Глава 8.

Дворец Топкапы Новость о том, что Ибрагим, бывший всего лишь простым хранителем султанских покоев, а ныне Паргалы Ибрагим-паша, вошел в совет Дивана, заняв одно из самых почетных и влиятельных мест в государстве, быстро, словно шепот ветра, разнеслась по всему дворцу. Она проникала в самые отдаленные уголки, вызывая у одних восхищение, у других — зависть, у третьих — тревогу. В гареме, где каждая весть становилась предметом бесконечных разговоров и сплетен, это событие вызвало настоящий переполох. Возвышение Ибрагима означало изменение баланса сил, зарождение новой могущественной фигуры рядом с Повелителем. Валиде Султан, узнав об этом, долго думала. Она сидела в своих покоях, ее мудрый взгляд был устремлен в резные узоры потолка, но мысли ее витали далеко. Она взвешивала все «за» и «против», анализировала последствия этого назначения. Ибрагим был близок к сыну, это было бесспорно. Он был умен, амбициозен, но еще не имел корней в Династии, что делало его положение уязвимым, а его преданность — потенциально еще более ценной. Наконец, она приняла решение — поговорить с дочерью, Хатидже Султан. Хатидже, войдя в покои матери, сразу заметила ее задумчивость. Валиде сидела на мягких подушках у окна, ее обычно живые глаза были устремлены вдаль, а на лице лежала тень серьезности. — Матушка, Вы задумчивы, — произнесла сестра Султана, ее голос был нежен, как дуновение ветра. — Вас что-то тревожит? Ваши брови сведены. Валиде медленно повернулась к дочери, ее взгляд был мягок, но проницателен. — Я хочу поговорить с тобой об Ибрагиме-паше, Хатидже, — спокойно произнесла женщина, ее голос был ровным, без тени интриги, но Хатидже почувствовала, что разговор будет непростым. — По воле твоего брата-Повелителя этот человек вошел в совет. Такая честь выпадает не всем, моя дочь. Это знак великого доверия и огромной силы. Хатидже почувствовала, как ее сердце тревожно сжалось. Образ Бали-бея не выходил у нее из головы, и любое упоминание о браке вызывало в ней внутреннее сопротивление. — Я не понимаю, к чему Вы начали этот разговор, мама, — ответила она, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри все сжималось от предчувствия. — Я не собираюсь обсуждать решения Повелителя. Всем известно, что воля Султана — закон! — Дочка, — голос Валиде стал еще мягче, но в нем прозвучали нотки убежденности. — Ибрагим-паша молод, умен и красив. К тому же он уже не просто хранитель султанских покоев, он стал пашой и вошел в Совет Дивана. Он — восходящая звезда Империи. Такой человек мог бы стать прекрасным зятем Династии, Хатидже. Надежной опорой для тебя, для нас всех. От этих слов юная Султанша пришла в шок. Неужто ее горячо любимая матушка, та, что всегда старалась оберегать ее, желает связать дочь узами брака с бывшим хранителем покоев Султана? С тем, кого она совсем не знала, и к кому не испытывала никаких чувств? Ее сердце, уже отданное другому, сжалось от боли и отчаяния. Воспоминания о ее первом, несчастливом браке, который был лишь политической сделкой, а не союзом душ, нахлынули на нее с новой силой. Она не хотела повторять эту горькую судьбу. — Мама, — голос Хатидже дрогнул, но в нем прозвучала стальная решимость. — Я не желаю разговаривать с Вами на эту тему. Прошу простить меня за грубость, но свою судьбу я буду устраивать сама! Больше я не позволю Вам вмешиваться в мою жизнь, в мое сердце! Султанша резко встала с дивана, ее глаза горели решимостью. Склонившись в поклоне, который был скорее формальностью, чем проявлением уважения, она выбежала из покоев матери, едва сдерживая слезы. Ее сердце кричало о несправедливости. Дайе-хатун, верная хазнедар, вошла в покои сразу же после ухода Султанши. Она увидела Валиде, которая сидела, прикрыв глаза, и глубоко вздыхала. — Госпожа, что случилось? — спросила хазнедар, ее голос был полон участия. — Почему Хатидже Султан плакала? — Ох, Дайе, — Валиде тяжело вздохнула и провела рукой по лбу. — Стоит мне затронуть тему с женитьбой, как моя Хатидже… — Валиде Султан, — Дайе-хатун осторожно села рядом, зная, что иногда Валиде нужен не совет, а лишь участие. — Госпожа еще юна, и к тому же всем известно, какое «счастье» ждет сестру или дочь Султана. Это не всегда путь, усыпанный розами. Дайте Госпоже еще немного времени. Пусть она сама придет к этому решению. Хафса лишь кивнула, соглашаясь с подругой. В словах Дайе была истина. Она сама, будучи матерью, понимала боль дочери. Но как Султанша, она также понимала политическую необходимость таких браков.

***

Коридоры дворца Хатидже шагала по мраморным коридорам дворца, напряжение в ее сердце нарастало с каждым метром. Ее шелковые одежды шуршали в такт ее быстрому шагу, а в голове звучал лишь один мотив: она не позволит себе снова стать жертвой дворцовых игр. Она была решительна в своем намерении, но страх все еще терзал ее душу. Что скажет брат? Разве может она, Султанша, открыто заявить о своих чувствах к человеку, который является простым беем, даже не пашой? Но она не могла иначе. Ее сердце, впервые познавшее настоящие чувства, требовало этой борьбы. Подойдя к величественным дубовым дверям покоев брата-Повелителя, Хатидже глубоко вдохнула, собираясь с силами. Она сказала стражникам, что желает поговорить с Султаном по важному делу. Дубовые двери медленно отворились, и она вошла, видя перед собой своего брата, Султана Сулеймана, который сидел за низким столом, рассматривая важные государственные документы. Его лицо было суровым, сосредоточенным, излучающим непоколебимую власть. Султан поднял глаза от документов, его взгляд, обычно такой проницательный и властный, устремился на Хатидже. В нем читалась нежность, которую он питал к своей младшей, любимой сестре. — Что привело тебя сюда, сестра? — спросил он, вставая и подойдя ближе к Хатидже, его голос был мягче, чем обычно. Он видел ее тревогу. Хатидже подняла глаза, ее сердце колотилось так громко, что она была уверена, что брат может услышать его. Губы дрожали, но она собрала всю свою волю в кулак. — Повелитель, простите, что отвлекаю Вас от государственных дел, — начала она, стараясь сохранить спокойствие и достоинство, хотя голос выдавал ее волнение. — Но я хотела бы просить Вашего совета, Вашей милости. Султан, всматривался в глаза сестры, словно пытаясь прочесть ее мысли, разгадать причину ее столь сильного волнения. Он знал ее как нежную и кроткую Султаншу, и такое проявление эмоций было для нее необычно. — Говори, сокровище мое. Я выслушаю тебя, что бы ни терзало твое сердце, — мягко произнес он, беря ее за руки, пытаясь успокоить. — Матушка желает выдать меня замуж, брат, — с грустью произнесла она, ее голос был едва слышен. — И… она предлагает мне в мужья Ибрагима-пашу. Султан, нахмурился, в его глазах мелькнула тень понимания. Он уже давно заметил, что Хатидже не питает теплых чувств к замужеству. — Сестра, твое сердце что-то тяготит? — спросил он, сжимая ее руки. — Неужели ты несчастна? Девушка подняла карие глаза, полные слез, и, собрав все свое мужество, произнесла слова, которые могли изменить всю ее жизнь, и даже изменить ход истории Династии. — Я хотела бы видеть своим мужем Бали-бея, — призналась Хатидже, глядя брату прямо в глаза, ее голос был полон отчаяния и надежды. Султан Сулейман замер. Это было неожиданно. Бали-бей — храбрый воин, но не паша, не визирь. Но он видел слезы в глазах своей любимой сестры, видел ее искренность. В этот момент его любовь к ней перевесила все государственные интересы и дворцовые протоколы. Он помнил ее несчастный первый брак, ее страдания. — Хатидже, ты ведь знаешь, как много значишь для меня, — сказал он, его голос был положен решимостью и любовью. — Ты всегда была светлой душой, моей дорогой сестрой, моим утешением. Пускай будет по твоей воле. Я поговорю с Бали-беем и вынесу свой вердикт. Но знай, я всегда желаю тебе счастья. Султанша почувствовала огромное облегчение, словно тяжелый камень свалился с ее души. Зная, что брат поддерживает ее решение, она склонила голову в знак безграничной благодарности и тихо покинула покои, зная, что теперь ее судьба находится в руках Султана, и это была самая надежная гарантия ее счастья. В ее душе расцвела надежда.

***

Покои Султана Сулеймана Через несколько часов после разговора с Хатидже, Султан Сулейман, приняв окончательное решение, велел привести Бали-бея к нему. Гонцы быстро доставили послание в казармы. Мужчина, получив приказ Повелителя, немедленно отправился во дворец. Он вошел в апартаменты Султана с лицом, не выражающим никаких эмоций, но в его душе было легкое беспокойство. Что мог желать Султан от простого воина? Он поклонился. — Повелитель, Вы желали меня видеть? — его голос был спокоен и уважителен. — Проходи, Бали-бей, — сказал Султан, его голос был глубок и торжественен. Мужчина прошел вглубь покоев и остановился перед Султаном, ожидая дальнейших слов, его осанка была безупречна, как и всегда. — Моя сестра сегодня заходила ко мне, — произнес Султан, его голос звучал как гром, нарушающий торжественную тишину покоев. — И сказала, что желает связать свою жизнь с тобой, Малкочоглу Бали-бей. Султан Сулейман произнес слова, которые могли изменить не только жизнь Малкочоглу Бали-бея, но и судьбу всей Династии. Покои, обычно наполненные шепотом важных государственных дел, теперь казались замершими в ожидании. Бали-бей внимательно слушал слова Султана, его лицо не выражало ни малейшего колебания, но внутри него все перевернулось. Шок, удивление, невероятная честь — все смешалось в единый клубок эмоций. Султанша… Хатидже Султан… Он едва осмеливался взглянуть на нее, а теперь она желает его в мужья? Это было неслыханно, невероятно. Его сердце, сердце воина, привыкшее к битвам и приказам, внезапно забилось сильнее. Он был готов к смерти за своего Султана, но к такому повороту судьбы — нет. — Я благодарю Вас, Повелитель, за Вашу безграничную милость, — наконец произнес Бали-бей, его голос был тверд, хотя внутри все трепетало. Он склонился в глубоком поклоне, демонстрируя свою беспрекословную преданность. — Я клянусь своей жизнью, что сделаю Хатидже Султан самой счастливой. Ее желание — мой закон, ее благополучие — моя цель. Я буду оберегать ее как зеницу ока и служить ей верой и правдой. Султан внимательно посмотрел на своего воина, пытаясь разглядеть в его глазах не только уважение, но и искренность. Он видел в Бали-бее не только храброго воина, но и человека чести. Доверить ему свою сестру — было нелегким решением, но он чувствовал, что поступает правильно. — Поднимись, Бали-бей, — сказал Султан, его голос был полон удовлетворения. — Я верю тебе. Не посрами моей сестры и моего имени. Теперь ты часть моей семьи. Бали-бей выпрямился, его сердце было переполнено. Он знал, что этот момент навсегда изменил его жизнь. Отныне его судьба была связана с Династией, с самой кровью Османов.

***

Покои Хатидже Султан Тем временем, тишина царила в роскошных покоях Хатидже Султан, наполненных тяжелым ароматом лаванды, что доносился из резных курильниц. Хатидже лежала на своей постели, с закрытыми глазами, словно спящая красавица, ожидающая своего пробуждения. Ее длинные, иссиня-черные волосы тихо скользили по белоснежной подушке из тончайшего шелка, создавая мягкое дуновение воздуха при каждом вздохе. Она была погружена в свои мысли, вновь и вновь прокручивая разговор с братом, слова Валиде, и, конечно же, образ Бали-бея. Вдруг дверь приоткрылась, и в комнату, почти бесшумно, вошел слуга, несущий в руках тонкое письмо. Он подошел к кровати и ласково, едва слышно прошептал: — Простите меня, Госпожа, что беспокою Вас, но я принес Вам послание. Хатидже медленно открыла глаза, ее взгляд, затуманенный мечтами, сфокусировался на слуге. Он протянул ей письмо, украшенное печатью с изящным латунным клеймом, на котором был выгравирован символ рода Малкочоглу. Она взяла письмо, и ее взгляд упал на имя отправителя — «Бали-бей». Сердце Хатидже невольно забилось быстрее, чем барабан, предвещающий победу, и она почувствовала, как краска нежности и страсти разливается по ее щекам, словно первый луч рассвета по небу. Она разорвала печать, словно открывая новую главу своей жизни, и раскрыла письмо. Строчки на тонкой бумаге были написаны старательным, хотя и не совсем привычным для придворного писца почерком, словно каждая буква несла в себе тайну, скрытую глубоко в сердце воина. «Госпожа моя, Хатидже Султан, — начиналось письмо, слова которого казались выкованными из стали и нежности одновременно. — С каждым днем, с каждой минутой мое восхищение к Вам только увеличивается, словно река, наполняющаяся талыми водами. Ваша красота освещает мои дни, как солнце освещает весь мир, а Ваша доброта и благородство согревают мое сердце, словно теплый очаг в холодную ночь. Я не могу умолчать о том, что давно таил в себе, что хранило мое сердце в глубокой тайне. Мое сердце полно Вами, Госпожа, и я не в силах больше скрывать свои чувства. Я хочу сказать Вам, что…» «Бали-бей» Письмо обрывалось на полуслове, словно автор не осмелился произнести заветные слова на бумаге, оставив их для личной встречи. Хатидже была вне себя от волнения. Ее сердце билось быстрее, чем когда-либо, и мысли путались в голове, словно бабочки в весеннем саду. Она схватила перо и, не раздумывая, быстро написала ответ, который был так же полон страсти, как и ее душа. «Малкочоглу Бали-бей, — писала она, ее почерк был стремительным, но твердым. — Ваши слова наполняют мое сердце невыразимой радостью и сладким трепетом. Я не могу сдерживать свои чувства дольше, и вынуждена признаться — я тоже испытываю к тебе что-то более чем просто уважение, нечто гораздо более глубокое и истинное. Давай встретимся под звездами, когда небеса станут свидетелями наших чувств, чтобы обсудить наше будущее, нашу общую судьбу». «Хатидже Султан» Она скрепила письмо печатью Династии и, дрожащими руками, велела слуге доставить его в кабинет Бали-бея как можно скорее, не допуская ни малейшего промедления. Затем Хатидже устремилась к окну, выходящему в сад. Она вглядывалась в далекие звезды, что начали проявляться на темнеющем небе. Среди них одна блеснула особенно ярко, словно звезда улыбалась ей в ответ, предвещая счастье. Сущность искренних, долго скрываемых чувств окутывала Хатидже волнами тепла и света, наполняя ее жизнь надеждой и новым смыслом. Ее сердце, долго страдавшее в одиночестве, было готово к новому пути, который она собиралась пройти рядом с мужчиной, чье письмо изменило все ее представления о любви и о собственной судьбе.

***

Хамам В это же время, в теплом и влажном хамаме, Хюррем Хатун сидела на мраморном выступе, окруженная клубами пара и ароматами благовоний. Сердце славянки трепетало от предвкушения, ведь она вновь увидит мужчину, что стал для нее всем миром, смыслом ее существования. Каждое ее движение было исполнено грации, даже в такой обыденной процедуре. Поливая себя теплой водой из золотого ковша, фаворитка предвкушала скорую встречу с любимым Султаном. Ей казалось, что вода смывает с нее не только усталость, но и все тревоги, всю тоску разлуки. Завершив с водными процедурами, девушка надела на себя халат из тончайшего хлопка и направилась в свои покои, не догадываясь, что в других покоях, которые были отведены матери наследника, Махидевран Султан, уже идет лихорадочная подготовка к ночи с Султаном. Махидевран была полна решимости вернуть себе расположение Повелителя, воспользовавшись его возвращением. Хюррем же, не зная об этом, выбрала для себя платье молочного оттенка, легкое и воздушное, которое подчеркивало ее огненные волосы, каскадом ниспадавшие по ее спине крупными, сияющими локонами. Она нанесла на кожу самые изысканные масла, чтобы ее аромат пленял Султана. Бросив на себя последний, оценивающий взгляд в огромное зеркало, девушка вышла из покоев, чувствуя себя настоящей Султаншей. Идя по золотому пути, ведущему к покоям Султана, славянка чувствовала, как бьется ее сердце, отбивая ритм страстного предвкушения. Она попросила стражников не сообщать Властелину о ее приходе, желая сделать ему сюрприз. Двери в покои Султана открылись, и славянка вошла, ее взгляд сразу упал на Сулеймана. Он стоял спиной к двери, смотря на языки пламени, что жадно поглощали поленья в свой плен в огромном камине. Его фигура была величественна даже в моменты уединения. — Повелитель, — сказала девушка, ее голос прозвучал, как нежная музыка, нарушая тишину. Она присела в глубоком поклоне, ее сердце готово было выпрыгнуть из груди. Сулейман обернулся, и на его губах появилась искренняя, теплая улыбка, осветившая его лицо. Он протянул к ней руки. — Хюррем, свет очей моих, радость моего сердца, — подошел к ней и нежно обнял, прижимая к себе, чувствуя ее аромат, ее тепло. — Я так тосковала по тебе, Сулейман, — прошептала Хюррем, смотря на губы любимого и желанного мужчины, ее глаза были полны нежности и страсти. — Ты оставил меня совершенно одну в этом мире, в этом дворце, полном зависти и интриг. Ты обрек меня на смерть от тоски и ожидания. Лишь мне и Всевышнему ведомо, что я чувствовала, вдали от тебя. Я не могла коснуться тебя, услышать твой голос, что заставляет меня покрываться мурашками, у меня сердце было не на месте. Я боялась, что больше не… Фаворитка не смогла договорить, ведь Падишах, не в силах больше сдерживать свои чувства, вовлек ее в страстный, неистовый поцелуй, который был ответом на все ее слова, на всю ее тоску. В этом поцелуе слились месяцы разлуки, годы любви, обещания будущего. В объятиях Султана, Хюррем чувствовала, как весь мир вокруг них исчезает, растворяясь в пылающем огне их страсти. Его губы, сильные и нежные, были ответом на все ее мольбы, на всю ее тоску, что грызла ее сердце долгие месяцы разлуки. Она отвечала ему с такой же пылкостью, вкладывая в поцелуй всю свою любовь, всю свою боль ожидания, всю свою нежность. Ее руки обвились вокруг его шеи, притягивая его еще ближе, словно она боялась, что он вновь исчезнет, растает в воздухе. Когда поцелуй, наконец, прервался, и они, тяжело дыша, посмотрели друг на друга, в их глазах горел тот самый, неповторимый огонь, что связывал их души. Лицо Султана было озарено счастьем, которое редко можно было увидеть на лике Повелителя мира, привыкшего к сдержанности и величию. — Моя жизнерадостная Госпожа, — прошептал он, его голос был низким и бархатным, и он нежно провел рукой по ее щеке, поглаживая мягкую кожу. — Я больше не оставлю тебя одну. Никогда не оставлю. Прошу, подари своему рабу, что слепо идет за тобой по воле сердца, свою улыбку, способную осветить весь мир, рассеять мрак и горести. Хюррем, чье сердце было переполнено любовью и облегчением, исполнила волю своего Господина. Ее губы изогнулись в искренней, сияющей улыбке, что была подобна восходящему солнцу. В этот момент она была самой счастливой женщиной на свете, забыв обо всех интригах, обо всех соперницах, обо всех опасностях, что таил этот дворец. В его объятиях она была в безопасности, она была дома. Султан, наслаждаясь ее улыбкой, вновь прижал ее к себе, чувствуя тепло ее тела, ее бьющееся сердце. Он вдыхал аромат ее кожи, смешанный с запахом роз и восточных благовоний, и этот запах был для него слаще любого нектара. Он целовал ее волосы, ее лоб, ее губы, шепча слова любви и обещаний, которые казались ей самыми драгоценными сокровищами в мире. — Ты моя радость, моя весна, моя Хюррем, — шептал он, его пальцы нежно поглаживали ее спину. — Без тебя каждый день был серым, каждый час — вечностью. Ты — моя путеводная звезда, что освещает мой путь на полях сражений и в лабиринтах дворцовых коридоров. Она прижалась к нему еще сильнее, ощущая его силу, его защиту. В ее душе царил триумф. Она знала, что вернула его, что ее место рядом с ним было прочно. В эту ночь все ее страхи растворились, уступив место уверенности и безграничной любви.

***

Покои Махидевран Султан В это же самое время, в других покоях, что некогда были полной любви и надежд, Махидевран Султан, узнав горькую новость о том, что Повелитель проводит время не с ней, а с ненавистной славянкой, ощутила, как мир вокруг нее рушится. Весть принесла одна из служанок, чье лицо было полно сочувствия, но в то же время страха. Слова прозвучали, как приговор, как удар кинжала прямо в сердце. Махидевран, едва дослушав, приказала слугам удалиться. Ее голос был неестественно тих, но взгляд, которым она их одарила, был полон такой ярости, что ни одна душа не осмелилась ослушаться. Двери захлопнулись, и она осталась одна в своих роскошных покоях, которые теперь казались тюрьмой. Ее дыхание стало прерывистым, а руки сжались в кулаки. Она оглядела комнату, полную драгоценностей, тонких тканей, изысканных ваз, что были подарками Султана в те времена, когда она была его единственной, его весенней розой. Все это казалось насмешкой. Все это было ложью. Первым делом она схватила хрустальную вазу, наполненную свежими розами, и с отчаянным криком разбила ее о мраморный пол. Осколки разлетелись во все стороны, подобно ее разбившейся душе. Вода и лепестки роз смешались с ее слезами. Затем последовали другие предметы. Зеркало, в котором она так долго любовалась своей красотой, разлетелось на тысячи осколков, отражая ее изуродованное гневом лицо. Шкатулки с драгоценностями полетели на пол, рассыпая жемчуга и изумруды, которые теперь казались ей бесполезными камешками. Дорогие шелка, вышитые золотом, были разорваны в клочья ее дрожащими руками. — Наша ночь… Сегодня должна быть наша ночь, Сулейман! — прохрипела она, ее голос был сорван, полным отчаяния. — Ты обещал! Ты вернулся из похода, и я ждала тебя! Я готовилась! Но ты предпочел другую. Ты выбрал ту, что отравила твой разум своими лживыми и ядовитыми словами. Та, что вторглась в нашу семью, в мою жизнь, в мое сердце, и все уничтожила! Ты предал нашу любовь и то светлое чувство, в которое я верила по сей день! Махидевран упала на пол среди осколков и разорванных тканей, ее тело содрогалось от рыданий. Слезы текли по ее лицу, смывая остатки макияжа, оставляя за собой дорожки на побледневшей коже. Она вспоминала их первую встречу, их первые ночи, его слова любви, его обещания. Как он мог так быстро забыть? Как мог так предать ее, мать его первенца, его надежды? Ее руки дрожали, когда она сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. Вся ее жизнь, все ее мечты были связаны с Сулейманом. Она была Баш-хатун, главной фавориткой, будущей султаншей! И все это было отнято у нее одной-единственной рабыней. Боль от предательства была настолько сильной, что ей казалось, будто ее сердце разорвано на части. Она, Махидевран, некогда счастливая и любимая «весенняя роза» Султана Сулеймана, в эту ночь навсегда закрыла свое сердце для любви к человеку, который когда-то говорил ей о своей безграничной любви. Эта ночь стала точкой невозврата. Завтра она проснется другим человеком. Внутри не осталось ничего, кроме холодной пустоты, безразличия к мужчине, что сейчас находился в объятиях другой женщины, даря ей свою любовь и ласку. Любовь к Сулейману умерла, уступив место глубокой, всепоглощающей горечи. Но не все было потеряно. В глубине ее души, словно уголек в потухшем костре, теплилось одно-единственное чувство, способное разжечь новый, куда более страшный огонь. Ничего не осталось, кроме безграничной, отчаянной любви к единственному сыну, шехзаде Мустафе — ее крови, ее надежде, ее будущему. И, конечно же, ничего не осталось, кроме жгучей, испепеляющей мести к той, что разрушила ее счастье, ее жизнь, ее мир. Махидевран медленно поднялась с пола, ее глаза, красные и опухшие от слез, теперь горели холодным, стальным блеском. Ее лицо, еще минуту назад искаженное болью, стало твердым и решительным. Она больше не будет плакать. Она больше не будет страдать. Она больше не будет ждать милости от мужчины, который предал ее. Она превратится в львицу, которая будет защищать своего детеныша любой ценой. И Хюррем… Хюррем узнает, что такое гнев отвергнутой женщины. Что такое гнев матери. Ее путь теперь лежал к трону ее сына, и через него — к возмездию. Месть. Это слово эхом отдавалось в ее опустошенном сердце, становясь ее новым смыслом существования. Она была готова бороться. И она будет бороться до конца.