Глава 1

«Хватит бухать» – твердит каждый, но ни один не видит столько, сколько видит она. «Бред» – говорит сестра, пережившая с ней все приходы и приступы. «Поехали лечиться» – добавляет мама и гневно закатывает глаза, когда неврологи и психиатры разводят руками. Она давится прописанными таблетками, запивая алкоголем, закуривая пачкой сигарет. А они всё идут. Всё не отстанут. Всё рёвом молят об отпущении, матами угрожают причинить вред, синяками не дают спать. А ей и надоедает. И устаёт она безбожно. И нейролептики не глушат. И на транквилизаторы им плевать. И рука сама тянется к бритве. И все будто против, и вдруг паранойя, и вдруг мания преследования, и вдруг навязчивые мысли. Чувство нескончаемой опасности, тяга бежать. Неважно куда – главное бежать. Без перерыва и так далеко, как получится. Дальше кровати обычно не получается – сбивается простынь, прованивает потом. Кости ломит, уши безумно хочется заткнуть, хочется перестать существовать. Чтобы отстали, чтобы дарован был покой. И таблетки уходят охапками, но она постоянно выкарабкивается. Эти мрази нуждаются в ней. Нуждаются во внимании, как живые нуждаются в воздухе. Часа три ночи. Родные спят. Она смотрит на свою тень – мелкая фигурка, темнеющая на стене, орошаемой лунным светом. Босые ноги холодит линолеум, сгорбленная спина начинает неприятно отекать. Момент тишины – такой редкий и такой желанный – режет успакаивающий шелест таблеточного блистера, который она монотонно крутит в худощавых пальцах. Тонких-тонких. Взгляд падает на блистер. Пять, семь, десять – считает она. Ну выпей ты их! И прекрати. Оборви всё. Да только семью будить не хочется. Но ведь легче станет! Выпей и не думай! И пальцы будто по мановению дебильных мыслей давят по таблеточке. Завороженно, медленно, мучительно медленно. Рука дрожит, уже привычно ходит ходуном, когда она пальцем водит по ладони, незаинтересованно разглядывая таблетки. Поднеси ко рту да проглоти! Чего сложного-то?! Она руку поднимает к губам, глаза жмурит до ярких пятен, грудь замирает в предвкушении. Да съешь ты их! Будет проще! Фалангами чувствует сухость и шелушение губ. Давай! Не страшно же! Сколько раз делала, а тут ссыкуешь?! Тишина вдруг начинает угнетать. Ну! Сердце стучится сумасшедше, она чувствует, что поднялось давление – уши заложило. Горло давит невидимая хватка, воздух едва-едва прорывается в грудь. Ешь! Глотай! Рука заходится в особенно сильной дрожи. Дура! Идиотка! Сколько проблем ты приносишь?! А?! Маме, сестре, всем? Ошибка природы! Глухой стон рвётся наружу, когда поперёк груди словно кто-то сжимает. Больно, очень больно. Она начинает задыхаться. Ртом глотает воздух, но тот словно сопротивляется – всё никак не хочет скользнуть внутрь. Судорогой сводит мышцы, набатом бьёт по ушам, и желудок подступает к горлу. Она валится с кровати и забивается к тумбочке. Спиной бьётся об углы, силясь прийти в сознание. Глаза заслоняет влага, и возвращаются голоса – потянуло холодом. И наперебой, то оглушительно громко, то хрипловато тихо: «Сдохни!» «Виновата!» «Помоги!» «Я не виноват!» «Тварь!» «Я жизни тебе не дам, если...» «Я тебя убью, а кости твои...» «Это Людка всё, я не виноват!» «Убью суку!» И перед глазами, когда она спешно вытирает слёзы, мельтешат силуэты. Темноватые, прозрачные – искажающие реальность, озлобленные, мечущиеся, дети, мужчины и женщины. И им нет конца. То перед носом мелькнёт, то по стене скользнёт, то простынь сомнёт у головы близко-близко. Её трясёт в этом углу, словно травинку по ветру, из горла лезет ужасный хрип, подкатывает тошнота. Она лицо закрывает ладонями, судорожно дышит, стараясь отгородиться. Хоть немного. Хоть на миг. «Мразь убью...» – шёпот прямо на ухо, в ноздри течёт тлетворный запашок. «Убью!» «Скажи им! Скажи! Я не виноват!» – очень громко. Она руками ощущает фантомное прикосновение – болезненное, до вывороченных кишков неприятное, до вывернутых косточек противоестественное. Она жмётся к стене, силясь избежать нежеланных ощущений, но они не исчезают – только громче, настойчивее, тошнотворнее. Затылок бьётся раз, второй, десятый – прийти бы в себя. Резкий вкус железа на языке ощущается привычно. Губа, должно быть, горит болью, но она не чувствует – только безостановочная карусель мельканий и отчаянный гомон. «Умри. Умри. Умри. Умриумриумриумри...» – Хватит... «Заговорила-таки?» «Говорит-говорит!» «Скажи им, я не виноват! Не я это был! Не я! Неянеянеянея...» – Хватит... Волосы лезут в глаза, она кулаком стучит по голове, стремясь выбить нечистую. Шёпот обессиленный, лишённый всякой надежды. – Отстаньте... Она на дрожащих ногах поднимается, едва сдерживая всхлипы – признак слабости, так яро ею отрицаемой – и желание удушиться. «Дура! Вот дура!» – Заткнись... К окошечку бы подойти. Распахнуть и почувствовать свежий воздух. Пластиковая ручка с характерным звуком проворачивается вбок, и холодный ветер ласкает лицо, мягко треплет волосы. Снег не сыпет, но ему и необязательно – и так морозит безжалостно. Влага едва леденеет на щеках, равновесие – почти неуловимое – посещает всего на миг и ускользает прочь, подгоняемое злобным «Прыгни». Она взглядом меряет ночную Москву, перемигивающую огоньками, борясь с ежеминутным порывом. Да прыгни ты! Хуже не будет! Семь этажей – лететь недолго и, должно быть, насмерть. Прыгай! У мамы на проблему меньше станет! – Нет... Да! Сигани вниз, всего-то! Мотает головой неверяще, но взглядом затуманенным продолжает глядеть на асфальт. Давай! Подаётся немного вперёд, и ветер начинает бить, волосы путать. Словно отговаривает. «Поди внутрь, дура.» Ещё немного вперёд – дружочек ветер задувает нещадно. В мутном трансе хлопает оконной рамой, ручка проворачивается по наитию. «Убью! Убью тварь!» Как же надоело. Каждый раз до чего ни дотронься – внутренний голос шепчет, как при помощи этой штуки можно покончить. Невыносимо. Страшно. До ужаса привычно. *** Голова кругом идёт, когда веки удаётся разлепить лишь с третьей попытки. Вибрация телефона надоедает. Не будильник – какая ей в нём надобность, если никуда не надо идти? Звонок? От кого? Друзей у неё кот наплакал. Незнакомый номер она поднимает под настойчивый шёпот, желающий смерти. – Здравствуйте! – Да? – приходится прочистить горло, чтобы звучать свежо. Не так, будто ночью прохлождалась под свежим зимним ветерком. – Программа Битва Экстрасенсов беспокоит. Должно быть, дружелюбная дама на той стороне трубки ожидает ответа, но ответить ей совершенно нечего. – Вы приглашены в сезон Сильнейших. – На каком основании? «Не ви-но-ват! Не я! Господи, не я это был!» Кажется, дама удивлена, ибо секунды тикают, пока она размышляет над ответом. – На основании того, что вы финалистка двадцать четвёртого сезона. Она молчит, не зная, что и думать. Битва Сильнейших? Сейчас? Когда едва удаётся существовать? Когда шумы не дают спать? – Я была только третьей, почему не Левин? Думает, что начинает сходить с ума. Давно начала – лет с десяти. Но так, как сейчас... Либо она что-то делает и отвлекается, либо сгнивает в комнате заживо, на глазах у мамы. Может быть, стоит попробовать? Куда тебе! Ты из дома спокойно выйти не можешь! Дама фоном рассказывает, почему Левин отказался, но её мысли звучат куда громче, заглушая даже оголтелый гомон внеземного. Согласиться? Попытка ведь не пытка, верно? С губ срывается короткий вздох, когда она жмурится, потирая лоб. Она сойдёт с ума окончательно. Ветер уже начал ей «шептать», она уже начала считывать. Ещё чуть-чуть – и заговорят камни. А после этого и никакой ветер отговорить от необратимого не сможет. А маму жалко. Мама хоть и не любит, но жалко ведь её. Чего ей терять, в конце-то концов? Расположение? Чьё? За двадцать с лишним лет пока ничьим не обзавелась. А больше у неё и нет ничего. – Я согласна. Выпаливает, но понятия не имеет, как будет из дома выходить, как будет стараться держаться среди людей, сколько медикаментов придётся глотать ради видимой стабильности и покоя. – Замечательно! Мы пришлём всю необходимую информацию вам на почту. *** – Ты уверена? – темноволосая, с небольшой проседью женщина, скрестив руки, стоит за спиной, пока она упорно собирается с силами открыть дверь. – Когда ты выходила в последний раз... – Помню я, – буркает она, лбом прижимаясь к поверхности двери. – Ты выпила таблетки? – Да. – Куда ты вообще собралась? – Не скажу. – Ну и иди. Шаги отдаляются и затихают вглубине квартиры. Последний натужный вздох – сотый за пять минут – наталкивается на дверь, и она наконец проворачивает ручку. Яркий свет пугает, сейчас же хочется вернуться в комнату, но плаксивое «Это Людка всё! Не я! Оклеветали, дьяволы!» подгоняет в спину. Она знает, что сбежать от голосов не получится, знает, что Людка и правда виновата, но ничего сделать с этим не может. Шаг за порог – аккуратный, опасливый. Потолок не обрушивается, шёпот «Убьюубьбубьюубью...» не затихает, сдавливая сердце в тиски, и ничего кардинально не меняется. Она чувствует спиной взгляд и делает ещё один шаг. Ещё один, и закрывает дверь, успевая углядеть скрывшуюся за углом маму. Ноги без её помощи ступают к лифту, палец жмёт на кнопку, хочется сорваться с места, ступни зудят, на мозг не перестаёт капать ненужная информация. «Идиотка. Ничего у тебя не выйдет.» Она поначалу не понимает, внутренний это голос или один из её вечных, не дающих покоя спутников решил высказаться. «Свести нас хочешь, да?» Значит, один из них. Она молчит, железные двери разъезжаются. Быстро жмёт на единичку и бесцельно включает телефон. Времени ожидания накапало десять минут. Да уж. Регресс. «А не получится! Я в кошмарах являться буду! Жизни тебе не дам!» А то сейчас её существование на тонкой грани реальности можно назвать жизнью! «Мразь.» И тут перед взором лишь на мгновение ей видится уродливая рожа. С зубами сточенными, оскалом смешливым и глазами яростными. Она неминуемо приближается и словно проходит сквозь. Её передёргивает, словно током бьёт по позвоночнику, а дыхание спирает. Старается вести себя непринуждённо, но зёрнышко страха таки прозревает в желудке. От мерзкого испуга стискивает кулак, кажется, оставляя на ладони полумесяцы от коротких ногтей. Остановить себя опять до невозможного сложно. Суставы сжимаются без её участия, сильно-сильно, она остановиться хочет, но не может. Болезненные ощущения приятны, но голова-то противится, понимает, что это ненормально. Она находит силы разжать пальцы, только когда лифт останавливается. Мимолётом смотрит на правую ладонь – четыре ранки с мелко сочащейся кровью. «Ты себя-то контролировать не можешь!» «Людка! Это всё Людка! Людкалюдкалюдка...» Накидывает капюшон и выходит из подъезда, держась на удивление для себя стойко. Белый авто с нужными номерами находится быстро. В упор пялится на экран мобильника, игнорируя злобные причитания и обвинения. С пассажирского сидения спереди доносится незнакомое бурчание: «Зря ты ей самокат подарил. Упадёт и ручку-то сломает. Случайно, но винить себя будешь. Да-да... Зря.» Паранормальное очень редко можно подогнать под земные понятия, но сейчас она слышит определённо женский голос со старушечьей хрипоцой. «Надьку-то не обижай. Она баба хорошая, другой такой не найдёшь. Ты, сыночка, не унывай. Так жизнь сложится, дивиться будешь. А самокат дарить всё-таки рановато. Подрасти бы Ольке ещё. Ой, упадёт, плакать будет, и ты вместе с ней.» Пробки она проклинала всегда, но сейчас – особенно. «А сердце у меня всегда кололо. И нечего думать о прочем. Господь Бог прибрал к рукам, значит, пора мне было. И всё тут.» Рыщет по карманам в поисках наушников, чтобы если и не избавиться, то хотя бы приглушить шум, но их не нащупывает: зажигалка, пачка сигарет, ключи и таблеточные блистеры – она насчитала по меньшей мере четыре. Возвращается к телефону. А он словно ничейный: обои заводские, контакта всего два и ни одной фотки. Она пальцем скользит по экрану, когда тревога вдруг накрывает волной. А причины она понять не может. Прислушивается к себе: в животе омерзительно закручивается клубок неприятных ощущений, бубнёж про Людку, самокат, пожелания смерти и ещё пара голосов. На черепную коробку давит нестерпимо, но ничего не обычного. Старается отмахнуться от назойливых мыслей, приваливаясь к спинке кресла и жмуря глаза. Когда машина подкатывает к особняку Стахеева, ей почти удаётся притереться к этому непонятному, облепляющему нутро чувству. Мороз гладит щёки, когда она застывает посреди улицы. Что ж, чувство вполне объяснимое. Толпа снующих мимо людей мешается с тучей паранормальщины, так остро ощущаемой ею. Она видит больше, слышит больше, чувствует больше. И это выводит из и так хрупкого равновесия. Отрывисто, иногда невнятно: «Ненавижу тебя!» «Боже, мне так жаль...» «Сдохни!» «Прости, пожалуйста!» «Я вообще считаю, что тогда ты поступила некрасиво...» Она завороженно внемлет каждому шипящему слову, не в силах отмёрзнуть. Пару мгновений спустя этому способствует резко лёгшая на плечо увесистая рука, она по инерции дёргается прочь от прикосновения и оборачивается. Краснов, знакомый ей по двадцать четвёртому сезону, поднимает руки, будто шутливо капитулируя. – Артём, – выдыхает она, ощущая наконец под ногами твёрдую землю, – привет. – Привет, – задорно произносит он, опуская ладони и заинтересованно разглядывая её лицо, – рад новой встрече. – Ага, я тоже, – она о нём и не думала с финала. – Идём? Она резво кивает головой и пристраивается рядом, когда они начинают путь поперёк движения масс. – Как жизнь? Ей приходится слегка задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – Нормально. Ты как? – Да, в общем-то, неплохо. Переживаю только, – он натужно улыбается, пытаясь скрыть волнение. – Понимаю, – говорит она, общипывая кожу вокруг ногтей. – Смотрела двадцать четвёртый сезон? Они заходят внутрь, прощаясь с зимним морозцем. – Глупо спрашивать, конечно, смотрела... – начинает тараторить Артём, нервно оглядывая пространство. – Ага, – она не смотрела. Концентрации не хватало. И жизненных сил. Понахватала она во время съёмок сезона всякой нечистой, на стены лезть хотелось. До сих пор хочется. – Знаешь, куда нам идти? – Нет. И тут словно по щелчку пальцев перед ними появляется невысокая девушка, представившаяся одним из менеджеров, и работа закрутилась. *** Она чувствует себя нелепо – в простецких широких джинсах и укороченной рубашке с длинными рукавами. На фоне безупречных дам – особенно нелепо. Но у неё не было сил выряжаться, а рук хватило лишь закрасить страшные синяки под глазами. Длинные тёмные волосы спускаются по плечам к поясу, и она постоянно их поправляет – не из нужды, но из привычки. Очень много новых лиц и ощущений, очень много звуков и эмоций. Она стоит немного в стороне, не зная куда деться, но, впрочем, держится уверенно, прямо. Ну, или хотя бы старается. На плечо падает рука – уже второй раз, и это заставляет задуматься, не написано ли на её лбу что-то вроде «Не уважаю свои личные границы, дерзайте». Оборачивается и наблюдает за спиной Соню Егорову. Она приветливо улыбается. – Тёзка моя, да? – усмехается она, играя бровями. – Ага, – отзывается, вторя улыбке, и представляется. – Софа Горюнова. – Софа? Не Соня? – Ага, – она заправляет волосы за ухо, стараясь не обращать внимание на потусторонний гул. – Я боялась, что будут путаться, но раз ты предпочитаешь «Софа», то проблем быть не должно. Соня кажется ей приятной. Софа кивает, кривя губы в милой улыбке. Они определённо поймали одну волну. А потом она знакомится с Викторией Райдос и Ангелиной Изосимовой. Обе тоже довольно дружелюбны и не настроены враждебно. Худощавая фигура Софы теряется на фоне статных женщин, но ей, если честно, плевать. И, если честно, она начинает жалеть, что согласилась на эту авантюру. Она чувствует всё в три раза сильнее, чем может нормальный человек. Перепады температур, случающиеся вследствие шествования мимо какой-нибудь твари, собственное дыхание и стук сердца. – Выдохни, – советует Краснов, – не переживай так, всё ж хорошо. Легко сказать. – Мне б перекурить. И, не дожидаясь ответа, разыскивает знакомую девушку из команды и, узнав, что до начала съёмок есть время, отчаливает наружу. Куртка шуршит, пока она шарит по карманам в поисках пачки. Три сигаретки – мало, на день не хватит. На крылечко задувает, но терпимо, зажигалка из зеленоватого прозрачного пластика щёлкает, и в лёгкие наконец затекает успокоительный дым. Блаженно выдыхает, и мировосприятие на миг притупляется. Курить плохо, но причина, по которой она курит, ещё хуже. Так что плевать. Она смотрит на снующих туда-сюда людей. «Скажи ей! Скажи, боже!» Кажется, новый прицепился. Сигарету зажимает между указательным и большим дрожащими пальцами – привычка, выработавшаяся долгие восемь лет назад. «Убью нахер, если не скажешь!» Софа затягивается, ещё немного – и сигарета дотлеет до фильтра. Мимо проходит Влад Череватый, она понимает это, только когда он уже оказывается внутри. Ещё благословенная затяжечка, и она по ступенькам спускается, тушит бычок об урну и выкидывает. Поспокойнее стало. Ну, настолько, насколько она вообще может быть спокойной. *** – В этом зале собрались лучшие из лучших. Самые опытные, самые сильные. Настоящая элита эзотерического мира. Здесь победители легендарной Битвы Экстрасенсов и победители проекта «Экстрасенсы. Реванш». Девять настоящих звёзд, которые готовы к борьбе за Кубок Сильнейшего. Это будет по-настоящему Битва Сильнейших, ведь здесь все обладатели Синей Руки, – театральная пауза. – Или не все? – Не все, – Оля прищёлкивает языком и пускается в объяснения. Софа не слушает, отвлечённая фантомом за спиной Марата. – Оля играется. Оля не является профессионалом, она играется в магию, – отзывается Ангелина и ехидно посмеивается. И развязывается спор, в который никто не вмешивается. До поры до времени. – Что же, Софа Горюнова, – Башаров обращает всеобщее внимание на неё, – не все тут с Синей Рукой, не так ли? – Не все, – согласно мотает головой она и вежливо улыбается. – Что думаете по поводу участия? – Я в большом предвкушении... – И страхе, – перебивает Александр Шепс, явно подначивая. – Верно подмечено, – она сглаживает углы, выглядывая из-за нестройного ряда экстрасенсов. Оля Якубович, стоящая по правую руку, хмыкает. – Не бояться было бы глупо, не так ли? – и опять сталкивает свой взгляд с ярко-голубыми глазами Шепса старшего. Артём, стоящий по левую руку, встревает: – Я бы посоветовал опасаться. – Чего, Артём? – искренне заинтересованно спрашивает Марат. – Ну... – тянет Краснов, ухмыляясь, – Софа – соперница не из простых. Горюнова смотрит на Артёма, распушившего пёрышки, с немой благодарностью. Правда, ни в его расположении, ни в его протекторате она не нуждается. – Нет ничего хуже, чем недооценивать своего врага, – подаёт голос Соня Егорова. – Я не считаю, что здесь есть слабаки. А этот фантом за спиной Марата Софу всё раздражает и раздражает, шипит о насилии. – Пятеро из вас здесь впервые, а вот четверо уже знают, что в этом проекте вас ждут невероятные испытания. И как экстрасенсов, и как людей. И я хочу обратиться к участникам прошлого сезона. Почему вы, пройдя всё это, решили вернуться? Говор Влада Череватого звучит непривычно, но приятно. Он рассказывает, что вернулся за Золотой Рукой, которой лишился в первом сезоне. Софа вне контекста, потому что не особенно следила за шоу. Оказывается, Влад самовольно отдал Руку Олегу. Александр Шепс бросается громким: – Да, формальным победителем был Влад, но он видел, что он не достоин этой Руки... Шепс нагнетает, а Череватый уже видимо напрягается. Споры разгораются среди разных людей, редакторы, должно быть, пищат от радости, и ни в один из них Софа, слава Богу, не вовлекается. А потом Егорова заводит разговор о дедовщине. – Есть у меня ощущение некой надменности по отношению к тем, кто здесь впервые. – Мы, может быть, просто сильные соперники? – спрашивает Виктория. – Я и себя слабой не считаю и не считаю слабыми ни Артёма, ни Софу, ни Ангелину. – Хорошо, а в чём тогда ощущение дедовщины, я понять не могу? – продолжает Райдос, совершенно отличная от той Райдос, с которой Софа успела пообщаться перед съёмками. – Сонь, – привлекает внимание Горюнова, – Сонь, – и любезно улыбается, вживаясь в непонятную ей роль, – неосмотрительность их и погубит. Не боись, – задорно подмигивает, не ожидая от себя такой реакции. Соня подмигивает в ответ, по лицу её расползается улыбка. – Вы считаете своих конкурентов неосмотрительными? – Мне тоже интересно узнать, – встревает Олег Шепс. – Я лишь говорю, что они не воспринимают нас всерьёз, не ожидают от нас реальной конкуренции, что может значительно подвести их во время прохождения испытаний, – она пальцы то сжимает, то расслабляет, поглаживая кровавые полумесяцы. – Ну что, господа деды, отвечайте, вас раскусили, по-моему! – Башаров смеётся. «Старички» подхватывают, и Софа давит весёлую улыбку. Шутки и смех резко контрастируют с только что развернувшимися спорами. А потом разворачивается настоящее шоу. Почти всё проходит мимо неё, потому что гул стоит страшный, но трусы с Робертом Паттинсоном всё-таки в память врезаются. Голова разбаливается ужасно, но она не подаёт виду, изредка переминаясь с ноги на ногу. Очевидно, что персонаж она не самый интересный, потому и внимания мало-мало. Ну, и слава Богу. И когда горячность идёт на убыль, Марат вопрошает: – Софа, а кого вы считаете главным своим соперником? – Так как я работаю с мёртвыми, то, пожалуй, братьев Шепсов. Она не смотрит в их сторону, желая поскорее оказаться на свежем воздухе и с сигареткой между пальцев, потому их реакция ей неизвестна, но едва ли они опасаются девицу, похожую на обычную школьницу. Плевать. Покурить бы. Объясняются правила, оглашается первая тройка. В ночи снимается их проходка, а в перерывах она растягивает две последние сигареты и общается с участниками. Домой возвращается за полночь и чуть ли не валится с ног. Напряжение будто разом схлынуло. Она совершает вечернюю рутину, которую игнорировала добрые полгода, под надоедливое «Убьюубьбубьюубьюубью...», прерываемое настойчивым «Людка!», усталость наваливается такая, что она засыпает вмиг. Давно такого не было.