Глава 2

Честь участвовать в испытании выпала ей в числе последней тройки, с Соней и Сашей Шепсом. Говоря откровенно, она устала. Да, сниматься в готических залах большого ума не надо, но постоянная нужда коммуницировать с людьми ощутимо подрывает и так хрупкое равновесие. Но! Но ей и правда удаётся отвлекаться, даже несмотря на то, что на плечах повисло много новых тварей. Общаться с участниками интересно, смотреть, как они проходят испытания и ведут себя в разных ситуациях, – тоже. Софа не склонна к излишней справедливости, но оценки старается ставить по делу. И если в этой части её жизни прибавилась дюжина причин выйти в окно и источников непрерывного шёпота на ухо, влекущего за собой чувство постоянной тревоги, то дома... Что ж, мама уж прям расцвела. Так её радует хоть какая-то социальная активность ненормальной из дочерей и видимая стабильность, устойчивость. Софа же держится из последних сил. Темп такой жизни выматывает, она ведёт себя «порядочно» и «нормально» только потому, что ей непременно нужно держать себя в тонусе. Ради съёмок, ради благополучия родных, ради заталкивания мыслей прыгнуть подальше. Сестра тоже от мамы не отстаёт, перед каждой съёмкой гот зала обязательно приносит по платью или официальному костюму, в общем, чему-то, что не выставит Софу «тупой зумершей», как выразилась Слава после просмотра первого выпуска, хотя Софа тупой зумершей и является и ничего плохого в этом не видит. Ну, чтобы не разочаровывать её ещё больше, чем она и так разочаровалась за двадцать два года жизни несносной сестры, она покорно всё примеряет и, говоря по правде, вкус в одежде у Славы хороший, так что и снимается Софа в этом если не с удовольствием, то точно уж без стыда. Но джинсы в три раза шире, чем она вся, всё равно кажутся ей предпочтительнее. Комфортнее, безопаснее. Она понятия не имеет, как пройдёт первое испытание, потому что при обилии голосов сосредоточиться на нужном будет очень сложно. Но она ведь не ради победы в шоу участвует, а ради чего-то нового. Пока из «нового» только сенсорные перегрузки, когда можно и нет, где можно и нет, и чувство усталости, дарующее недолгий покой но вечерам, однако ночью являются те, кого игнорировать ей просто не удаётся – собственные мысли, но Софа старается не отчаиваться. Отчаяние как источник жизненных сил порядком надоело. Ей хочется надежды. Небольшой, можно краткосрочной, но хотя бы какой-нибудь. Впрочем, как говорится, мечтать не вредно. Владикавказ встречает их солнечной погодой. После тучной Москвы очень приятно, – Софа старается искать хорошее в мелочах. Получается с переменным успехом. Она катит небольшой чемоданчик, ступая слева от Саши, пока происходит подсъёмка их выхода из аэропорта. Полёт прошёл легко, она преимущественно делала вид, что спит. Не потому что преследовала какие-то замысловатые цели, а потому что хотела спать, но сон не шёл. Саша оказался таким же приятным человеком, что и погода. Она ни с кем близко не общается – всё-таки компания «старичков» даёт о себе знать, и влиться в неё Софа не стремится, но коалиция, образовавшаяся из неё, Сони и Артёма, начинает проникать в неё всё глубже и глубже. – Я, например, вам подарки приготовил, – камера, мотор, да начнётся шоу. – Я не знаю, как вы их оцените, может, вы подумаете, что я вам подклад очередной делаю. – Ой, да брось. А в честь чего подарок-то? – спрашивает Соня, сидящая по центру. – Ну, у вас боевое крещение. У Софы нет сил выдумывать ответы, нет сил просто отвечать, поэтому она только хлопает глазами, глядя то на медиума, то на ведьму. Саша вертит перед глазами чёрный бархатный мешочек, ехидненько улыбаясь. Он аккуратно вынимает из него картонку, на которой болтаются, кажется, серёжки. Странные какие-то. Софа принимает их и, поднеся ближе, узнаёт очертания Шепса. Выдавливает из себя задорную улыбку и произносит: – Саша, вам Вайлдберриз провели? Она смеётся, и экстрасенсы подхватывают. Атмосфера в машине царит дружеская, даже расслабленная. Спустя полчаса пустой болтовни, Шепс заводит новый разговор. – Вы считаете себя спецами? Обе? Правильно? – Разумеется, – сразу же отвечает Егорова. Софа неопределённо дёргает плечами. Спец из неё не очень – никакой практики, только какая-то природная предрасположенность, доводящая до ручки. – Вот у меня вопрос. Если вы сейчас на него ответите, я на камеру скажу, что вы реально профи, – громко заявляет Саша. Ну, не то чтобы Софа нуждается в его признании... – Саш, я не понимаю, почему ты ставишь себя в позицию того, что ты сейчас... – Я в никакую позицию сейчас себя не ставлю, – перебивает он, а Горюновой этот цирк и по душе. – ... должен нас экзаменовать на тему того, что мы должны сейчас что-то тебе доказать. – Секундочку. Я сейчас просто задам вопрос, на который не каждый эзотерик способен ответить. – Мне кажется, ты зарываешься, – урезонивает Соня, пока Горюнова, будучи в позиции тупой зумерши, помалкивает, разглядывая препирающихся. – Просто скажите мне, что такое реинкарнация. – Зачем? Нет, почему я должна... – Да ничего вы не должны... Громкие голоса действуют на Софу, как красная тряпка – на быка. Скрывает эмоции под семью замками и выныривает, когда трёп достигает апогея. – Переселение душ. Перевоплощение, если угодно, – кажется, Горюнова встревает посреди горячего спора, но наступает долгожданная тишина, и ей этого достаточно, чтобы не испытывать смущения. – Или нет? Встречается взглядом с Соней, тут же понимая, что, кажется, произнесла не то, что стоило. Сюжет предполагал столкновение двух поколений, но она додумалась слишком поздно. Впрочем, ничего серьёзного – в светлых глазах напротив загораются смешинки. – Правильно, – улыбается Шепс, словно только что не доказывал с пеной у рта свою точку зрения. Да, умение переключаться перед камерами у него развито до высшего уровня. Софа просто кивает, и в машине наступает тишина, однако ненадолго. Объективы камер опускаются, и заводится разговор на отвлечённые темы. А потом их машина застревает посреди горной долины. Горюнова отходит в сторонку, поворачивается лицом к живописному виду припорошенных снегом гор и дышит. Полной грудью, глубоко, до насыщения. Крик «Убью мразь!» прямо на ухо не вызывает испуганного дёрганья, но сердце на миг ухает в пятки. Саша за спиной говорит, что тут фонит смертью, но Софа или слишком привыкла к этому ощущению, или Шепс ошибается – пока Горюнову пронзает только едва уловимый покой. Король драмы раздувает из желания Егоровой поработать наедине целую проблему, но Софе до этого никакого дела – шоу есть шоу. Она разводит руки в стороны по какому-то странному наитию, ощущая чувство свободы. Обманчивое, должно быть, но ей и такого с лихвой хватает, чтобы в удивлении обернуться к команде. Очень незнакомое ощущение, но оно ей нравится. Ей хочется ещё. И даже протяжный вой на ухо, который слышен только ей, не портит настроя. Пар вырывается из губ сизым облачком, Горюнова по снегу идёт к съёмочной группе. – Нет, вот серьёзно, вы считаете это место плохим? – спрашивает Софу девушка из команды. – Неа, хорошее место. Саша не выражает яркого протеста, и Горюнова продолжает. – Смертью пованивает, но а где ею не воняет? – дёргает плечами, вертя в кармане куртки зажигалку. – Нет, тут прям фонит, – выделяя тоном последнее слово, возражает Шепс. Софа опять неопределённо дёргает плечами и немного отходит в сторонку, чтобы не раздражать других вонью сигарет. Лёгкие встречают дым как старого знакомого, и Горюнова утверждается в мысли, что день сегодня неплохой. *** Номер очень даже приличный, кровать мягкая, но сон не идёт. Не из-за переживаний по поводу испытания, – они кажутся ей бессмысленными, – а из-за дебильных мыслей. Они всё давят и давят на черепную коробку, капают на мозг тщательно и с большим старанием. Когда время мучительно плавно перетекает за три часа ночи, ей вдруг нестерпимо хочется курить. Она старается не приближаться к окнам. По понятным причинам. Но нутро прям зудит из-за желания потравиться. Толкает одеяло в сторону, вслепую натягивает на футболку толстовку. Выбившиеся из хвоста пряди заправляет за уши и, оказавшись на небольшом балкончике, набрасывает капюшон. Старается смотреть только ввысь – не дай Бог взгляд упадёт на асфальт. Звёзды перемигиваются на тёмном, иссиня-чёрном небосводе, бодрствуя, как и Горюнова. Локтями опирается на перила, выдыхая дым. «Передай Трифонову, чтобы сдох!» Один из недавно прибавившихся. «Чтобы сдох нахер в муках! Как я его ненавижу!» Хочется уши сжать в тиски, чтобы прекратился нескончаемый гул. Разноголосый, нестройный, надсадный, громкий. Прыгай! Почти приказ. Глазами считает звёзды, удерживая их от асфальта. Пальцы дрожат исступлённо, едва удаётся держать сигаретку. Вдруг перед глазами встаёт мужчина. Как призрачная галлюцинация, сон. На месте его глаз сверкают звёзды, доныне спасавшие. «Чего трусишь? Прыгай.» А едва различимые черты лица – такие же, как у неё. «Что тебя тут держит?» Сигарета выскальзывает и летит вниз. «Тебе прямо настолько нравится твоя жизнь? Жалкая, бессмысленная, отягощающая?» Папа. «Зачем заставляешь их так страдать?» – Прости... «Кому от твоих извинений легче? А?» – Мне жаль... «Ты им жизни не даёшь спокойной!» Перила сжимает до побелевших пальцев, ненароком на носочки встаёт, вперёд подаваясь. Ветер, внезапно разыгравшийся, сбивает капюшон, волосы развеивает. «Освободи их! От себя!» А она отцовским словам внемлет со всей внимательностью и доверием. Его признание всегда было для неё недостижимым, но чертовски желанным. А тут-то что? Прыгнуть просто. Случайно поскользнуться. И родным ведь легче станет. Славке не придётся объяснять ей обычные вещи и следить за приёмом таблеток, а маме – тратить баснословные деньги в никуда. «Вот-вот. Им как груз с плеч.» Сердце обрывается, стремится туда, вниз. Она верит безоговорочно. Когда этим голосом, этой мимикой – по-другому никак. Губы до крови прокусывает, глаза опускает на асфальт. Голос вот-вот победит. Голос уже победил. «Давай же!» – Эй, – доносится откуда-то сбоку, – ты что делаешь? Софа испуганно поворачивается к обладателю голоса, встречаясь с серыми глазами. Пятки самостоятельно приземляются обратно, тень мужчины – папы – испаряется. Её лоб ложится поверх рук, сжимающих перила, лёгкие остервенело перекачивают воздух, грудь скачет неистово, ужин подкатывает к горлу. Мерзко. До ужаса противно. Осознание бьёт по голове обухом. Как же она ненавидит. – Эй, – Саша зовёт тихо, осторожно, – ты как там? Их разделяет стена, он не может видеть её идиотское состояние. – Нор... – бурчит под нос, – нормально. Собирает последние крупицы сил, выпрямляется и выглядывает за стенку. – Сигаретка вниз улетела, – улыбается болезненно, тут же это понимая и стараясь придать улыбке беззаботный вид. Шепс смотрит с подозрение, серые глаза искрятся сомнениями. Она от взгляда бежит, прячется за стеной, расчёсывая на ладони не заживающие третью неделю полумесяцы. Три крупных и один поменьше. Корочки сдирает не думая. Спиной жмётся к колючей поверхности стены, ища если не поддержки, то опоры точно. – На, – из-за стены показывается рука, протягивающая сжатую между тонкими пальцами сигарету. Она принимает её осторожно, так, чтобы не запачкать кровью мужскую ладонь. – Спасибо. – Спи давай. Она слышит, как Саша шаркает тапочками и балконная дверь запирается. Трясущейся рукой орудует зажигалкой – справляется не с первого раза – и жадно вдыхает дым. Она будет в порядке. Просто не сегодня. И, вероятно, не завтра. *** Солнце скатывается за горизонт медленно, но верно. Красный кирпич, чёрные ворота, три входа, обрамлённые тремя незамысловатыми арками. Испытания на кладбищах ей противопоказаны, после таких ночей, как сегодня, – тем более. Нервно одёргивает куртку, поправляет волосы и ступает внутрь. Камеры уже прослеживают траекторию её шагов, и она даже не старается казаться уверенной. Шум в ушах нарастает по мере продвижения к месту сбора, Софа как никогда проклинает себя за решение участвовать во всём этом. Кладбище – рассадник нечистой силы. С каждой могилы летит по слову, и вот, гул становится нестерпимым. На языке горчит, и она судорожно сглатывает. Пальцы не прекращали дрожать с ночи, сейчас руками овладевает страшный тремор. Всё прямо-таки располагает к успешному прохождению испытания, думается Горюновой, и кислая усмешка кривит губы. Андрей Кислицын после недолгого приветствия передаёт ей конверт. Софа принимает его дрожащими руками и, даже если это вызывает какую-то спорную реакцию, не обращает на неё внимания. Она знает, как выглядит со стороны. В безразмерных джинсах и такой же куртке, с темнющими кругами под глазами и смертельной бледностью. Как бедный студентик, оказавшийся в столь популярной программе по несчастной ошибке. Софа присаживается на колени поверх сухой травы и скукоживается. Испытания двадцать четвёртого сезона она всегда начинала подобным образом – в такой позе ей удаётся чувствовать больше, чем стоя. Сжимает конверт цепко, глаза жмурит и принимается настраиваться. Абстрагируется настолько, насколько это возможно от внешнего мира и всех его проявлений. Повторяет про себя: «Приди. Приди да помоги. Приди да успокой. Приди да расскажи. Приди да укажи. Приди да утешь.» И по кругу, раз за разом. Софа сидит молча минуту, вторую, третью, Андрей силится напомнить о задании, но ответной реакции не получает. К Горюновой стекается по ощущениям всё кладбище, на плечи начинает неистово давить. Но всё не то. Конверт исходит животным запахом. Так пахнет корм или шерсть. Она переходит на шёпот: – Приди, говорю. Приди да помоги. Приди да успокой... Перед взором встают разные женщины и мужчины. Разные эмоции и чувства. Круговорот лиц сливается в безумную карусель. Сука, как же она не любит работать на кладбищах. Софа чувствует коленками колкость травы, что помогает вовремя заземлиться. Разлепляет словно налившиеся свинцом веки, вглядываясь в присутствующих. Из-за женской спины ей показывается фантом мужчины. Тот, кто ей нужен. – Мужчина, около тридцати, с животными работал, – а голос хриплый. Словно и не её вовсе. Молча всматривается в трепыхающийся за спиной, судя по всему, матери воздух. – Ар... Ар... Артём? – она продолжает внимательно следить за фантомом. – Нет, Артур. Поднимается мягко, осторожно даже. Вдруг неистово начинает чесаться внутренняя сторона локтевого сгиба. Софа пытается унять свербящее ощущение, но оно не уходит. Передаёт конверт обратно Андрею, в глаза присутствующих старается не смотреть – собьётся. Мутная, сизая такая фигура, не видимая нормальным людям, двигается чуть в сторону и назад. К кирпичному забору. Адреналин бьёт в кровь, и прочий мир уходит на второй-третий-четвёртый план. Только фантом. Горюнова ступает по пятам, словно в трансе ложится на землю, перпендикулярно к забору, руки укладываются вдоль тела. Краем уха слышит надсадные ахи и охи, а разум рисует всё новое и новое. – Вот так, – от руки ведёт вверх и в сторону, к сухенькому деревцу. – Вот так, как будто... – повторяет движение вновь, не понимая, что оно должно значить, – капельница, или что... – ... Да, да... – Умер так. – Да, верно, а как именно? – размеренно спрашивает Андрей, нависая над ней. А звук его голоса мимо ушей летит. Софа встаёт, оборачиваясь к толпе. – Мам, – женщина на глазах меняется, когда Горюнова подходит ближе, – без ресниц мне больше нравится, – произносит и не она вовсе. Тот, кто тело занял. В глазах напротив горе плещется такое, что и вообразить сложно. – Передай Алане, чтобы не переживала сильно. Получится у неё, – молвит бессвязно, но те, кому важно, понимают. То сестре пару слов скажет, то подруге, то матери. А потом её назад ведёт. К кладбищенским воротам. Быстро идёт, словно подгоняет кто. Выходит за границу погоста и замирает. – Собака где? М? Собака. Голову распирает. Звон в ушах страшный. – Сказали, плохо. Собаке. – Кто? Кто? – Двое, – лицо трёт ладонями, не вынося уже ощущений, – мужчины. Разрыдаться ужасно хочется. Больно. – Из микроавтобуса. Собаке плохо, сказали. Но не было. Собаки. Тело несётся обратно, к месту сбора. – Позвонили, плохо, говорят, собаке. Я пошёл. А собаки нет. Горюнова из последних сил держится. Глаза словно колет, давление поднялось, наверное. Силится выгнать из тела гостя. – Фу, – машет перед глазами ладонью, смотрит на девушку, подругу. – Водяра? Три... – Три, тридцать семь примилле, да, – лицо у неё красное, от слёз влажное. Софа вдыхает судорожно, на уши наваливается былой гомон. – Убили, – смотрит уже более-менее осознанно. Выжата, словно лимон. – Заманили и убили. Выносит свой вердикт, на руки взгляд бросает и ужасается. Сумасшедший тремор сковал ладони. – Кто? – Не хочет говорить, опасно. – Ах, да... Понимание проходит мимо редакции, но родные Артура, кажется, узнают. – Он же... Твёрдо шёл... Сюда... – меж бровей ложится нервная складка, когда Горюнова вновь раскрывает рот. – Камеры, да. – Но я чувствовала дымку такую... Состояние изменённое... И умер, как собака. Натужно вздыхает она, желая поскорее оказаться наедине. – Не говорит, кто, потому что для вас опасно. Он-то ушёл, а вы тут, живые. – Ну, вы понимаете, о чём речь? – спрашивает Андрей у женщины. – Да, – удивлённо откликаются все в один голос. Только потом редакция узнает, что Артур письма строчил о постройке приютов для бездомных собак, всеми силами боролся с бесчеловечной эвтаназией животных. Там-то он врагов и нажил. *** Дорога до отеля как в тумане. Единственное, что сохранилось в памяти, – ощущение смятого картона сигаретной пачки, которую она теребила в кармане. Как она оказалась в номере, ей вспомнить непосильно. Стоит посреди коридорчика, как изваяние. Испытание она прошла, всё, что увидела, рассказала, чем смогла, помогла. В тело впустила дух умершего мужчины, на кладбище цепанула столько, сколько не умудрился бы никто. Куртка по плечам сползает на пол. Она сделала всё, что могла. Осталось дождаться консилиума. Лицом тычется в подушки, сил не хватает даже на испуг от возобновившихся с новым усердием голосов. «Скотину по стенке размажу!» «Петенька... Мальчик мой...» «Око за око!» Око за око, и весь мир будет слеп, думается Горюновой. *** – Ребят, можно я начну? – тихо спрашивает Софа, теребя в кармане зажигалку. – А то скажут потом, что я просто присоединилась к чьей-то версии. – Конечно, – одобрительно произносит Саша, и Горюнова смотрит на Соню. Та кивает. – Я увидела двух мужчин. Они позвонили Артуру, чтобы попросить о помощи, но по приходе его ждала смерть, – она наблюдает за реакцией коллег и понимает, что права. – Что за мужчины, говорить небезопасно. – Да! – восклицает Саша, глядя на неё искренне заинтересованно. – Один в один. – Я тоже увидела причастных, – соглашается Егорова. – Мне кажется, или это первый консилиум без споров? – вопрошает Андрей и получает в ответ кивки. Горюнова думает, что ещё чуть-чуть, и она свихнётся. – Какую помощь мы можем вам оказать? – обращается Шепс к близким Артура. – Мы можем поговорить? У меня есть пара вопросов к Софе... – Конечно, – сдерживая усталый вздох, произносит Горюнова. Они расходятся по сторонам, Софа общается с матерью Артура, передаёт весточки с того света, отвечает на интересующие её вопросы, старается поддержать всеми силами. Потом она разговаривает с сестрой Артура, посылает неизвестную ей химичку нахуй, обнимает так, как велит сердце. Разговор с его подругой складывается просто, Софа передаёт одобрение Артура за тягу двигаться вперёд. Час уходит на всё это действо, с кладбища они возвращаются часа в два ночи. Впереди очередная борьба со своими же мыслями, перелёт и готический зал, где экстрасенсы решат её судьбу.