Часть 1

Черная от слез «Карпатия», как будто корабль обмазали сажей. Руфь Бьюкейтер в неизменно прекрасной шляпке сидела за столом, вынесенном на палубу, рядом с миссис Браун и офицерами, переписывая всех выживших. Очередь. Каледон Хокли прикуривал одну за одной, отстраняясь от художника, который пытался своими разговорами выдрать из него густой мрак. Они были знакомы, Каледон Хокли видел в салонах его лодки в прекрасных рассветах, в прекрасных океанских волнах они несли розовую надежду, белое счастье, живых на своих бортах и под парусами. Дым не заканчивался. Першило горло. Мыслей не становилось больше — ни одной, кроме того, что Каледон Холли, выживший случайно, теперь утопленник. Смотрел за борт, смотрел за тем, как были попытки у женщин из первого класса — сбежать от врачей и кинуться в океан. Шок проходил по-разному, на смену ему — ощущение невозвратности и утраты. Бледная, как мел, Руфь Бьюкейтер записывала имена людей в черной очереди. Гордая Руфь Бьюкейтер. С пером на ее шляпе играл ветер. Маргарет Браун переговаривалась с ней, вполголоса, пытаясь тоже включиться в распознавание греческой и итальянской речи третьего класса. Маргарет Браун проще среди других, в ней нет неразбиваемого камня, она никого не утратила. В Нью-Йорке — дождь. Репортеров оттеснили полицейские. Камеры и вспышки за ограждением, изгибы домов-гор. Каледон Хокли перед самым прибытием подошел к той, которая теперь никогда и никем ему не будет: — Миссис Бьюкейтер, нам с вами нужно будет забрать залоговую стоимость мероприятия в Ритце. — Конечно, — кивнула шляпкой. Ни ненависти, ничего — пустота или такая же чернота. Эта женщина имеет все права его ненавидеть — за то, что выжил, за то, что был не тем и не так, за то, что… Ничего иного — и ни от кого, — он теперь недостоин. В Ритце, еще более грандиозном, чем парижский, Руфь Бьюкейтер аккуратно сложила деньги в маленькую сумочку. Каледон Хокли убрал свою часть в карман пиджака. Указал взглядом на столик. Они сели. Молчание. Услужливые официанты, прекрасные музыканты, зал — стекла и золото, скульптуры. Как будто внутри склепа. Один на один и не смотрят в глаза. Наказание, в котором ни у кого нет завтра — подумал Каледон Хокли. — Вы любили мою дочь, Кэл? — спросила Руфь Бьюкейтер. Не ответил. — Мне бы хотелось найти утешение. Я презираю себя. Я ненавижу вас, мистер Хокли. Я буду искать для себя подходящий мост, их много в Нью-Йорке — рассмеялась, обнажая зубы. — Я взял билет на завтра на «Карпатию». — Зачем? — Съезжу на юг Франции, если доберусь до него. — Вы хотите добраться или не добраться, мистер Хокли? — У меня нет для вас, миссис Бьюкейтер, ни одного разумного ответа. Хотите составить мне компанию? — Это глупо, мистер Хокли. — Совершенно верно, миссис Бьюкейтер. Что делать, если не жив и не мертв? Вместе с вами искать подходящий мост в Нью-Йорке? — рассмеялся, вырвал бокал с вином, наполняемый официантом, осушил до дна. Красные капли упали на белоснежную скатерть. Нью-Йорк. Порт. Один чемодан, чтобы он мог нести его сам. Каледону Хокли не нужны свидетели и зеваки для того, что он сделает или не сделает. «Карпатия» уступала в интерьерах утонувшему гиганту. Пожал руку удивленному капитану Рострону. Всего два чемодана Руфь Бьюкейтер несли носильщики. — Вы на юг Франции? — спросила она, оказавшись на палубе рядом, — Я сойду в Саутгемптоне, оттуда на поезде до Лондона. Буду дожидаться миссис Браун с вестями. — Вестями?! Какими? — Возможно, мы с ней разделим комитеты помощи выжившим и семьям погибших по континентам, — пожала плечами, — ничего в своей жизни не для кого не делала, а тут… Может быть, несчастье, которое обрушилось на меня кара за это? — Кара? — Не думаете о каре и проведении, мистер Хокли? — Только о холодной Атлантике. Каждый день весны меняет пейзаж. Даже Атлантика предала Каледона Хокли — теплая палуба, обдуваемая ветрами. Помощник капитана слишком поздно сообщил, что корабль будет обходить то место, в котором ведутся работы по поиску мертвых, и ему не стоит надеяться на то, что он может встретиться с кем-то намертво вмерзшим в спасательный жилет. «Карпатия» почти пуста в первом классе, здесь только те, для кого необходимость перевесила страх. Газеты все еще пестрят заголовками о тех, кто спасся и не спасся с дьявольского судна. Под музыку в ресторане Каледон Хокли методично накачивает себя виски — уходя на палубу и вновь возвращаясь в ресторанный салон. Одиноко за столиком все это время сидела Руфь Бьюкейтер, не подходя к нему — прямая осанка, высокая шляпка, пухлый чайник. После четвертого похода на палубу уже заплетающейся походкой Каледон Хокли осознал, что к нему приставлен офицер — следует по пятам и не отходит ни на шаг. Выругался, вернулся в ресторан, продолжил напиваться — он выберет завтра, чтобы сделать то, что задумал. Или струсит. Свет утра. Каледон Хокли приоткрыл глаз — стопка книг и яркое солнце. Закрыл глаз обратно, улавливая тяжесть во всем теле, ему нужно будет время, чтобы собраться с силами и подняться. Он слишком напился, как никогда, и ему тридцать пять, чтобы не вскакивать свежим, как в двадцать. Это ужасно — осознавать, что уже пожил, никем не стал, а только все большим и большим ничтожеством. Кому нужны ничтожества? Самим себе они не нужны. Прислушался — шевеление слева. Притащил с собой девицу, общественную горничную? Вновь открыл глаза и посмотрел на стол с книгами — это не его каюта. Поимел кого-то из первого класса? Он так никогда не делал, но теперь… Какая разница?! Нырнет завтра в Атлантику, и растворится все то, чем он был и чем не был, весь мир для него растворится. Поднялся на локтях. Волосы Розы лежали локонами, окунул в них пальцы и провел между пальцами. Локоны… Присмотрелся — рука с синяком на запястье, — он находится в фантазии, вызванной вчерашним скотчем? Роза села спиной к нему, потянулась к столику около кровати, убрала волосы вверх, обнажая часть шеи — высокая шея. Прошла голой по каюте, собирая вещи с пола. Каледон Хокли мотнул голой и прорычал от боли — это была реальность, и в ней была Роза с ее округлостями, с… Почувствовал возбуждение. Голова болела, а тело было готово продолжить то, что он сделал, они сделали это. — Графин с водой на столике, — сказала Руфь Бьюкейтер, оборачиваясь и скрываясь за ширмой.