Глава 6. Писк

Андрей сразу же кивнул, доставая из кармана ключи на ходу: — Погнали. Мы выбежали из гаража и направились к его старенькому «Форду». Машина держалась на честном слове и изоленте, и, судя по тому, как Андрей хлопнул по капоту, он тоже в этом не сомневался. — Надеюсь, доедем без приключений, — пробормотал он, заводя двигатель. Я смотрел в окно, пока машина выруливала с территории гаражей. Мысли гудели в голове, каждая секунда тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве. — Что случилось-то? — спросил Андрей, переключая передачу. — Не знаю. Просто сказали, что она в больнице. — Она жаловалась на что-то? — Нет… То есть… Честно? Мы не особо говорили об этом. Андрей бросил на меня короткий взгляд, но ничего не сказал. — Держись, — тихо выдохнул он. — Доедем быстро. Я кивнул и сжал кулаки. Сейчас не время думать о том, что я давно должен был поинтересоваться её здоровьем. Сейчас главное — успеть. Андрей вырулил на дорогу, и старая машина вздрогнула на выбоине. Я сидел, уставившись в окно, наблюдая, как размытые огни фонарей скользят по стеклу. Город жил своей привычной жизнью: где-то сворачивали уличные ларьки, люди выходили из магазинов с тяжёлыми пакетами, такси мерцали зелёными лампочками. Всё это казалось далёким, как кадры из фильма, который мне сейчас не до конца понятен. Андрей вёл молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Только магнитола тихо шипела, проигрывая старую кассету. На одном из перекрёстков он резко ударил по тормозам. Какой-то дедок неспешно пересекал улицу на красный, будто времени у него впереди было больше, чем у нас. — Да ё-моё… — пробормотал Андрей, но тут же махнул рукой, снова нажимая на газ. Я ничего не сказал. Весь путь казался мне каким-то вязким. Машина неслась, но мне казалось, что мы едем слишком медленно. Когда показалась нужная улица, Андрей сбросил скорость и свернул к больнице. — Приехали, — сказал он, но я уже вышел из машины, хлопнув дверью, и быстрым шагом направился ко входу. В больнице пахло антисептиком и чем-то кислым. Я направился к регистратуре, но уже с первых шагов понял, что быстро ничего не решится. За стойкой сидела женщина средних лет с выражением лица, будто её насильно приковали к этому месту. Она лениво перебирала какие-то бумаги, даже не глядя на подошедших людей. — Фамилия? — спросила она, не поднимая глаз. — Белина. Её привезли недавно, — я постарался говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. Женщина неторопливо перевела взгляд на монитор, затем медленно начала печатать, словно каждая клавиша требовала от неё героических усилий. — Её положили в… — Она сделала паузу, как будто пыталась вспомнить алфавит. — Сейчас… Я сжал кулаки. Время тянулось мучительно долго. — Можно быстрее? — не выдержал я. Она недовольно посмотрела на меня поверх очков. — Молодой человек, я работаю. Не мешайте. Занавес. Передо мной — типичный представитель бюрократического ада. В её мире никто никуда не спешит, а лишняя просьба — личное оскорбление. — Она в кардиологии, второй этаж, палата двадцать три, — наконец-то выдала она, протягивая мне листок. Я выхватил бумажку и поспешил к лестнице, чувствуя, как сердце грохочет где-то в горле. Лестничный пролёт кажется бесконечным. Запах больницы — резкий, удушающий коктейль хлорки, лекарств и чего-то кислого — въедается в нос. Я иду быстрым шагом, но внутри будто проваливаюсь в замедленную съёмку. Перед дверью палаты меня встречает врач — уставший, в очках, с блокнотом. Оценивает меня взглядом, будто уже знает, что я скажу. — Вы сын? — спрашивает он без лишних предисловий. Я киваю. — У вашей матери инсульт. Состояние тяжёлое, но стабильное. Речь нарушена, координация тоже. Мы наблюдаем, но процесс восстановления будет долгим. Где-то внутри у меня что-то сжимается. — Она… Она будет говорить? Врач делает паузу. — Пока сложно сказать. Это зависит от многих факторов: объёма поражения, скорости реабилитации… Главное сейчас — лечение. А оно будет… — он чуть замешкался, будто подбирая слово, — долгим. Я всё понимаю. «Долгим» значит «дорогим». — Я могу её увидеть? Врач вздыхает, как будто я задал неуместный вопрос. — Она отдыхает, но можно ненадолго. Только не тревожьте её. Я киваю, но не двигаюсь с места. Через полуприкрытую дверь вижу угол кровати, прикроватную тумбочку, стакан с трубочкой. Перед палатой на лавочке сидит пожилая женщина, глядя в пол, рядом — её дочь, молодая, но уже с потухшими глазами. — Всё будет хорошо, — тихо говорит дочь, но в её голосе нет уверенности. Я делаю шаг к двери. Захожу в палату, и меня сразу окутывает удушающий запах стерильности. Здесь тихо, только ровный писк приборов заполняет пространство. На койке лежит мама. Бледная, осунувшаяся, с проводами, которые связывают её с капельницей и мониторами. Правая рука неподвижна, левая едва заметно дрожит. Глаза открыты, но смотрят в пустоту. Я медленно подхожу и сажусь рядом. — Мам… — голос звучит хрипло, будто не мой. Она с трудом поворачивает голову в мою сторону. Её взгляд задерживается на мне всего на секунду, а потом снова уходит в никуда. — Ты слышишь меня? — спрашиваю, надеясь хоть на какой-то знак. Губы дрожат, но звука нет. Только слабое движение пальцев на левой руке. — Врачи говорят, что тебе нужно будет долго восстанавливаться… Но мы справимся, да? Я пытаюсь улыбнуться, но выходит криво. Тишина. Только размеренный писк мониторов. Она моргает. Может, это её способ сказать мне «да». Смотрю на её руку — лёгкий рывок пальцев. Мне хочется верить, что это не просто спазм, а ответ. Или надежда. Я сижу рядом, слушая писк аппаратов и глядя на маму, которая кажется совсем маленькой среди этих белых простыней и пластиковых трубок. В голове пульсирует один вопрос: где взять деньги? Откладывать нечего, вариантов мало. Придётся писать. Писать много. И неважно, о чём. Эти паршивые проплаченные рецензии, которые я всегда ненавидел, теперь становятся единственной возможностью. Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Какой, чёрт возьми, выбор у меня ещё есть? Выхожу из палаты, прикрывая за собой дверь, и в коридоре замечаю женщину в больничной пижаме. Она сидит на лавке у окна, склонив голову набок, и задумчиво смотрит в пустоту. Тихая, почти невесомая, как последние ноты старой пластинки, которую уже не раз проигрывали до конца. Она дрожит, вот-вот оборвётся, но всё ещё цепляется за воздух, за пространство, за саму жизнь. Немного фальшивая, но всё же мелодия. Я задерживаюсь, ловлю себя на том, что вслушиваюсь, но тут женщина переводит на меня взгляд. Я отворачиваюсь и иду дальше. Набираю номер начальника, прислонившись к холодной стене больничного коридора. Телефон гудит пару секунд, и вот уже слышится голос — на удивление, довольный, будто он заранее знал, зачем я звоню. — Слушаю. — Рецензия для Фогеля будет готова. И… мне нужно будет написать ещё много рецензий. Чем больше, тем лучше, — говорю я, стараясь не выдать в голосе напряжение. На том конце провода повисает короткая пауза, а потом слышится смешок: — Ну, наконец-то, ты понял, где деньги лежат! Конечно, найдём тебе работу. Но что случилось? Я сглатываю, смотрю на облупленную краску на стене и глубоко вдыхаю. — Личные обстоятельства, — отвечаю сухо. — Понятно. Ну, если срочно нужны деньги, могу подкинуть заказы даже на выходные. Без отдыха выдержишь? — Да, — киваю, хоть он этого и не видит. — Тогда жду тебя завтра. Я сбрасываю звонок, опускаю телефон в карман и выдыхаю. Завтра будет новый день.