужно. А нужен был ей друг детства. Всегда такой собранный, внимательный, умный, пример для подражания. Он бы никогда не поцеловал ее первый, не положил руки ниже талии, не потребовал бы сделать то, что она не хотела бы.       — Ханна, — он почти скулит ее имя, когда она трется о него, стимулируя себя, пытаясь клитором каждый раз мазнуть по его твердости. — Ханна, подожди, пожалуйста..       Разговоры не нужны. Она целует его хаотично, то попадая в губы, то проскальзывая лишь по уголку, чтобы потом окропить его подбородок целой серией. Девушка не хочет останавливаться, влажная ткань липнет к вульве, пачкает его брюки, а пальчики расстегивают верхнюю часть подрясника. Стоит подушечкам наткнуться на теплый металл распятия, она останавливается, стягивая его с шеи Калеба и отбрасывая на другую половину дивана. Оно не должно жечь его, когда грех будет особенно близко, и именно оно не должно встать между ней и парнем. Потому что она хочет прикоснуться к его твердой груди, почувствовать накачанные твердые мышцы, чтобы потом губами пометить и эту территорию, чувствуя, как под ними безудержно бьется сердце в грудной клетке.       Сколько раз ей приходилось отворачиваться, когда друг после баскетбольной тренировки снимал майку, будто в этом нет ничего особенного. Даже не видел, как другие девушки жадно смотрели на него, но только Ханна могла с гордостью поднять подбородок, показывая, чей он. Нужно ли говорить о том, что несколько особо назойливых пришлось грубо отвадить, соврав, что у того уже есть девушка? Она знала, что у него никого нет, но если бы узнал кто-то другой, потеряла бы даже друга. Друга, чей член сейчас немного подергивается в оковах одежды, пока его наваждение все быстрее двигает бедрами. Вверх и вниз, вперед и назад, вжаться и чуть отстраниться, сменяя одно другим. Как могло бы быть хорошо, окажись он внутри нее, тогда не только стоны ласкали бы слух, но и влажные звуки соприкосновения двух тел.       Это было похоже на танец с дьяволом, с каждым движением которого парень проваливается в некую бездну, пока пульс уже стучит даже в его ушах. Он ведь толком не прикасается ни к ней, ни к себе, но чувствует, что эти фрикции не сравнятся с тем, как когда-то он сам себя сжимал рукой, представляя, что подруга когда-нибудь ответит на его чувства и захочет сблизиться. За один день он смог попробовать больше, чем до этого за половину своей жизни. Калеб уже не помнил, как было до нее, до этого момента. Ему стыдно, но он готов кончить прямо в штаны, и именно об этом он хотел сказать в эти несколько раз, когда просил остановиться. А теперь уже слишком поздно, потому что эта французская пытка доводит его до края, возле которого он успевает только прижать ее руками к себе сильнее, вскидывая бедра навстречу. В это время липкое семя заполняет его трусы, неприятно стекает по стволу, опустошая его.       Когда понимание приходит, а стыд постепенно просачивается в его голову, что склонилась к ее ключицам, упираясь, парень сглатывает и медленно поднимает взор. Его щеки, нос, уши, все красное, а на этом красном веснушки словно еще сильнее выделяются. Он выглядит растерянным и виноватым, но Ханна не считает, что он что-то сделал не так, девушка сама добивалась его разрядки, продолжая ласки и прижимаясь. Конечно же, ей хотелось большего, только на это никак не влияло то, что парень кончил так рано и неожиданно. Напротив, ей было даже немного лестно, что удалось довести его до подобного. Он точно не привык быть так близко к кому бы то ни было, об этом кричало все.       — Прости..я не.. — он бормочет извинения, в страхе стискивая ткань ее платья на талии. — Просто раньше..       — Тише, Калеб, тебе не обязательно ничего говорить. — пальчиком прижимается к его губам, наклоняясь ближе к лицу. — Ты хочешь продолжить?       Его неуверенного кивка, щенячьего взгляда и рваного выдоха достаточно, чтобы девушка улыбнулась и потянулась к его устам, с удовольствием выгибаясь, когда посмелевший друг опустил ладони на ее бедра. Ей доставляло удовольствие то, как с каждым поцелуем, касанием, мгновением, он все меньше походит на печального послушника, которого она увидела вчера. И пускай Калеб уже зашел куда дальше, чем мог бы в иной ситуации, желание подталкивало взять правую руку парня и положить ее на низ живота Ханны. Она скользит его пальцами вниз, пока не останавливается на жаре между ее ног. От влаги на своих подушечках, что пропитала нижнее белье, он стонет в их поцелуй так, что это звучит скорее как мольба сохранить его рассудок или хотя бы его части.       — Не стесняйся. Ты можешь касаться, можешь сжимать, можешь.. — шепот на ухо парня прерывается его нажатием указательного и среднего на чувствительные складки, и это не оставляет шанса сдержать выдох и ответный стон.       Он пахнет чем-то святым и чистым, хочется укусить, оставить след на идеальной коже шеи, расцарапать спину в истоме, чтобы саднило долго, напоминая о девушке. Потому что она запомнит все, вырежет это в себе, запрячет поглубже, как он прятал свои желания и чувства. Теперь Ханна уверенна, что он ее хотел и раньше, но сдерживался, вот только для чего? Не видел краткие взгляды? Не понимал намеков, когда она практически специально надевала юбку покороче и спрашивала его, как она выглядит? Не чувствовал, как трепещет ее сердце, когда его забота граничила с обычной дружбой, а костяшки на руках окрашивались в красный ради нее? Казалось, что отведенные глаза и неряшливый кивок с его стороны были, как удары ножом в грудь. А бесконечное ощущение, что девушка для него скорее близкая подруга, нежели та, что могла стать кем-то большим, преследовало даже после отъезда в колледж.       Они даже не слышат, когда на подъездную дорожку с шуршанием шин заезжает машина. Только открывающиеся ворота гаража и пикание заднего хода не получается также проигнорировать. Девушка отстраняется столь быстро, что Калеб даже и сам понять ничего не успевает, только крутит головой поначалу, да спешит застегнуть свою одежду. Он взъерошен, красный, в штанах явное возбуждение, что вновь охватило молодое тело, да и подруга не лучше. Она расправляет свое платье, помогает ему с воротничком и успевает вовремя присесть на диван рядом, когда родители, проходя мимо гостиной, останавливаются, недоуменно смотря на парочку. Отец помятый и сонный, мать же более бодрая, и почему-то начинает улыбаться через несколько секунд.       — Дети, вы что, уже так рано встали? Или не ложились еще?       Под зевок мужчины, женщина убирает в сумку ключи, не прекращая бросать взгляды на друзей.       — У Драксонов что-то там случилось с племянницей, и мы вернулись пораньше. — пара шагов и поцелуй в макушку дочери. — Надеюсь, не помешали ничему?       Ханна взглядом просит мать остановиться, на что получает смешок и заправленную за ухо прядь волос. Видимо, она как раз видела, что дети чувствуют к друг другу, но предпочитала не лезть и позволить им наслаждаться своими ошибками юности.       — Что ты такое говоришь, мам? — она почти цедит сквозь зубы, поддерживая натянутую улыбку. — Калеб просто теперь рано встает, мы как раз собирались завтракать.       — Вообще-то, мне нужно идти. — голос парня вдруг звучит как-то странно, а неловкость становится все более неприятной.       Мать Ханны смотрит на него удивленно, как и сама девушка, что резко повернула к нему голову.       — Меня, наверняка, уже потеряли в монастыре. Я итак задержался.       — Хотя бы чашку кофе, милый, не гостеприимно вот так отпускать тебя.       — Я не пью кофе, извините. — он пожимает плечами так легко, будто это действительно для него идеальная лазейка, чтобы поскорее уйти. — До встречи, Ханна.       Отец девушки все это время полудремал, стоя у косяка двери. Ночная дорога вымотала его и он хотел только оказаться в своей постели и отдохнуть наконец. До странностей ему нет дела, а удивляться сейчас чему-либо он и не смог бы.       Ханна даже не успевает понять, когда остается в комнате одна, потому что все ушли, кто отдыхать, а кто молиться, судя по всему. Она выдыхает тяжело и откидывает голову на спинку дивана, стукнув кулачками по обивке. Почему родители не могли вернуться попозже, когда они с Калебом дошли бы до главного? Что теперь в голове этого парня и как в этой ситуации поговорить с ним о произошедшем? Тот, скорее всего, будет избегать ее, прячась в святых стенах, да готовиться к отъезду в Рим. Но она не может его так отпустить, особенно после всего. Не хочет его отпускать. Это был идеальный шанс сделать так, чтобы он передумал. И нет, она не собиралась сексом привязывать того к себе, но должна была попробовать выяснить, что между ними и от чего она отказывалась все это время.       Пальцы как-то сами нащупывают охладевший металл, цепляют за веревочку и приподнимают, чтобы рассмотреть. Это его распятие, которое он в спешке забыл. А что, если его будут ругать? Что, если оно для него также важно, как самолетик на его груди? Нужно привести себя в порядок, умыться и пойти в церковь, чтобы отдать чужую вещь. По какой-то причине ей было очень плохо даже смотреть на него, как и вспоминать всю религиозную символику. Может быть, потому что это отнимает у нее кого-то дорогого? Важного. Она точно никогда не была из тех, кто насмехается над верой или открыто говорит, что она сама ни во что не верит. Каждому нужна какая-то движимая сила, благодаря которой он живет, действует, выбирает что-либо. Но почему именно он? Почему именно ее друг стал тем, кто готов положить свою жизнь на алтарь служения Господу?

***

      Уже через пару часов она, с целомудренно заплетенной косой, потому что помнит косые взгляды, и даже в достаточно закрытом платье до пола, стоит перед массивными дверьми. Ладно, закрыты были только ноги, но у нее нет такой одежды, в которой в жару было бы комфортно находиться на улице. Повезло, что она откопала этот наряд нежно-розового цвета. Затянула немного лямки на плечах потуже и уже не похоже, что она главная развратница местных послушников. Хотя, по ее красным щекам, сбитому дыханию и сердцебиению, которое будто бы за километр слышно, все итак понятно, не с Богом говорить она сюда пришла. Чем ближе она становилась к парню, тем жарче ей было, словно внутри нее кто-то разжег такой огонь, что не потушить ничем.       Внутри тихо, спокойно, никого из прихожан еще нет, хотя обычно многие приходят сюда, не зависимо от времени. Возможно, дело в том, что до официального открытия монастыря еще почти тридцать минут, но разве приходящие сюда настолько любят соблюдать правила? Это тоже им внушают или они сами хотят быть безукоризненными и идеальными?       Деревянные скамьи теплого орехового оттенка, навевают какие-то приятные воспоминания, смешиваясь с запахом свечей, ладана и вербы. Калеб тоже пах чем-то подобным, но с его личным запахом, что дополнял букет. Ей вообще всегда нравилось, как пахнет от парня, она незаметно вдыхала поглубже, когда тот обнимал ее, стоял совсем рядом или лежал на кровати своей комнаты, куда она часто бесцеремонно врывалась, запрыгивая на пружинный матрас. Он никогда не ругал, не выгонял, кажется, всегда ждал ее. Заранее предугадывал, что именно сегодня той будет не сидеться на месте и девушка снова перевернет его мир с ног на голову очередным приключением или проблемой. Он строил вокруг нее все, но Ханна не замечала.       — Спасибо вам, Святой Отец. — тихий голос почему-то пугает, и девушка спешит спрятаться за шторкой исповедальни, решив подслушать чужой разговор.       — Это тебе спасибо, Калеб, ты был очень прилежным, умным и внимательным послушником. Твое добро вернется тебе сполна. Нам будет тебя не хватать, но мы понимаем, что это неизбежно, и с каждым из вас мы однажды расстанемся. — теплый, но скрипучий голос мужчины отвечает ему с грустью, но даже в ней есть сокрытая радость.       — Могу я помолиться еще раз, прежде чем начну собирать свои вещи?       — Не стоит даже спрашивать, этот дом примет каждого, а он всегда выслушает и поможет.       Почему-то Ханна уверена, что старик сейчас показал пальцем неопределенно вверх, или указал взглядом, такие люди всегда подобными жестами намекают на присутствие всевышнего. Она ведь даже не сразу понимает, что они говорят о том, что парень покидает их монастырь. Но его отъезд должен был состояться позже, почему сейчас? Неужели, он снова хочет закрыться от нее и оградиться тысячами километров, чтобы больше не искушало ничего? Крест вжимается в ладонь, а теперь становится так холодно, что не хватило бы и трех одеял, чтобы согреть девушку. Больно, обидно, пусто. Ей всего на пару мгновений показалось, что она может что-то изменить, но возвращаться в реальность куда неприятнее, чем она могла подумать.       Злость охватывает ее на доли секунды, но этого достаточно, чтобы выйти из своего укрытия. Парень один, стоит на коленях перед алтарем, похожую картину она уже видела, и тогда тот был очень удивлен ее присутствию. Что же будет сейчас, когда он поймет, что она все слышала? Она практически долетает до него, толкая его в спину со всей силы, что была в ее маленьких ладошках. Он почти не сдвигается с места, но оборачивается. Смотрит удивленно на ту, в чьих глазах блестят слезы, но она не позволяет им выйти наружу, сдерживает, морщится и кусает дрожащую нижнюю губу, отвлекая себя. Бросает ему крест, который парень ловко удерживает, поймав, но глаз фиалковых с нее не сводит.       — Ты просто придурок. — снова толкает, не сдерживаясь. — Я думала, что имею для тебя хоть какое-то значение, но ты решил сбежать раньше времени, стоило только произойти чему-то, что ты не планировал. Не надоело быть правильным?       — Ты о чем, Кроха? — шея затекает, смотреть снизу вверх так долго, и он поднимается на ноги, возвышаясь над девушкой темной фигурой.       — Я все слышала. — одна слеза все же катится по ее щеке, но она игнорирует соль. — Вещи собирать потом будешь? Помочь тебе? Ускорить твой побег?       Калеб тянется к ней, но девушка делает шаг назад, сохраняя дистанцию. Если он снова подойдет ближе или вдруг коснется, она уже не сможет строить из себя обиженную ситуацией девушку. Просто повиснет на нем и будет умолять остаться с ней еще ненадолго. Потому что она скучала по нему. Скучала по другу, по улыбкам, по смеху, по его прозвищу, которым называть ее мог только он. Скучала по фиолетовому закату глаз, по веснушкам и мозолистым пальцам, которые всегда так осторожно касались. Скучала, но молчала, хранила, таила, думала, что это никому не нужно и оказалась права. Настолько права, что друг готов был вновь исчезнуть без последнего слова, но ей есть, что ему сказать, даже если он не готов слушать.       По лицу его видно, как неприятно тому, что она отталкивает. Но ведь он сам не подумал о ней и ее чувствах, почему же она должна думать?       — Я слишком ничтожна для твоей святой души, чтобы иметь возможность все знать сразу и от тебя? Почему ты просто..       Он ее затыкает, не дает договорить, отнимает остатки воздуха, но и сам задыхается, целуя девушку. Задыхается от того, насколько теперь все кажется правильным, как идеально она цепляется за его подрясник, как в отместку кусает его, но сразу же проводит языком по ранке, извиняясь. Они практически на ощупь доходят до пустующей сейчас комнаты для послушника. Дверь никак не запирается, потому что в этом месте все открыты друг другу, но это не имеет значения сейчас. Не имеет значения, потому что Ханна садится на простой стол возле не заправленной постели, притягивает к себе Калеба и целует, с удовольствием отмечая, что и он стал целоваться иначе. Смелее, горячее, больше забирает, чем просит, но не до конца перешел эту грань.       Только руки его двигаются крышесносяще, когда подол ее платья задирается, а прохладный воздух монастыря пускает мурашки на бедрах. Большими пальцами он проводит вблизи кромки белья, срывает у девушки резкий выдох через нос, цепляется за резинку, чтобы медленно потянуть. Его губы снова на ее шее, зубы покусывают приятно, язык оставляет влажный след. Такой друг возбуждает ее еще больше, когда он сам выбирает ласки, не просит подсказок, но за ее реакцией совершенно точно наблюдает, чтобы знать. Знать, от чего она выгибается, стонет так ласково, зарывается руками в его волосы. Он много раз представлял это, думал, как бы все было, но уж точно не ожидал, что пожелает доказать девушке, как она не права на его счет, в монастыре.       Встать на колени перед ней — правильно. Наблюдать, как ее плоть открывается для него все больше, — правильно. Покрыть поцелуями ее нежную кожу — тысячу раз правильно. Калеб никогда не ласкал девушек, но те несколько видео—роликов ведь помогут ему? Он хочет надеяться, что все сделает правильно, когда губами касается влажных складок, даруя первое интимное и нежное. Ханна стонет протяжнее, а ручками притягивает его ближе, тогда он позволяет себе коснуться ее языком. Проводит им медленно, смакует ее вкус. Он не знал, что пробовать желанную девушку будет так приятно, что этот момент отпечатается в памяти навсегда. Но если бы у него был выбор, послушник точно сделал бы это раньше. Не с любой, нет, а именно с ней.       Рот наполняется слюной, будто она изысканное блюдо, а ее влага идеально ложится на его губы. Чем больше он себе позволяет, чем чаще касается набухшего клитора, тем сильнее девушка начинает двигать бедрами, пытаясь получить еще. Удерживаемое до сих пор в ладони, распятие вжимается в кожу ее бедра, оставляя отпечаток на внешней стороне, который после будет напоминать об этом сладком грехопадении. Парень умудрился за целый день не один раз перевернуть все вверх тормашками в жизни подруги. Еще недавно она была зла и разбита, а теперь готова скулить, вторя стонам Калеба, который наслаждается ею даже больше, чем она им. Влажные звуки его ласк, посасывая нежной кожи, мычание прямо в плоть, что пускает вибрации — несомненно для своего первого раза он превзошел все ее ожидания, или дело просто в том, кто все делает?       — Кроха, ты такая нереальная.. — его фиалковые глаза смотрят снизу вверх так покорно и подчиненно, но это именно она в его руках, как податливая кукла, которой все мало. — Хочу, чтобы ты попробовала..       Его шепот, горячее дыхание и неожиданно резкий рывок вверх, чтобы оказаться напротив ее губ, захватить их в плен, передать то, что чувствует он.       Ханна едва ли полностью понимает и осознает себя, но ее руки на автомате опускаются к поясу его одежды, расстегивают пуговицу, чтобы ненужную ткань раздвинуть в стороны и расстегнуть уже брюки парня. Он выдыхает, разрывает поцелуй, утыкается лбом в ее шею, дышит глубоко и часто, а тонкие пальчики на его возбуждении, пока только через боксеры, сводят с ума, отбирают последний контроль над собственным телом. Кончик его носа ведет к ключице, опускается ниже к груди, чтобы язык провел по краю, скрывающей мягкие округлости, ткани. Она вкусная для него везде, даже если кожа немного соленая от пота, это только добавляет особой изюминки, потому что он осознает, что в жар ее бросает именно из-за него.       Ей все еще безумно мало, потому она спускает мешающуюся одежду парня ниже, освобождая его твердый член, обхватывает рукой, проводит большим пальцем по головке круговым движением. Это вынуждает его укусить девушку, оставить след зубов на груди, простонать от возникшего бессилия перед ней. Он и раньше едва мог устоять, скрываясь от своих чувств и желаний прежде всего, но в это мгновение все становится непосильной пыткой, потому что она совсем рядом, в его руках, открыта для него, показывает, что желает его. Калеб и сам удивлен себе, когда поднимает голову, еще раз заглядывая в ее голубые глаза, немного увеличивая между ними расстояние, пытаясь протрезветь.       — Кроха, если ты не остановишься, я тем более не смогу..       Пальцы касаются щеки девушки, пока ладонь не накрывает ее полностью, нежностью окутывая, его любовь показывая. Этого точно хватает, чтобы она убедилась, что останавливаться и не нужно. Никому из них.       — Я. Хочу. Тебя. — каждое слово сопровождается паузой, мысленной точкой.       Этим она затягивает последний узел между ними, словно магнитом притягивая его тело обратно. Он понимает, что вряд ли первый у нее, но это имеет сейчас столь незначительное значение, что даже не воспринимается, как возможное препятствие. Даже если кто-то был до, больше не будет уже никого, кроме него. Ханна сама сдвигается ближе к краю стола, обхватывает ногами его, прижимаясь ближе, но оставляет ему контроль над тем, как впервые войти в нее. А Калеб делает это медленно, сжав член рукой, касаясь им ее складочек, вводит только головку, чтобы со стоном выскользнуть обратно, сцепив вместе зубы, дабы удержать себя от повторения утреннего быстрого позора.       И все же парень делает одно движение бедрами, оказываясь в объятиях ее тугих горячих стенок. Ему требуется еще полминуты, чтобы осознать, как внутри девушки приятно, влажно, все будто для них и только для него. Она идеальна во всем, что мог себе нафантазировать послушник, даже ее пульсация сочетается с его в совершенном ритме. Если ради этого момента ему нужно было столько ждать, то он повторил бы все вновь, потому что она стоит любых ожиданий. Даже ее ласковые поцелуи в его шею, которые предназначены поддержать в его действиях, не только вселяют уверенность, но и словно сильнее возбуждают, хотя между ними итак летают искры. Но и это не превращает его в одичавшие животное, а начинающиеся толчки столь нежны и глубоки, будто по-другому парень просто не смог бы.       — Ты можешь сильнее, я не против. — она шепчет ему на ухо, кусает мочку, после посасывая и резко вскрикивая, когда он выполняет ее желание.       Калеб хочет сделать хорошо прежде всего ей, а когда она удовлетворена, он счастлив и тоже всем доволен. Если она хочет сильнее, он готов дать ей это. Если она хочет заполнить его рот своими громкими стонами, то он поймает каждый, чтобы их никто не смог прервать. Она продолжает направлять, помогать, указывать, как приятнее, потому и кладет его руку между ними, и даже вслух просить не надо, чтобы пальцы надавили на клитор, сделали круг по чувствительному комочку, а после и вовсе стали касаться идеально в такт толчкам. Теперь уже не он был самым нуждающимся, а она, когда парень стал замечать реакции ее тела, твердые соски через ткань платья, подрагивающие бедра от близости к краю.       Зубы тянут за лямку, спускают ее с хрупкого плеча, чтобы следом спустить и преграду с половинки груди. Язык, губы, зубы, все по очереди ласкает ореол, сменяя друг друга снова и снова. Под этим воздействием Ханна выгибается, все больше себя подставляя ему, все сильнее кусая свои губы, все чаще замирая и сжимая его в себе, будто пытается не сорваться вниз. Но у нее не получится слишком долго препятствовать этому, особенно когда она открывает глаза, чтобы увидеть, как Калеб старательно двигается, целует, ублажает, будто это его смысл всего. Дотянуться до его губ и украсть еще поцелуев, вот что нужно сделать. И кто она такая, чтобы лишать себя и его этого? А его все более рваные толчки говорят о том, что тот сам на последней стадии своего греха.       — В меня.       Ее шепот теряется в стонах, шорохе одежд, скрипе старого стола под ней.       — Ч—что..?       — Хочу, чтобы ты кончил в меня, пометил, обозначил, что я твоя. — руками обхватывает, насколько это возможно, его ягодицы, пытаясь и на действиях показать, что именно она желает.       Может быть, это стало последней причиной, а может быть то, как задрожало ее тело, становясь сначала натянутым, а после безупречно мягким и принимающим, но послушник даже не пытается выйти из нее, когда его яица напрягаются, а после отдают Ханне то, что она просила. Он и подумать не мог, что его подруга окажется такой, что она сама будет этого хотеть, что для нее это будет нужно. Да, сам он до безумия хотел оставить на ней миллион меток, но даже в смелых мечтах не ждал разрешение на подобное. Ему казалось, что для этого нужно сделать девушке предложение с красивым кольцом, пообещать вечную жизнь вместе, преданность и безоговорочную верность. Но у нее все это было и без отношений, только раньше не замечалось.       Сколько прошло времени, прежде чем они смогли прийти в себя после эйфории? Секунды? Минуты? Часы? Какая теперь, к черту, разница? Без него внутри становится пусто, но он делает все так заботливо и даже протянутые трусики девушки не кажутся пошлыми. И как бы хорошо не было после близости, мысли о том, что он собирался уехать, не исчезают окончательно, вгрызаются в ее сердце. Не уходят даже, когда он поправляет ее платье, прикрывая покрытую следами укусов и засосов грудь. Она цепляется за его руки, что нежно водили по ее плечам, поджимает губы и открывает рот, чтобы задать вопрос, но..       — Сейчас тебе нужно уйти, чтобы Святой Отец не узнал, что мы сделали прямо в его монастыре.       Ханна морщится, потому что парень снова думает прежде всего об этом месте, а как же она?       — Даже сейчас..ты..       Говорить больше ничего не хочется, а правильность ее друга в глазах других для нее уже давно стерлась. Калеб не правильный, не всегда честный, многое скрывает, даже с ней не может открыться, хотя она сделала это для него.       — Забудь обо всем.       Сказать это, спрыгнуть со стола и покинуть комнату было очень легко. Отдаляться от него с каждым шагом тоже. А вот оказаться в своей комнате и осознать произошедшее.. боль была всюду, даже в каждом вздохе. Ей ведь показалось, что она ему дорога, что он любит Ханну, что хотел быть с ней. А теперь что из этого выходит? Он просто хотел напоследок узнать, каково это быть с девушкой, прежде чем выбрать Бога и служение ему? Но тогда почему именно с ней, если у него был шанс с другой еще недавно? За что-то отомстить хотел или покорить именно ее было приятнее всего? Хотелось назвать его последними словами, накричать, даже ударить пару раз, но только она представляла его перед собой, и все силы просто оставляли ее тело.       И очередной душ не помог прийти в себя, тогда она выбрала способ менее трудозатратный. Хлопковая футболка и шорты обнимали ее тело, а тяжелое одеяло отгоняло мысли, когда девушка устало засыпала. Это станет ее временным решением, даже если по пробуждению будет еще хуже, должно же стать легче хоть на пару часов. Легкий ветерок из ее открытого окна теребил волосы, что щекотали немного шею, а солнце уже постепенно начинало опускаться, когда полдень становился все дальше, пока закат не окрасил оранжевым стены ее комнаты. Ее тело скрутилось в позу эмбриона, почему-то так ощущалось все безопаснее.       Она не проснулась от копошения у подоконника, от шипения, потому что неосторожными движениями гость свалился почти на пол, в последний момент удерживаясь, но колени все же ударились неприятно. Не потревожило ее и то, что матрас прогнулся под чужим давлением, а запах ладана и чистоты заставил носик дернуться, как от призрачного касания. Заправить прядь волос за ухо, поправить сползшее с плеч одеяло, наклониться, чтобы оставить ласковый поцелуй на виске. Все тихо, мягко, нежно. Все так, как мог только он, неужели приятный сон, наконец, посетил ее сознание? Почему тогда все кажется таким реальным?       — Прости меня, Кроха, нужно было сразу тебе все нормально объяснить.. — шепот и дрожащие кончики пальцев на скулах, подбородке, губах.       Глаза открываются, а он и правда здесь. В белой футболке, голубых джинсах, взъерошенный, без черного поглощающего его одеяния. На шее подаренный ей кулон, а самолетик слегка покачивается, будто вот-вот взлетит. Она верит тому, что видит, или нет? Ханна сошла с ума или.. А что может быть или?       — Калеб? — голос хрипит ото сна, во рту пересохло, хочется пить.       — Я. Здесь и сейчас. — он наклоняется, улыбаясь и бросая взгляд на ее сухие губы. — Твой и навечно.       Ни потрескавшаяся кожа, ни что-либо еще не могло помешать его желанию поцеловать ее. И она не собиралась ему противиться, напротив ответила, зажмурившись и обняв за шею. Ее святой мальчик пришел к ней. Никаких распятий, удушающих воротничков, сковывающих подрясников. Только легкость, счастье, запах лета и фруктов, которыми они оба пропитаются к концу ее каникул. Что будет дальше, она загадывать не хочет, но теперь девушка точно не станет размениваться на других, выбирая его одного. Они проведут много времени в постели, в ванной, в укромных местах, в объятиях друг друга. Будет много любви, страсти, местами собственничества и ревности, но больше ни одного дня друг без друга.       Больше ни одного дня.