Глава 8. Договор на словах или синдром жертвы

      Одри пришла в сознание от запаха дорогого табака и лаванды. Она лежала на огромной кровати с бархатным балдахином, утопая в шелковых подушках. Тело ныло, но было чисто и облачено в мягкую ночную рубашку, вкусно пахнущую травой и чем-то тяжелым, по типу земли.       Комната тонула в полумраке - тяжелые шторы не пропускали свет, лишь несколько свечей в канделябрах отсвечивали в позолоте роскошной мебели. Малек спокойно курил вдали, не взирая на то, что не один внутри помещения. Каждый выдох сопровождался приторной улыбкой белоснежных зубов, не смотря на то, что курил тот ежедневно.             — «Не его ли это комната?» — пронеслось в её голове, и сердце забилось тревожнее с каждой секундой осознания. Девушка начала тихонько вертеть головой, стараясь не выдать то, что уже не спала.             — Проснулась, — раздался спокойный, бархатный голос из глубины комнаты.       Малек сидел в кресле у камина, где потрескивали искусственные, но такие реалистичные поленья. Он курил длинную трубку, наблюдая за ней темными, неотрывными глазами. На низком столике между ними лежала колода карт в черном бархатном чехле, намекая на то, какое испытание будет у пленницы сегодня.             — Где Карл? — первое, что вырвалось у Одри, и голос прозвучал хрипло. — Он жив? Я могу его навестить?             — Жив, здоров и наказан за непослушание, — Малек усмехнулся уголком губ, выпуская дым. — Вести тебя в ту комнату… Глупый мальчишка. Но не о нем речь. Я сейчас хочу думать только о тебе.       Он с необычной лёгкостью поднялся из кресла, потянувшись, отложив курительную трубку, чтобы не смущать Одри, направился в кровати. Девушка учуяв запах, инстинктивно отодвинулась к изголовью, но убежать было некуда. Её ноги будто не слушались, не дав ей возможности даже толкнуть от себя неприятный объект.             — Ты шокирована. Я понимаю. Память - коварная штука, — его пальцы коснулись её виска, и она вздрогнула, нехотя отворачивая голову от него. — Но теперь ты здесь. В безопасности. Со мной. И я защищу нас от всех невзгод.             — Какая безопасность? Ты смеёшься надо мной… Издеваешься. — прошептала она, глядя на цепи, аккуратно сложенными в углу комнаты. — Ты держал меня в подвале! И… Не позволял мне видеться с… Со всеми. Зачем ты ослепил Рафаила?!             — Держал, чтобы сохранить. И… Оберегал тебя от всего, что могло причинить боль. Не кричи, милая. Рафаил сам виноват в своей беде. Здесь не было моей руки, — мужчина приблизился к её ушку, с улыбкой прошептав, — Я бы его… Убил полностью. За тебя. Лишь бы не делить с этим слабым существом.             — Ты безумен… — вздрогнув, отстранившись от него прохрипела пленница.             — Сейчас всё по другому, милая, — он отвел руку, и его взгляд стал игривым, почти теплым для неё, прильнув к её щеке, тот выпалил по-детски. — Хочешь, решим все по-другому? Сыграем.       Одри с недоумением посмотрела на карты:             — В карты? На что?             — На желание. Одно каждому, если выиграешь. Какая ставка может быть честнее? Решайся, милая. — Он взял колоду, ловко перетасовал ее одним движением. Карты мелькали, как черные и алые птицы. — Если выиграешь ты - я исполню любое твое желание. В пределах разумного, конечно. Если я… Ты исполнишь мое. Единственное желание.             — Я согласна. – этот ответ и был важен для Малека.       Малек взял колоду в руки. Это было не просто движение, а жест, полный скрытой силы и ритуала. Черный бархатный чехол соскользнул на стол, обнажив карты с позолоченными гранями, которые тускло блеснули в свете камина.       Он не стал просто тасовать. Сначала он выстроил колоду идеальным прямоугольником на ладони левой руки, ударив по ней длинным средним пальцем правой сухой, отрывистый щелчок, выровнявший каждую карту до миллиметра. Пальцы его правой руки гибкие, с четкими суставами легли на торец колоды, и началось.       Карты зашелестели, но это был не хаотичный шум. Это был ритмичный, почти музыкальный перелив: «шшшшшш», точный и гипнотический. Он делал «индианскую тасовку»: две половины колоды, зажатые в пальцах, изгибались и переплетались друг с другом, как два потока черной и алой лавы, сливаясь и разделяясь снова. Золоченые края мелькали, создавая гипнотическую полоску света.       Затем, не останавливаясь, Малек перешел к «вееру». Одним плавным движением запястья растянул колоду в идеальный полукруг на столе: алые масти и мрачные пики с трефами на мгновение образовали пестрый, угрожающий водопад. Мужчина свел его обратно в стопку одним щелчком.             — Твоя очередь перетасовать, — сказал он, скользнув колодой через стол к Одри. Его взгляд был тяжелым, испытующим, ожидающим. — Чтобы не было сомнений в честности, — добавил тот, лукаво улыбаясь, ожидая, пока пленница протянет руку до необходимой точки, чтобы соприкоснуться с ней кончиками пальцев.       Одри машинально потянулась к картам. Ее фаланги, холодные и неуклюжие, едва могли их удержать. Она попыталась повторить его движения: согнула колоду, попробовала переплести половины. Карты хрустнули, выскальзывая, падали на бархат столика с мягким шлепком. Ее тасовка была жалкой, робкой, лишенной всякой грации – просто беспомощное перебирание кусков картона.       В этом был весь ее ужас и растерянность. Она даже не пыталась делать это хорошо, мысли были далеко. Думая о маленьком Карле, та не могла сосредоточиться на тасовке. Закончив, Одри с трудом собрала рассыпавшуюся стопку и толкнула ее обратно к Малеку, вызывав тихий смешок.             — Не пытайся повторять за мастером, детка, — прошептал тот с надменной улыбкой.       Мужчина принял колоду, и пальцы снова ожили. Один последний, виртуозный трюк - «водопад». Приподняв половину колоды большим пальцем, он дал картам соскользнуть в другую руку непрерывным, шелестящим потоком, словно черно-красную ленту. Звук был подобен тихому, зловещему аплодисменту, словно для самого себя.       Затем, тишина. Малек аккуратно поставил безупречно ровную колоду на середину стола.             — Карты перемешаны, — произнес он, и в его голосе прозвучал смешок подкупленного судьи над теми, кому выносят приговор. — Судьба в них говорит. Послушаем, что она скажет. И решит наши судьбы. Уверен, она у нас одна.       Спустя несколько молчаливых минут, начался первый круг. Малек уступил своей пленнице, чтобы начать саму игру. Одри протянула руку. Ее пальцы скользнули по гладкой поверхности карты, и она перевернула перед собой. Тройка пик. Маленькая, почти жалкая. Черная, как ее нынешнее положение.       Мужчина лишь усмехнулся, протянув свою руку к колоде, вытянув девятку треф. Он положил ее на стол, не глядя, его внимание было приковано к Одри. Ему нравилось смотреть на то, как зрачки пленницы уменьшаются.             — Ну что ж, удача на моей стороне, — прошипев, сказал пленяющий, забрав обе карты себе. — Осталось только два раунда. Уверен, в следующих тебе повезёт. Возможно.       Второй раунд начался вновь с молчания. И Малек, как горделивый рыцарь снова уступил слабой душе. Одри тянула первой. Валет червей. Алый валет, с дерзкой улыбкой. На миг в ее груди что-то дрогнуло. Слабая надежда? Вспышка азарта? Малек вытянул свою карту, глядя не на картон, его взгляд был уставлен в глаза Одри. Шестерка бубен. Золотистый отблеск.             — Слабее… — про себя прошептала играющая, подавив желание резко заплакать просто от перегрузки. В этой игре решалась её жизнь, нельзя было проморгать ход.             — Да, твоя карта сильнее, чем моя, — подтвердил её мысли Малек, также смотря в глаза своей пленницы.       Наконец-то! Победа… Маленькая, но такая желанная. Единственная. Победа… Одри осторожно убрала обе карты в свою сторону, выдыхая, сидя напротив похитителя, ожидая уже следующей - заключительной партии.

Теперь их счёты стали равными. Главное было не упустить свой шанс на последний выиграшь.

      Игра продолжилась. Для Одри это был последний шанс выбраться из этой темницы, а для Малека шанс уговорить её на сделку с судьбой и сделать своей. Присвоить так, раз естественным способом не получилось, девушка оказалась достаточно сильной разумом, не сломалась под тяжелыми руками.

      Середина игры. Проблеск азарта.

       И вот, очередной розыгрыш. У Одри - десять червей. Сильная карта. Плененная инстинктивно задержала на ней взгляд. У Малека - семь треф. Слабее. Карта слабее.             — Десять… Червей, — она произнесла чуть громче, забирая карты. В ее голосе прозвучала тень былой живости, вызов. Девушка не просто положила их в свою стопку, а слегка швырнула, с глухим шлепком.       Уголок губ Малека дрогнул. Не улыбка, признак интереса. Он знал исход игры очевиден, но все равно давал пленнице возможность радости.             — Продолжим…

Наконец-то последний из кругов.

      Колода Малека не уступала сидящей перед ним Одри. Счета опять сравнялись. На столе остались всего лишь две цветовых картонки. Одри сглотнула, шанс близок и далек одновременно! Как же это бесит…             — Уступлю. Твой ход первый, милая, — сладко промурчал мужчина, подавляя желание закурить в данной ситуации, — Тяни.        Сердце Одри бешено колотилось. Она потянулась к своей карте, и на миг ей показалось, что от колоды исходит легкий холодок. Она вытянула.

Дама пик.

      Холод пронзил ее насквозь. Дама пустых глаз и острых пик. Олицетворение одиночества, холодного разума и смерти. Она положила карту перед собой, не в силах отвести от нее взгляд.       Малек наблюдал за всей этой немой драмой на ее лице. Затем, не спеша, взял последнюю карту. Он не переворачивал ее сразу, а замер, держа ее между большим и указательным пальцами…

Король червей

       — Карты, — произнес он задумчиво, — Лгут куда меньше, чем глаза. Твои выдали тебя еще до того, как ты коснулась колоды.       Он не просто показал. А медленно, с нажимом, положил короля червей прямо поверх дамы пик на столе. Алый плащ полностью затмил черное одеяние. Стук был тихим, но окончательным, словно опустилась гильотина. И тогда, в душе Одри что-то разломилось. Надежда.

Король червей всегда сильнее любой дамы. И в случае пленницы это был последний раз, когда она видела свет. Игра была окончена!

      — Не могу поверить… — всхлипнула Одри, но после утерев слезы, пока Малек собирал карты, неожиданно выпалила, — Какого же желание?       Тишина повисшая в воздухе давила на двоих. Он затянул маленький мешочек, закрыв все карты в нем, а после ловко переместившись через круглый стол оказался у Одри на кровати, свесив ноги, тот устроился поудобнее, прикрыв глаза на несколько минут, словно загружаясь:             — Какое же желание…        В его темных глазах промелькнуло нечто - не гнев, а скорее холодное, хищное любопытство, будто ученый, наблюдающий неожиданную реакцию подопытного на разряд тока. Он хотел довести её до срыва, продолжив играть на нервах:             — Чтобы такое задать… Гостье о которой я так пёкся и надеялся на взаимность со стороны…        Одри не отвечала. Она просто смотрела на него, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль помогала не распасться полностью, чтобы не ответить ему каким-то оскорблением.             — Я желаю, чтобы ты добровольно осталась в этой комнате. Не на день, не на неделю. До тех пор, пока сама не захочешь уйти. Без цепей. Без замков. Только твое слово. Твое решение.       Одри застыла. Это было хуже, чем она ожидала. Хуже физического насилия, хуже новой темницы. Это была ловушка для души.             — Ты… Ты с ума сошел, — выдохнула она. — Как я могу захотеть остаться здесь? В этом… Этом иллюзорном аду?             — Ах, — его губы тронула почти невидимая улыбка. — Вот в чем суть. Ты останешься не потому, что полюбишь эти стены. Ты останешься, потому что поймешь: за ними для тебя больше ничего нет. Воспоминания, которые вернулись? Они лишь призраки. Мир, который ты помнишь? Он ушел, или ты ушла из него. Здесь же… Здесь есть я. Твой защитник, твой король.       Он наклонился вперед, и его голос стал пронзительно-мягким, почти ласковым, отчего по спине Одри побежали мурашки. Она моментально отползла от него назад, забившись в подушки.             — И я дам тебе все. Покой. Безопасность. Отсутствие боли. Даже каплю нежности, если заслужишь. А со временем… Ты сама перестанешь понимать, где заканчивается твое вынужденное пребывание и начинается твой собственный выбор. Вот мое желание, Одри. Я не просто хочу твоего тела в клетке. Я хочу, чтобы твой разум сам захлопнул за собой дверь и потерял ключ. И ты осталась с нами.       Он закончил. Тишина вернулась, но теперь она была густой, сладкой и удушающей, как патока. Одри чувствовала, как его слова, словно черные корни, прорастают в ее сознание, находя самые темные, самые усталые уголки.             — И если я откажусь? — ее голос был теперь беззвучным шепотом.             — Тогда мы начнем сначала, — пожал плечами Малек. — Но с нуля. Без пледов. Без игр. Без… Мальчика. Карл, кажется, уже привязался к тебе. Жаль. Придется сказать, что я тебя уничтожил, лишь бы он расстроился и не думал о тебе.             — Хорошо, — прошептала она, закрывая глаза. Не потому что соглашалась, а потому что больше не могла бороться. — Хорошо.       Малек не выразил триумфа. Его пальцы коснулись ее подбородка, мягко, но неумолимо заставив ее открыть глаза и смотреть на него. — Слово, — потребовал он тихо. — Я остаюсь… — прошептала пленница, выдохнув, — Добровольно. Ради ребенка. — Значит и ты к нему привязалась, — прыснул похититель, потянувшись, а после молча коснулся её щечки, отстранившись, — Засыпай…       Малек без усилий хотел отойти от кровати девушки, как почувствовал, что его холодевшие руки сцепились с чьей-то теплой. Он замер, ошеломленный. Это был не захват, не попытка удержать силой. Её пальцы просто обвились вокруг его ладони, мягко и беззвучно, словно плющ, ищущий опоры, прикосновение было таким теплым, таким живым на фоне вечного холода, что живущем в его коже.       Одри не смотрела на него с вызовом, глаза еще влажные от слез, были широко открыты и полны чего-то хрупкого, невысказанного. В них не было ни ненависти, ни расчета. Только бездонная, детская усталость и… Просьба. Немая просьба не уходить в эту мгновенную, давящую темноту.             — Холодно, — прошептала она, и голосок задрожал, как опавший лист. — Руки… Такие холодные. Но… Если отпустишь, станет еще холоднее.       Одри совершенно не хотела этого говорить, но сказать, что ей страшно без него сказать не могла, чтобы он лёг рядышком с ней. Стыдно было просить врага о таком.       Малек смотрел на их сплетенные руки. Его - длинные, бледные, с тонкими пальцами, способными причинять боль. Ее - маленькие, с синяками на костяшках, сейчас так беззащитно доверившиеся холоду. В груди мужчины, там, где давно должен был быть лишь лед, что-то дрогнуло и болезненно сжалось. Не триумф. Не власть. Что-то другое. Что-то забытое.

Не высказанные слова любви.

      Он не стал ничего говорить. Не стал улыбаться или использовать этот момент. Малек просто, очень осторожно, словно боясь разбить хрустальную вазу, развернул свою ладонь и позволил ее пальцам сплестись с его пальцами в полной мере. Затем, движением невесомым, присел на край кровати, не отпуская руки.             — Ты греющий свет…             — Ложись…       Он сделал то, чего, кажется, не делал никогда - просто лежал в полной тишине, отдаваясь этому немому диалогу тепла и холода. Его большой палец начал медленно, почти неуверенно, проводить по ее костяшкам, сглаживая воображаемые морщинки, успокаивая дрожь:             — Засыпай… — снова повторился тот.       Он так и лежал, не двигаясь, держа ее руку в своих, пока дыхание пленницы не стало ровным и глубоким, а пальцы не разжались. Даже тогда профессор не ушел сразу. Малек аккуратно укрыл ее одеялом, поправив прядь волос на щеке. Его собственные руки уже не казались такими ледяными. Касания были совершенно неощущаемыми.             — Завтра всё обсудим… — прошептал мужчина, невисомо касаясь губами горячих щечек девушки.