Петербург

      На самом деле Петроград. Мама вынудила меня выучить русский язык, чтобы я мог как-то учиться. Здесь... неплохо. Хотел бы я нарисовать это...       Мы ждём чего-то на вокзале, поэтому я подумал, что могу отойти в сторону и разложить этюдник. Так и поступаю. Никто же не заметит, если я уйду? Да какая разница...       Пока я рисовал, не заметил, как ко мне подошла мама.       — Дирк, куда ты пропал? — она кладёт руку мне на плечо. — Нельзя так уходить никому не сказав. Мы волнуемся.       Мне плевать, конечно, но маму расстраивать не хочется.       — Прости, мам... — я собираю свои вещи и иду за ней. Проклятье! Я только набросок сделал...       Мы возвращаемся на вокзал. Веймар стоит возле отца, как послушная собачка. Жалкое зрелище...       Мы снова куда-то идём. Теперь мама держит меня за руку. Она странно на меня смотрит всю дорогу.       Пешком доходим до дома. Раздражает меня это всё. Думал, нас встретят и отвезут, куда надо. Но нет — нам пришлось тащиться сюда самим. Как мне всё надоело...       Хотя бы дом неплохо выглядит. Не хватало ещё, чтобы это было что-то плохое. Хотя, отец бы никогда не выбрал что-то, что не соответствует каким-то его личным стандартам. Такой уж он человек. Видимо поэтому он больше любит меня, чем Веймара. Потому что я соответствую каким-то его личным стандартам, а Дэвид нет. И что за имя такое? Дэвид... Английское, как говорит мама. Гадость...       — Что скажешь, Дитрих? — отец всегда называет моё полное имя. Чувствую себя взрослым от этого.       — Вроде здесь неплохо. Всё по стандарту, как всегда? — мама странно смотрит на отца.       — Слышал? Говорю я тебе, Николас, с ним что-то не так!       — Не понимаю, о чём ты, Амелия. — отец простодушно дёрнул плечами. — Наследник интересуется всё ли соответствует стандартам. — тут он поворачивается ко мне, — Всё в наилучшем виде, Дитрих!       Но мама всё равно чем-то недовольна. Что такого она заметила странного?       — Нет, Николас, дело в том, как он разговаривает. Он ещё мал, чтобы понимать твои нереалестичные стандарты! — она очень обеспокоенно смотрит то на меня, то на отца.       — Немецкие стандарты лучшие в мире! В нём течёт немецкая кровь, поэтому он прекрасно видит, когда всё соответствует этим стандартам! — отец повышает голос.       — Ему семь! Понимаешь? Семь! Он ничего не может понимать в таком возрасте! — мама тоже начинает кричать... — И, кстати, почему это немецкие стандарты лучшие в мире? С чего ты это взял?       — С того, что это аксиома! Это факт, не нуждающийся в доказательствах! — отец скрестил на груди руки.       — Всё, что утверждается без доказательств, может быть отвергнуто без аргументов! — мама горделиво подняла голову.       Отцу, похоже, не понравился её ответ. Он ударил её по лицу, отчего её отбросило дерево, которое растёт возле дома. Показалась кровь. Мама вскрикнула. Потом она подняла на меня глаза и застыла.       — Посмотрите на него! Николас! Дэвид! — ей, похоже, страшно, но почему?       Теперь все смотрят на меня. Такое же выражение появилось и у отца. Веймар очнулся, взял меня за руку и отвёл в сторону, когда мама с отцом возобновили свой спор.       Мы всё-таки входим в дом. Здесь довольно пусто. Не считая мебели. Мы лсматриваемся и отец ведёт меня наверх. Не на второй этаж — площадка наверху, чтобы был доступ к трём спальням — моей, Веймара и родителей.       И вот я уже здесь, пишу всё это сейчас. Мне скучно и я не знаю чем себя занять. Что если закончить тот набросок с вокзала? Достаю его из этюдника и раскладываю его. Я всё ещё помню, как это всё выглядело...       Слышу шаги отца на лестнице. Нужно быстро убрать всё, чтобы он не видел. Ему не нравится, что я занимаюсь "всякой ерундой".       — Дитрих? Наследник германского престола здесь? — успел...       — Да, отец. — он открывает дверь и проходит в комнату.       — Пройдёмте, герр! — он берёт меня за руку и ведёт к лестнице. — Нам с тобой предстоит много обсудить.       Он привёл меня в свой кабинет. Почему-то он хочет, чтобы я видел, как он работает. Он объясняет это тем, что готовит меня к жизни в политике. Хочет, чтоб я управлял страной. Я тоже хочу, но отец говорит, что мы — воплощения — должны слушаться правителей и не лезть, выполняя лишь представительскую роль. А мне это не нравится! Не хочу быть открыткой, неимеющей прав.       Отец ничего не делает. Вся его работа состоит в том, чтобы перекладывать бумажки, он даже ничего не подписывает! Нынешний кайзер, правда, даёт ему свободу в чём-то, но я этого не вижу.       Отец говорит, что оставит нас на какое-то время. Ему нужно обратно в Германию. С завтрашнего дня он будет присутствовать на важных событиях. Видимо, быть красивой открыткой для него важнее, чем его семья...       — В чём вообще смысл всего этого? — давно хотел его спросить об этом.       — О чём ты? — отец наконец отвлёкся от своей глупой работы.       — Ну, вот этого. — я киваю на его бумажки, — Ты ничего не делаешь. В чём заключается смысл твоей работы? В перекладывании бумажек с места на место? Это так глупо!       — Я не просто перекладываю их. — оправдания, отец... — Я их сортирую. Мне дали пачку бумаг: здесь прошения подданных, наработки для новых законов, разные договоры...       — Но это работа чиновников низшего звена!       Отец тяжело вздохнул и закрыл глаза.       — А я никогда и не говорил... что являюсь чиновником высшего звена...       Я встаю с места. Разочарование. Всегда считал, что воплощения стоят на высоком уровне, хотя и не имеют прав...       — Зачем ты тогда учишь меня этому? — перекладывать бумажки я могу и прямо сейчас.       — Потому что положено так. — отец не отвлекается от работы, когда говорит со мной.       — Я не буду сортировать эти проклятые документы! — ударяю ногой об пол.       — А что ты будешь делать? — он странно на меня смотрит.       — Править! — я не планирую делать ничего, кроме управления страной.       — Дитрих, так устроена большая политика. Нам, воплощениям, не дано сидеть на троне. Мы стоим рядом и выглядим красиво и дружелюбно, чтобы создавать хорошее впечатление. — отец наконец решил посмотреть на меня. — Поэтому над твоим взглядом ридётся поработать.       — Что не так с моим взглядом? — чего все прицепились ко мне?!       — Пустоват он у тебя. Как у мёртвой рыбы. Ты... будешь пугать стран. — отец внимательно меня рассматривает.       — Так говоришь, как будто кто-то на меня будет смотреть. Я присутствовать буду только на важных событиях. А там все смотрят на кайзера.       — Тем не менее! — отец повысил голос, — Как воплощение Германии, ты должен будешь производить хорошее впечатление, чтобы все видели наше превосходство!       — Как это связано? — я снова сажусь возле отца.       — Ты, как и я, — лицо государства. Чем лучше выглядит лицо, тем лучше промзводимое впечатление. Это давит на противника и уничтожает его морально. — он смотрит на меня и одновременно продолжает работать.       Мы молчим. Я продолжаю сидеть возле отца. По нему видно, что он совсем не в восторге от этих бумажек.       — А ты кем хотел быть? — спрашиваю его, чтобы прервать молчание. Отец вздыхает и подпирает голову рукой. — Я всегда хотел быть солдатом... Есть в этом некоторая романтика... Не знаю даже, как описать это. Видеть надо всё это, так не объяснишь...       — А почему не стал? — я уже чуть больше заинтересован. Не в работе отца...       — Не все мечты исполняются, Дитрих. — он поднимает меня и садит к себе на колени. — Иногда приходится жертвовать чем-то во благо государства. А для него чиновники важнее, чем воины.       — Это глупо. Разве хороший солдат не лучше плохого чиновника? — не всегда понимаю его мысли.       — Я разве плохой чиновник? — отец странно смотрит на меня. — А вообще... Война не каждый день идёт, а государство — это сложная система, которая без таких винтиков, как мы, не сможет функционировать. Понимаешь, Дитрих?       — Вроде... Немного... — у меня созрел новый вопрос, — Но мы же сами страны, разве мы не являемся самой системой?       — Страна, это ещё не государство. Это просто кусок земли с населением, окружённый границами. Государство — это, в первую очередь правительство, а страна — люди.       Отец прижимает меня к себе одной рукой, а другой продолжает перебирать свои бумаги. В этот момент у меня появился новый вопрос.       — А может ли кто-нибудь возглавить эту систему?       — Люди могут. Императорская династия у нас, у русских, у матери твоей... Они есть вершина всей системы. — я поворачиваюсь и смотрю на отцовский стол.       — А стать самой системой? Возможно?       — Стать системой? — отец на секунду задумался. — Многие пытались. Обычно из этого ничего хорошего не получалось. Когда человек становится самой системой, он перестаёт быть правителем и превращается в диктатора.       — Диктатора? — я поднял на него глаза. Интересное словечко...       — Да... Такие люди часто сталкиваются с народным гневом из-за своей политики. Но они, обычно, достаточно харизматичны, чтобы удерживать народ под своей властью. Хотя это не отменяет того, что второе имя их — тираны.       — А страна может стать системой? — я вижу, как отец отрывается от своих бумаг.       — Такого никогда не было. Нам не доступны такие привилегии...       — А если я стану системой? — я поднимаю глаза на отца. Он сначала пристально смотрит на меня, потом усмехается:       — Тогда ты будешь первой в мире страной-диктатором...