Часть 1

На главной площади вот уже двадцать минут голосил колокол. Огромный, сделанный из меди и кое-где покрывшийся старостью, как громогласный великан, он звенел тяжёлыми ударами. Бах. Бах. На главной площади горел публичный дом. Языки пламени высовывались из окон как из гортани бесформенного чудовища Бездны, и страшные крики доносились из его раздавшихся телес. Куртизанки наотмашь выпрыгивали из окон, выбегали главным входом, переваливаясь через горящие балки, и, прикрывая руками откровенные наряды, кидались от человека к человеку и истошно вопили. Благочестивые граждане, проводящие час досужий в обществе уже покинувших пределы публичного дома дам, держась за шляпы, разбегались кто куда, а у борделя собиралась толпа разночинцев, глазеющих на развернувшееся действие. Все было похоже на какой-то изощрённый театр. — За что бордель-то?! За что?! Размахивая руками и жадно глотая воздух, длинный мужчина в чëрном котелке и модном клетчатом костюме почти летел к месту пожара. За ним едва поспевала низенькая блондинка в утянутом корсетом платье. — Лукас, Лукас, Лукас, — как мантру твердила она, хватая за руки долговязого спутника. — Святая святых! Посмели! Тронули! — возопил он. — Ну расступитесь же! — и раздвинул ладонями двух плотных мужчин с такой лёгкостью, будто весили они не больше дюжины. Девушка кинулась за ним в образовавшийся проход, примирительно улыбаясь гражданам. — Извините, извините пожалуйста, — она поправляла на ходу их всклокоченные волосы, ставила на место сбитые шляпы и продолжала быстро стучать каблуками по мостовой. — Лукас! Пожарные, сверкающие бляхами, уже болтались под четвертым этажом с длинными и широкими шлангами, жандармы прибывали на повозках, запряженных лошадьми. Все сияло и горело вдоль борделя не хуже, чем в самом борделе: только в лице блюстителей закона пылали честь и благородство. Подъехала вереница лошадей, усатый и высокий кавалерист спрыгнул с вороной кобылы и оценивающе огляделся. — Ого, а я не поверил, — обескураженно усмехнувшись, проговорил он, наматывая вздернутый ус на палец, и схватил с седельных сумок жандармскую фуражку. — Рохлов! — Да, капитан, — Рохлов, оказавшийся на расстоянии метра от него за три секунды, поправил очки и сложил руки за спиной. — Доложи обстановку. Что происходит? Рохлов обернулся, серьезно посмотрел на здание и вялым голосом ответил без лишних сомнений: — Пожар, капитан. Капитан выгнул бровь и тоже повернулся в сторону горящего борделя. — Ого, неужели не я один это вижу? — с наигранным изумлением удостоверился капитан, глядя, что хоть ни одна мышца не дернулась на лице лейтенанта, Рохлов был не впечатлен актерским этюдом. Жандармы за спиной загоготали. Лейтенант равнодушно повернул голову в их сторону и едва слышно вздохнул. Рохлову все это не нравилось. Он поднялся с первым звоном колокола, который догнал звук телефона, зазвонившего в полицейском участке, и он, накидывая на себя мундир, быстро сбегал по лестнице вниз, наблюдая, как десяток жандармов, вскакивая на повозки, мчатся в направлении публичного дома. Он едва ли успел запрыгнуть в последнюю повозку и погнал через ночной Милов как незримый бешеный всадник, удерживая на переносице круглые очки, и всë для того, чтобы выслушивать эти остроты. За время, проведеннле у борделя, он запечатлет как минимум три скабрезные шутки про «горящие чресла», и это не конец! — Ладно, не горячись, лейтенант, — капитан хлопнул его по плечу. И не оборачиваясь кинул подчиненным, — А вы бегом марш проституток опрашивать! Как ошпаренные гоготавшие жандармы сорвались с мест и кинулись в разные стороны. Капитан натянул фуражку на голову и тихо обратился к Рохлову: — Вызови нашу госпожу Риталини поскорее. — Если вы видите в этом нужду, она уже здесь, — монотонно ответил он. Колокол отбивал удары все реже. Возмущенный мужчина в котелке и костюме и низенькая блондинка — с последним звоном они возникли за его спиной. — Здравствуйте, капитан Бортон. Он чуть не подпрыгнул с места и не выронил из рук фуражку от неожиданности. — Госпожа скоро будет. Лукас снял с головы котелок и прижал к груди, жалобно всхлипнув. Мария постарвлась не выдать тревоги, выступившей на лице. Вся она была какая-то нервная и неуемная. Капитан внезапно почувствовал себя ужасно маленьким в сравнении с мощью непритязательных фигур перед ним. — Здравствуйте… Мария и Лукас? Эти имена просто пришли ему в голову, но он точно знал — их так зовут уже тысячи лет. И он должен их так звать. Несомненно должен звать. — Быстро вы… Быстро вы, — Бортон, слегка замешкавшись, кивнул в ответ. — Я в первый раз вас вижу. — Мы недавно в штате, — Мария улыбнулась, но как-то нервозно. Она из ниоткуда вытащила записную книжку в бурой обложке и за секунду, даже не глядя в неë, сделала запись длиной в строку и повернулась к пожару. — Gaudeamus igitur! Она вскрикнула и вырвала страницу: она тут же загорелась и исчезла, даже не достигнув земли, хоть пламя было в трех метрах. Бортон с недоумением взглянул на лейтенанта, лейтенант, кажется, воспринял все как должное. — «Будем веселиться», — объяснил он и обратился к Марии, отряхнувшей с подола платья пепел. — Интересный девиз у вашего отдела. — А у вашего что, другой? — Лукас водрузил шляпу обратно на голову и между его пальцев появилась зажженная сигарета, которую он незамедлительно всунул между губ. — Все мирское — гедонизм в чистом виде. В Бездне это хотя бы не скрывают под обличием высокоморальных убеждений. — Главное же не переборщить с удовольствиями, — Мария отложила тетрадь и развела руками. Строки в еë журнале продолжили проявляться. — Госпожа Риталини с нами согласится. — Соглашусь. Бедное сердце капитана! Пережило десять лет службы, но эти ее внезапнвп появлееия — чëрт с два еще раз выдержит! От женщины, вышедшей из чëрного тумана позади капитана, повеяло терпким парфюмом и табачным дымом. Сначала появилась она, а затем на нее опустились лëгкие тëмные одежды и взлохмаченные чëрные волосы побежали по бледным плечам. Ухмылка застыла на обескровленном лице. Бортон весь съежился и снова стал очень мелким, когда ее рука коснулась его плеча. — Несомненно, Мари, — она улыбнулась винными губами и обошла Бортона по правое плечо. Она встала перед ним и поклонилась. — Здравствуй, капитан. Двухметровый мужчина снова сжался до птичьих размеров. — Госпожа, только хотели за вами отправить… — Не стоило и волноваться об этом! — Риталини снова немного прошествовала и оказалась между Марией и Лукасом. Виктор разглядел загоревшие в их глазах огоньки. — Вы, наверняка, были здесь еще до жандармов? Лукас стянул мышцы лица в странной ухмылке, а Мария потупила взгляд. — Мы, на самом деле, задержались. Только узнали о пожаре. На лице Риталини появилась недовольная гримасс. Она мучительно пилила глазами Марию, и она краснела: Лукас, дожевывавший свою сигарету, был более хладнокровен, но он всë-таки бешено завертел глазами и попытался спрятаться. Через пару секунд Мария не выдержала, схватила Лукаса за руку и прокричала: — Идемте внутрь, Госпожа! — Куда идемте?! Капитан ошарашенно дернулся в сторону, когда перед его лицом возникла вспышка и разорвалась на глазах. Вмиг все исчезло, но на прежнем месте не было никого из прежних собеседников. С лейтенанта даже очки не слетели, но он заметно испугался. Рохлову все это сильно не нравилось. Они оказались на крыше. — Какие страшные, какие страшные! Особенно в очках, — твердила Мария беспокойно. — Почему он смотрел на меня? Почему? Спросил еще… Мария заходила кругами и затвердтла одно и тоже. Скоро ее слова превратились в одну странную массу. Лукас отряхивал костюм, сжимая в брезгливости губы. — Может, ты ему просто понравилась? — Как книга? Она невинно заморгала. Вирджиния ухмыльнулась, едва сдержав смешок. — Ну допустим как книга. Лукас, икнув, проглотил сигарету. То, что ему не следовало глотать ни жевательный табак, ни помещенный в сигарету, ни табак для трубок он не совсем имел представление, а люди в Милове были без предрассудков: хочется ему — пусть глотает. — Мари, ты неплохо справляешься. Но перестань писать, не касаясь ручки, — раздала госпожа рядовые указания и вскрыла движением руки люк. — А Лукас явно стал поприличнее. Философией занялся, да? — В борделе я говорил с философами, госпожа, — он вдруг довольно улыбнулся, но резко переменился в лице. — А теперь все сгорело! Господи, за что мне послано такое наказание? — Господа нет, Лукас! Мы все дети жестоких просторов Бездны, и у нас нет милосердного создателя! До этого Мария еще хорошо держалась. Она замечала, как голос почти не дрожал, пока на неë пялились жандармы, и когда к ним присоединилась госпожа и даже когда капитан выпячил грудь, но теперь и еë истерика выбралась наружу. Она укусила себя зубами за руку и начала мотать головой, пытаясь вырвать кусок мяса с кожей. Лукас закрыл лицо руками, сокрушенно осел на землю и зарыдал, покатившись по крыше. Риталини наблюдала за этим в траурном молчании. Две недели — и все в пустую. Сложно приучать к рукам уличных котят. Им не объяснишь, что огромное существо с телесной и гладкой шерстью желает им добра. И котята эти не станут восседать на пуховых перинах, им положенных, потому что в дымоходе или на сеновале теплее спится. Так примерно было с Лукасом и Марией: человеческий мир их ужасал, человеческие обличья их стягали, а человеческий быт повергал в шок. Наблюдения за окружающей действительностью помогли сформировать приемлимое социальное поведение, но Мария не могла так долго расслабленно улыбаться, а Лукас уже не мог справляться с переменами настроения. Он еще не совсем понимал, когда ему грустно, а когда весело, и он предпочитал комбинировать, выражая еще не совсем понятные для окружающих эмоции. В Бездне они бестелесными духами — неглитами — плавали в сосудах ненависти и боли. Может, сказать они этого не могли, но такое времяпрепровождение их абсолютно удовлетворяло. Как и большинство низших демонов Бездны они занимались «канцелярской работой»: неглиты были первым пропускным пунктом на пути души к вечному мраку. Сказания о счастливом покое на небесах — жестокая ложь в первой инстанции; сколь ни была добра душа, покидающая тело, она несомненно обретает пристанище в Бездне. И вот они, заповеди — в конечном итоге, мораль предназначается лишь для того, чтобы хоть как-то различать Равнину и Бездну. Госпожа Риталини, наблюдавшая за разрастающимся театром (уже плакала и Мария, ударяя Лукаса о поверхность крыши), совершенно выбилась из терпения. Она рывком разорвала светлые волосы Лукаса и крепкие кулаки Марии так резко, что они чуть не разлетелись в стороны. — Да, Господа нет, Мария! Вам ли об этом не знать! — сказала она раздраженно. — Мне тоже не доставляет удовольствие носиться по городу с двумя духами в теле людей, но мы все обязаны делать то, что нам не нравится. Это ваше наказание, переносите его стойко! И встаньте уже с земли! Они встали. Риталини сложила руки за спиной и, тяжело вздохнув, уже собралась было начать разбор полётов, но внезапно еë голову поразил свист, и забрался в неë чей-то голос. — Вирджиния, вы уже разобрались с публичным домом? Вот опять, сложный разговор. — Нет, владычица. — Ну и чего ты ждешь? Тебе поручено было ничтожное дело, маленький указ — добраться к месту пожара, узнать, почему пожар, наказать виновных. ПОЧЕМУ ВЫ ЕЩЕ НЕ РАЗОБРАЛИСЬ С ПУБЛИЧНЫМ ДОМОМ?! Вирджиния прикрыла ухо ладонью и приглушила голос, который вдруг резко стал таким громким, что загромыхал по всем внутренностям. Было озвучено несколько проклятий, предостережений, советов, угроз, которые в целом были не новы, но очень оскорбительны. Последнюб часть длинной тирады она решила выслушать. — …что ты, дрянная павелла, устроила неразбериху среди этих мешков с костями. Если ты не разберешься со всем твоим дерьмом, тебя в нем искупают! Последняя фраза застучала по костям и упала куда-то в желудок. Поток ругательств заметно стих и воцарилась недолгая тишина, после которой возник в голове уже стихший голос: — Ты услышала меня, Вирджиния? — Да, владычица. Колкая боль ещë раз пронзила уши, и наваждение улетучилось. «Даже попрощаться не подумала. Корпоративная этика как всегда на уровне», — подумала Риталини. Она взглянула на неглитов; они заметно успокоились: просто стояли и молчали, повесив носы и скривив губы. Надувшиеся демоны, как известно, дурнее чумы, поэтому Вирджиния пошла на попятную. — Я вам нагрубила, но не принимайте близко к сердцу. Знаете; мне тяжело, и вам не лучше — вам тяжело здесь, мне тяжело от вас. Но я обещаю вас избавить от скитаний. Родругга даст нам вольную, вы вернетесь в Бездну, а я останусь на Равнине. Ну? Готовы идти? Мария кивнула и пригладила следы от зубов: они исчезли с руки. Лукас надел котелок. Снова обратившись дымом, они бесформенными субстанциями сиганули с крыши и воспарили над пламенем. Мальчик лет пяти, стоявший около пожарного экипажа и наблюдавший за тем, как шланги, безглазые змеи, устремляются высоко над ним, извергая струи воды. Как многое доступно этому детскому взору: он видит, как летает странный дымок около окон и сияет необыкновенным светом. Он было тянет отца за рукав, чтобы показать это чудесное событие, но отец не видит его теперь: девушки в странных нарядах перед ним, и все для него они сияют и светят. Красивые жандармы рядом с ними, высокие, доблестные; капитан Бортон стоит — его здесь все знают, а отец штопает ему сапоги. — Не уходи никуда, Габриэль. Стой здесь, около пожарных. Габриэль кивает головой, но невозможно удержать на месте необузданный нрав ребенка. Одна искра отделяется от общего свечения, из неë вылетают еще несколько и вот, как болотный фонарик, они ведут его вниз по узкой улице, а над ним высятся дома. Вспышка и взрыв, взор ослепляет яркий свет, и на площади у фонтана из искр выходит девушка, укрытая тëмно-красным плащом. Над ней сияют звëзды и темнеет небосвод. Габриэль прячется за колонной. Рядом с ней никого, она сидит и ждет. У публичного дома бардак: они ищут Габриэля. А в комнатах пустился в бесконечный цикл метроном.