Глава 9.

Покои Султана Сулеймана Легкий, нежный луч утреннего солнца, словно золотая нить, проникал сквозь тончайшие шелковые шторы, сотканные в Бурсе, окутывая величественную комнату теплым, рассеянным светом. В воздухе витал тонкий, но стойкий аромат роз, смешанный с пряными нотками восточных благовоний, который всегда напоминал Султану о цветущем саду весной, о свежести и новой жизни. Султан Сулейман, великий Падишах Османской империи, медленно открыл глаза, ощущая небывалый покой и блаженство. Его рука, привыкшая держать меч, покоилась на нежной коже Хюррем, чувствуя ее ровное дыхание. Он почувствовал мягкое, почти невесомое прикосновение пальцев на своей груди, а затем ласковое движение ее головы. Улыбка, искренняя и нежная, появилась на его губах, когда он повернулся, чтобы встретить взгляд любимой женщины. Ее глаза, такие же зеленые, как драгоценные изумруды, были полны нежности, любви и безграничного обожания, как всегда, когда она смотрела на него. В них читалась вся глубина ее души, вся ее преданность. Она улыбнулась в ответ на его взгляд, и ее улыбка, сияющая и искренняя, заставила его сердце забиться сильнее, наполняя его неведомой ранее радостью. — Доброе утро, мой Султан, — прошептала она, ее голос был нежен, как песня райской птицы, и она нежно коснулась его губ своими, передавая ему всю свою любовь. Султан обнял ее крепко, прижимая к себе, наслаждаясь каждым мгновением этого счастья и умиротворения. Здесь, в этом покое, где царила лишь их любовь, он чувствовал себя не просто Повелителем мира, но и мужчиной, которого любят, которого ценят. Он знал, что мир за пределами этой комнаты был полон интриг, опасностей, государственных забот и воинственных походов, но здесь, с ней, он чувствовал себя защищенным и сильным, способным преодолеть любые трудности. Ее присутствие было его щитом, ее любовь — его вдохновением. — Мой ангел, моя Хюррем, ты сделала мое утро сияющим светом, — прошептал он, целуя ее огненные волосы, вдыхая их аромат. — С тобой я готов преодолеть любые трудности, любые препятствия. С тобой я непобедим. Они лежали рядом, слившись в объятиях, словно два пазла, которые нашли свое идеальное место, дополняя друг друга. Ничто не могло нарушить их мирное сосуществование в этот священный момент. Казалось, даже стены дворца затаили дыхание, оберегая их покой. — Хюррем моя, — начал Султан, нежно гладя ее огненные локоны, которые рассыпались по подушке, словно языки пламени. — Ты и представить не можешь, что чувствует мое сердце, находясь рядом с тобой. Ты даришь покой мне и моей душе, ты — моя гавань в бушующем море. С тобой я забываю обо всем, о тяготах правления, о врагах, о бесконечных заботах. Твоя улыбка дарит мне свет, твой аромат сводит с ума, а твой взгляд пленяет мою душу. Порой мне кажется, что я сплю, что все это лишь прекрасный сон, посланный мне Аллахом. И каждый день я боюсь, что открыв глаза, я потеряю тебя. Мое счастье закончится, и я больше не смогу увидеть тебя и коснуться. Хюррем приподнялась, ее сердце переполнялось нежностью от его слов, и заглянула в глаза возлюбленного. Взгляд зеленых, словно два чистейших изумруда, глаз вовлек Султана в сладкий плен, из которого он не желал выходить. Она видела в его глазах не только любовь, но и ту глубокую тоску, которую испытывала и сама. — Султан моей души, Властелин моего сердца, — прошептала она, ее голос дрожал от волнения. — Я, так же как и Вы, боюсь проснуться и столкнуться с суровой реальностью, что наша любовь не что иное, как сон, лишь мимолетное видение. Я не в силах противиться голосу своего сердца, что подобно раненой птице бьется при одной лишь мысли о Вас и Вашем чудном лике, о Ваших нежных словах. Я верю, что впереди нас ждут счастье и любовь, что Аллах дарует нам долгую жизнь вместе. Нам предстоит пройти множество препятствий, пережить много трудностей, но я знаю, что с Вами, мой Повелитель, мы все сможем преодолеть. Наша любовь — это наша защита. Султан, тронутый ее словами до глубины души, притянул фаворитку к себе и поцеловал ее, отдавая ей всего себя. В этот момент не существовало ничего, кроме их двоих, их любви, их счастья. Солнце поднималось все выше, освещая их союз, словно само небо благословляло их.

***

Покои Махидевран Султан В то же самое утро, в своих покоях, Махидевран Султан сидела за накрытым столом, ломящимся от изысканных блюд и фруктов, но Госпожа даже не притронулась к еде. Ночь прошла в мучительных страданиях, в рыданиях, перемежающихся вспышками гнева. Ее глаза были опухшими и красными, но она тщательно скрыла это под слоем пудры и нарисованной улыбкой. На лице ее застыла маска спокойствия и достоинства, которую она с трудом поддерживала ради своего сына. В ее душе же бушевала буря, а сердце сжималось от боли и обиды. Рядом с ней, за маленьким столиком, сидел ее сын, Шехзаде Мустафа, ее единственная надежда и утешение. Он, как и все дети, был чуток к настроению матери. — Мамочка, — начал маленький Шехзаде, его голос был звонок и чист. Он протянул к ней свою крошечную ручку, пытаясь привлечь ее внимание. — Что, мой львенок? — Махидевран заставила себя улыбнуться, погладив его по голове. Ее рука слегка дрожала, но она не подала виду. — Пойдем к папе, — умоляюще сказал мальчик, его большие, доверчивые глаза с надеждой посмотрели матери в глаза. — Я так по нему соскучился. Я видел его только вчера вечером, когда он приехал. Сердце Махидевран сжалось от новой волны боли. Она видела его только вчера вечером, и то лишь мельком, прежде чем он исчез в покоях славянки. Как объяснить сыну, что его отец, Повелитель мира, предпочел другую? — Сынок, сейчас наш Повелитель занят, — ответила Султанша, скрывая грусть за тщательно подобранными словами. — У него много государственных дел после возвращения из похода. Сейчас тебе нужно пойти на занятия, изучать Коран, историю. А после, дай Аллах, мы навестим твоего папу. Мустафа опустил голову, его детское сердце сжалось от разочарования, но спорить с матерью он не стал. Он был послушным ребенком. После завтрака, который так и остался нетронутым для Махидевран, весенняя роза приказала верной служанке отвести сына на занятия. Затем она решила прогуляться по дворцу, чтобы хоть немного развеяться и, заодно, зайти к Ибрагиму-паше. Возможно, он, как верный слуга Султана и его друг, сможет чем-то помочь или хотя бы выслушать ее горе.

***

Дворцовый коридор Повернув за угол одного из самых роскошных коридоров гарема, где высокие окна пропускали мягкий свет, а стены были украшены витиеватой росписью, Махидевран Султан внезапно замерла. Сердце ее забилось с удвоенной силой, словно предчувствуя нечто неизбежное, нечто роковое. Из покоев Падишаха, медленно и грациозно, выходила Хюррем Хатун. Славянка шла с легкой, почти невесомой поступью, на ее лице играла едва заметная, счастливая улыбка, а взгляд был полон умиротворения. Ее огненные волосы, распущенные и блестящие, казалось, сияли в утреннем свете, а молочного оттенка платье подчеркивало ее изящную фигуру. Она была воплощением радости и довольства, не подозревая о той буре, что вот-вот обрушится на нее. Сердце Махидевран забилось так сильно, что, казалось, его стук эхом отдавался в мраморных стенах коридора. Обычный день в гареме внезапно наполнился невыносимым напряжением. Султанша, красавица с горящими глазами, которые сейчас были полны ярости, и властным характером, не могла пройти мимо этого зрелища. Ее взгляд, полный ненависти, приковал Хюррем к месту. Хюррем, заметив острый, как лезвие кинжала, взгляд своей соперницы, мгновенно замерла на месте. Счастливая улыбка исчезла с ее лица, уступив место настороженности. Она прекрасно понимала, что бушующая ярость Султанши несет неприятности, что этот взгляд предвещает недоброе. Но прежде чем Хюррем успела что-либо сказать, или хотя бы отступить, Махидевран, словно выпущенная из клетки львица, источая ярость и зависть, ринулась к ней. Судьбоносная встреча двух женщин в самом сердце гарема, на «золотом пути», по которому ступали лишь избранные, звучала как начало таинственной и опасной игры. Раскаты шелковых одежд, звон многочисленных ювелирных украшений на запястьях и шеях, и звуки их тяжелого, прерывистого дыхания слились в одно целое, предвещая недоброе, предвещая бурю. Хюррем, несмотря на всю ненависть, которую она испытывала к сопернице, почтительно поклонилась ей, соблюдая правила этикета, и уже хотела было пройти мимо, направиться в свои покои, чтобы избежать конфликта. Но мать наследника, с искаженным от гнева лицом, схватила ее за руку, ее пальцы впились в нежную кожу, словно стальные клещи. — Ты не уйдешь! — прошипела Махидевран, ее голос был низким и дрожащим от ярости, но в нем звучала непреклонная решимость. — Ты за все ответишь! За все, что ты отняла у меня, за мою любовь, за мое счастье, за мою жизнь! Ты заплатишь за каждую слезу, которую я пролила! — Госпожа, я… — Хюррем, едва успевшая начать, была прервана. Ее голос замер, а взгляд расширился от ужаса, когда рука Махидевран, тяжелая и беспощадная, обрушилась на ее лицо. Звук пощечины, резкий и оглушительный, разлетелся по коридору эхом, нарушая величественную тишину дворца. Хюррем, не ожидавшая такого удара, потеряла равновесие и рухнула на мраморный пол, ее огненные волосы разметались вокруг головы, словно языки пламени. Прежде чем она успела прийти в себя, прежде чем попыталась подняться, вторая пощечина, еще более сильная, вновь обрушилась на ее лицо, оставляя жгучий след. Весенняя роза Султана, Махидевран, в этот момент была объята такой слепой яростью, что ее глаза горели безумием, а лицо исказилось до неузнаваемости. Она беспощадно била девушку, ее руки, обычно такие нежные, теперь были подобны молоту, обрушивающемуся на врага. В ее глазах не было ни капли прежней красоты, лишь дикая, испепеляющая ненависть. Она кричала Хюррем проклятия, слова, полные горечи и отчаяния, обвинения в разрушенном счастье, в украденной любви. В этот момент Махидевран забыла обо всем — о своем достоинстве Султанши, о своем положении, и, что самое страшное, о том, что по ту сторону двери, буквально в нескольких шагах, находится сам Падишах. Султан Сулейман, находившийся в своих покоях, наслаждаясь послевкусием нежной беседы с Хюррем, внезапно услышал шум в коридоре — резкие хлопки, затем крики, полные женской ярости. Его сердце мгновенно сжалось от тревоги. Что происходит? Кто посмел нарушить покой гарема так дерзко, так открыто? Решив немедленно проверить, что там происходит, Правитель вышел из своих покоев. Увиденное зрелище повергло его в ужас. Он застыл на пороге, его лицо побледнело, а глаза, обычно такие спокойные, расширились от шока и гнева. Некогда любимая женщина, мать его первенца, Махидевран Султан, беспощадно избивала его новую возлюбленную, его Хюррем, которая лежала на полу, беззащитная и бледная. Лицо Хюррем было исковеркано ударами, а из уголка губ сочилась тонкая струйка крови. Крики Махидевран, полные проклятий и ненависти, резали воздух. — Махидевран! — прогремел голос Султана, подобно раскату грома, что обычно предвещает бурю. В нем звучали одновременно шок, ярость и боль. Он подбежал к жене, схватил ее за локоть, его пальцы сжались так сильно, что, казалось, готовы были раздавить кость, и оттолкнул ее от рыжеволосой славянки. В его взгляде читалось не просто разочарование, а глубочайшее презрение и гнев. Казалось, что Султанша только сейчас осознала, что натворила. Увидев лицо Повелителя, его глаза, полные ледяной ярости, Махидевран мгновенно пришла в себя. Ее безумный огонь в глазах погас, уступив место ужасу и раскаянию. Что она наделала? Как могла она забыть о его власти, о его гневе? Но было поздно. Сулейман не обратил на нее больше ни единого взгляда. Он склонился над Хюррем, его сердце разрывалось от боли. Осторожно, с невиданной нежностью, он поднял ее на руки. Она была легкой, словно перышко, ее тело безвольно обмякло в его объятиях, а глаза были закрыты. Нежно прижимая ее к себе, он понес ее в ее покои, стараясь быть максимально осторожным, словно боялся причинить ей еще большую боль.

***

Этаж фавориток. Покои Хюррем Хатун В покоях Хюррем он осторожно опустил ее на мягкое ложе, склонился над ней, его пальцы дрожали, когда он касался ее разбитого лица. Султан, обычно такой сдержанный и невозмутимый, сейчас едва сдерживал непрошенные слезы, которые жгли его глаза. Видеть свою любимую в таком состоянии было для него невыносимо. — Хюррем моя, самое ценное, что есть в моей жизни, — прошептал он, держа ее бледную руку, его голос был полон отчаяния. — Где же носит этого лекаря! Почему его до сих пор нет?! — крикнул он, не отпуская руки любимой, его взгляд был прикован к двери, ожидая помощи. Вскоре, наконец, пришла лекарша, старая, но опытная женщина, чье лицо было полно сочувствия. Она поклонилась Султану, затем окинула взглядом Хюррем и попросила Падишаха выйти, чтобы она могла осмотреть пострадавшую и оказать ей необходимую помощь. Сулейман не хотел уходить, уж тем более оставлять свою Госпожу одну в таком состоянии, но он понимал, что так нужно. Врачебные процедуры требовали уединения, и он, как Султан, должен был соблюдать приличия. Но его сердце разрывалось от беспокойства. Пока лекарь будет осматривать рыжеволосую Хатун, сам мужчина должен был вынести наказание своей жене, Махидевран. Гнев, который он испытал, увидев ее жестокость, был подобен пожару, пожирающему все на своем пути. Он не мог простить ей этого.

***

Покои Валиде Султан В этот же час, Хафса Султан, Валиде, сидела за низким столиком в своих покоях, окруженная томами и письмами, разбирая важные гаремные бумаги, принесенные ей Хазнедаром. Ее ум был занят делами гарема, когда дверь распахнулась, и в покои буквально влетела ее верная помощница, Дайе-хатун, чье лицо было белее полотна. — Дайе, что случилось? — с беспокойством сказала Валиде, видя бледное лицо хазнедар. — Ты словно шайтана увидела, что тебя так напугало? Говори скорее! — Госпожа, беда! Беда! — прошептала Дайе, едва переводя дыхание, ее голос дрожал от ужаса. — Во дворце случилось нечто ужасное! Мать Султана встала с тахты, ее сердце тревожно сжалось. Такие вести никогда не предвещали ничего хорошего. — Скажи прямо, Дайе, что случилось? Не томи! — Хюррем Хатун… она… без сознания, Султанша, — наконец выговорила хазнедар, ее голос был чуть слышен. — Что?! Как это без сознания?! — Валиде ахнула, ее рука невольно прикрыла рот. Ее ум отказывался верить в то, что она слышала. Неужели одна из ее рабынь посмела покуситься на жизнь фаворитки Султана? — Бедняжку сильно избили прямо у покоев Повелителя. На ней живого места нет, Госпожа. Лицо… ее красота… — Дайе не могла подобрать слов, чтобы описать увиденное. — К-кто посмел это сделать?! — голос Валиде был полон ужаса и негодования. Кто бы это ни был, он подписал себе смертный приговор. Хазнедар опустила взгляд в пол, ее голос стал еще тише, полным опасения. — Поговаривают, Госпожа, что Махидевран Султан причастна к этому… Ее видели возле покоев повелителя… Валиде Султан почувствовала, как земля уходит из-под ног. Махидевран? Ее невестка? Мать наследника? Это было немыслимо! Это был не просто проступок, это был скандал, который мог пошатнуть весь порядок в гареме, да и во всей Династии. Прежде чем Хафса Султан успела что-либо сказать, прежде чем она смогла осознать всю глубину катастрофы, в покои вошел Гюль-ага, бледный и взволнованный. — Дорогая Валиде Султан, — произнес Гюль-ага, склонившись в глубоком поклоне, — Повелитель желает видеть Вас немедленно в своих покоях.

***

Валиде медленно шла по коридорам дворца, ее шелковые одежды шуршали, как осенние листья, под ногами. Ее обычно прямая осанка чуть ссутулилась, а взгляд был устремлен в пустоту. Она чувствовала свою вину перед сыном, перед Хюррем. Как она могла допустить такое? Она, Валиде Султан, хранительница гарема, не смогла вразумить невестку, не смогла предотвратить этот позор. Что теперь скажет Сулейман? Ее сердце предвещало долгий и тяжелый разговор. — Доложите! — произнесла она, подойдя к покоям сына-Повелителя, ее голос был тверд, хотя внутри все дрожало. Стражники тут же передали о ее прибытии. Сулейман ходил по комнате, словно хищный зверь в клетке, его шаги были тяжелыми, а лицо искажено яростью. Он был в бешенстве, его гнев был направлен не только на Махидевран, но и на самого себя. Он злился, что не уберег любимую, что не защитил ее, что допустил такую жестокость прямо у своих покоев. Ему казалось, что он подвел Хюррем, подвел себя, подвел их любовь. — Повелитель, Валиде Султан пожаловали, — произнес стражник, отворяя двери. — Зови! — ответил Султан, не останавливаясь, его голос был резок. Через мгновение Султанша уже стояла перед сыном. Она не смела даже взглянуть ему в глаза, чувствуя его гнев, словно жар от раскаленного металла. Сулейман подошел к матери, его лицо было суровым, но он поцеловал ее руку, как это было положено, показывая уважение к ее статусу. — Сынок, — начала Валиде, ее голос дрожал. — Мне только что рассказали, что случилось. Я… я не знаю, как такое могло произойти… — Мама, как же так?! — прервал ее Султан, его голос был полон боли и отчаяния. Он отошел от нее, сжимая кулаки. — Как эта женщина, что была моей любовью, та, что подарила мне сына, говорившая о своей бесконечной любви… как она могла так поступить? Как смела она поднять руку на самое сокровенное, на мою Хюррем? Если бы я не вышел из покоев, если бы не остановил Махидевран… я мог потерять смысл своей жизни! Голос Султана сломался, и он обернулся к матери, его глаза были полны муки. — Хюррем — мой мир, мама, мой рай и мое лекарство! Она — свет моей жизни, она — источник моей силы, моя надежда! Вы и представить не можете, что значит для меня эта женщина. Она моя жизнь и моя погибель, мой покой и мой огонь. Хюррем — источник радости и света в моей душе! Ее улыбка… ее смех… Они даруют мне силы править миром! Жена покойного Султана Селима Хана, Хафса Султан, подошла к сыну и положила руку на его плечо, стараясь успокоить. Ее сердце сжималось от его боли, от его слов, полных такой любви и отчаяния. Она видела, что Хюррем стала для него не просто фавориткой, а истинной спутницей, его великой любовью. — Мой лев, — произнесла она, ее голос был полон скорби. — Я разделяю твою боль. В том, что произошло, лишь моя вина. Мой долг как Валиде — следить за делами гарема и делать все, чтобы ты был спокоен, чтобы в твоем доме царил мир. Но я не справилась. Я подвела тебя, Сулейман, подвела всех нас. Прости меня, мой мальчик. Прости свою мать за эту оплошность. Слезы, крупные и тяжелые, стали стекать по лицу женщины. Ей было стыдно. Пусть она и понимала, что не должна была плакать при сыне, не имела права показывать слабость, особенно когда он был полон гнева, но боль, пронзившая ее сердце, не хотела отпускать. Боль за сына, за его несчастье, за то, что она не смогла предотвратить эту трагедию. — Матушка, — Султан, увидев ее слезы, мгновенно смягчился. Его гнев утих перед скорбью матери. Он подошел к ней и провел рукой по ее лицу, вытирая мокрые дорожки, что пролегли по ее щекам. — Твоей вины нет. Лишь я виновен в том, что случилось. Я знал, что Махидевран никогда не смирится с тем, что я смогу полюбить другую женщину. Я знал, что моя любовь к Хюррем вызовет бурю, но я не смог противиться своему сердцу. Я должен был предвидеть это. Я должен был защитить свою любовь. Султан Сулейман, его лицо было все еще искажено гневом, но в глазах читалась глубокая боль, отошел от матери и, сделав шаг к окну, откуда открывался вид на сияющий Босфор, произнес слова, которые навсегда изменили судьбу Махидевран Султан. Его голос был тверд, словно высечен из камня, и не допускал возражений. — Матушка, — начал он, не оборачиваясь, — отныне я не желаю видеть Махидевран в этом дворце. Сделайте все возможное, чтобы она уехала отсюда как можно скорее, пусть отправится в Старый дворец или в Эдирне. Ее присутствие здесь стало невыносимым, ее поступки — позорны. Хафса Султан, Валиде, глубоко вздохнула. Она предвидела такой исход, но все же надеялась на более мягкое решение. — Сулейман, — попыталась она возразить, — а как же Мустафа? Он ведь так привязан к матери, он еще совсем дитя. Разлука будет для него тяжким испытанием. Султан обернулся, его взгляд был непреклонен. Он понимал боль сына, но не мог допустить, чтобы мать наследника сеяла раздор и насилие в его гареме. — Мой сын останется здесь, подле меня, — твердо ответил он, его голос был полон властной решимости. — Он — будущий Повелитель, ему необходимо быть здесь, учиться и воспитываться в окружении мудрых учителей и государственных мужей. Разлука этой женщины и моего сына не будет долгой, лишь на то время, пока ее разум не остынет. Я надеюсь, что за время провождения вдали отсюда, в Старом дворце, она одумается и впредь не совершит подобных ошибок, не посмеет поднять руку на тех, кого я люблю. Хафса Султан, мудрая и опытная, понимала, что сын прав. Более того, она осознавала, что если Махидевран и впредь будет оставаться во дворце после такого скандала, то, во-первых: в народе могут пойти самые разные слухи, касаемо Падишаха, его гарема и его власти, что может подорвать его авторитет. Во-вторых: Махидевран стала прямой угрозой жизни Хюррем, а значит, и покою ее сына. Крымчанка сделала для себя выводы уже давно, касаемо славянки и черкешенки. Теперь ее выбор был очевиден: покой и безопасность сына были превыше всего. Выйдя из покоев сына-Повелителя, Султанша, сурово и решительно, приказала позвать к ней невестку. Голоса служанок разнеслись по гарему, разнося эту весть. Махидевран в это время ходила по своим покоям, словно тигрица в клетке, не находя себе места. Ее сердце, еще недавно объятое слепой яростью, теперь сжималось от страха и осознания содеянного. Холодный пот выступил на ее лбу. Она понимала, что ее поступок был не просто глупостью, а чудовищной ошибкой, которая могла стоить ей всего. Одно дело, когда ты избиваешь соперницу в темных, глухих коридорах, где нет свидетелей твоего преступления, и где можно скрыть следы, а совсем другое дело, когда учиняешь кровавую расправу у самых покоев Властелина половины мира. И самое страшное — что сам Султан, ее муж, ее Повелитель, стал свидетелем этого всего. Его глаза… Его гнев… Это было невыносимо. Она понимала, что ее судьба висит на волоске. Скрип входной двери заставил Султаншу вздрогнуть. Ее нервы были на пределе. Гюль-ага, бледный, но старавшийся сохранять невозмутимость, поклонившись, сообщил матери наследника, что ее желает видеть Валиде Султан. Этот вызов был подобен приглашению на смертную казнь. Махидевран на ватных ногах вышла из покоев. Каждый шаг давался ей с трудом, словно ноги были налиты свинцом. Она шла к свекрови, как на эшафот, предчувствуя неизбежную кару.

***

Покои Валиде Султан Как только невестка появилась на пороге ее покоев, Валиде Султан, чье лицо было словно мрамор, а глаза горели негодованием, не стала ждать, пока Махидевран поклонится. Ее голос прозвучал резко, подобно удару бича, и наполнил покои гневным эхом. — Как ты могла, Махидевран?! — кричала крымчанка, ее слова были полны презрения. — Как только наглости у тебя хватило поднять руку на гарем моего сына, на его покой, на его честь?! Ты забыла, кто ты?! Ты забыла, где находишься?! Махидевран опустила голову, ее сердце сжималось от стыда и страха. — Госпожа, — прошептала она, ее голос дрожал. — Я не смогла сдержать себя. Не смогла совладать со своей злобой к этой женщине. Она… она отняла у меня все! Валиде презрительно усмехнулась. — Злобой?! — повторила она, ее голос был полон ледяного холода. — Ты обрекла себя на гнев моего сына! Ты совершила немыслимое, Махидевран! Сулейман не то что слышать тебя не хочет… он приказал мне выслать тебя как можно скорее из этого дворца! Слова Валиде были подобны удару кинжала. Махидевран почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ее глаза наполнились слезами отчаяния, и она бросилась в ноги свекрови, обхватив ее колени, умоляя. — Валиде! — плакала черкешенка, ее голос был полон горечи. — А как же Мустафа?! Он ведь единственное, что у меня осталось! Не разлучайте меня с сыном! Не забирайте у меня мою последнюю надежду! — О сыне вспомнила?! — Валиде отдернула ноги, ее голос был тверд, как сталь. — Раньше нужно было думать о Мустафе, когда учиняла расправу над возлюбленной моего сына! Когда ты пятнала честь Династии! По воле моего сына и по традиции, которая соблюдается веками… мой внук останется здесь, под моей защитой, пока ты не вразумишься, пока твой разум не прояснится! — Но… — попыталась возразить Махидевран, но Валиде не дала ей шанса. — Замолчи! — голос Валиде был настолько грозным, что Махидевран вздрогнула. — Скажи спасибо, что Сулейман не казнил тебя, а лишь высылает на время! Ты должна молить Аллаха о его милости! Махидевран, ты причинила моему сыну такую боль! Ты вонзила ему кинжал в самое сердце, когда подняла руку на ту, что ему дорога! Я говорила тебе, я предупреждала, что здесь не Маниса и Сулейман уже не Шехзаде, а Повелитель мира! Ты должна была вести себя как Госпожа, как мать наследника, демонстрировать мудрость и сдержанность, а ты что устроила?! Позор! Уходи! Я видеть тебя не желаю! Черкешенка встала с пола, ее лицо было бледным, а глаза красными от слез. Она склонилась в поклоне, который был полон горечи и смирения, и, не смея больше произнести ни слова, ушла к себе, чтобы в последний раз обнять сына, свою единственную отраду, прежде чем ее изгонят из дворца. Ее мир рухнул, оставив после себя лишь пепел.