Часть 2

— Марианна… — Невозможно, Остин, мне надо уходить. Он стоял перед ней, не снимая с головы капюшона и сжимая еë пальцы. Она дрожала; холод улиц плясал на еë босых ногах. — Я подожгла бордель, и Риталини уже там, — судорожно и тихо говорила она. — И она знает, что это я, точно знает. Остин отпустил еë руки, и она закрыла ими лицо. — Будь спокойна. Откуда им знать, что это ты? — Сейчас они уже в комнатах девушек. Тот неглит знает меня, знает моë имя; мы говорили. Риталини почувствует — это значит, уже почувствовала; о ней нельзя говорить как о том, что произойдёт — она уже происходит. Еë пронзал ужас — дурное чувство для беглеца. — Когда она найдет меня, Остин… Ты удачлив, так удачлив, друг мой, ты знаешь, что смертен, что даже самому жестокому року придëт конец! А в Бездне… Никто не знает, что делают с нарушителями законов. Одна Родругга принимает решение. Дрожь в руках усилилась, и Марианна наотмашь кинулась в сторону, замельтешила, пару раз дернулась и, запнувшись о подол платья, упала на землю, коснувшись виском холодных плит. Юноша кинулся к ней, сам почти припал к земле, но поднял еë за предплечья и усадил на мрамор фонтана, а сам встал перед ней на колени. — Куда же ты пойдешь, милая? — он гладил бледные руки Марианны. — Еще не знаю. — Скройся у меня. — Ни за что! Она попыталась вырваться из его ласок, но Остин предупредил еë движение, обхватил двумя руками еë тело и повис на ней в окаменении. Худощавый юноша тянул еë вниз как тяжёлый подвес. Что сделать с юным романтиком, решившим влюбиться, да так влюбиться, что романист бы от удивления выронил перо? Остин Коул, маленькая птичка из золотой клетки, отбросил книги, перестал писать живописные луга и начал целыми днями бродить у окон публичного дома. Она, там она, огненная, горячая… Хоть глазом еë увидеть, хоть пальцем коснуться. И умереть, точно умереть. Он начал писать стихи и перестал навещать гимназистских товарищей, которые однажды и привели его в бордель. Он пытался выкупить еë — дважды. Но долг непомерно рос. Марианна упрашивала его не приходить к ней более, но чудной максималист оказался упрямее и стал навещать еë еще чаще. Все отцовские деньги он спускал на вечера с ней; в конце концов Марианна стала видется с ним вне стен борделя. Остину едва исполнилось 19 лет… Марианна встречала в обличии двадцатилетней девушки пятый десяток. Впрочем, общий язык им найти было нетрудно. То, что его возлюбленная — сбежавшая бездница, наоборот прибавило Остину восхищений. Будучи человеком светским, он не имел никакого понятия о Бездне, а будучи человеком, ценящим высокие невидимые материи, он почти визжал от восторга, когда Марианна рассказывала ему об этом полуреальном мире. Верил он всему этому или нет, спрашивать не приходилось — столь влюбленный человек готов обмануться тысячи и тысячи раз, лишь бы она только говорила всякую ложь… Остин получил письмо от Марианны в первом часу: в окно к нему постучался почти прозрачный человек, передал душистую записку и растворился в воздухе. Записка содержала только место встречи и приписку: «Я буду ждать полчаса, потом уйду. Марианна». За десять минут он добрался до пустующей площади, укрытый двумя плащами (конспирация безжалостна), и на бордюре фонтана сидела безутешная Марианна, сжимая рукой подаренную им подвеску. — Я хотела с тобой попрощаться, Остин. Сейчас я уйду, и ты не должен искать меня никогда. Берите под запись: это самые дурные слова для прощания с мнящим себя главным героем романа. Всë-таки в Марианне со временем тоже проснулась эта поэтическая жилка. Остин вскочил с коленей и воскликнул: — Попрощаться?! Почему вся твоя жизнь должна быть создана из прощаний?! Невозможно! Невозможно! Марианна замотала головой, встала за ним и постаралась утишить его громкие вскрики. То, что сейчас развернулось внутри него, могла успокоить только она. — Моë место не здесь, Остин. Я — синсида, я создана, чтобы множить пороки. Я плохая, я зло по определению, я воплощение похоти, я воплощение греха. Да будь я самая блудливая куртизанка! Я бы могла любить тебя! Но я не выбирала, кем быть, и похоть не может любить. Она только берëт и переиначивает, только развращает, но никогда и никого не полюбит. Не люби меня. Люби другую несчастную душу. Вы встретитесь в Посмертии, а я уйду и не вернусь обратно в Бездну, даже если Риталини низвергнет меня ниже, чем все сущее. Никогда больше! — Марианна, я тебя не отпущу! Сиреневый цвет еë промерзших губ и жасминовый запах волос. В еë комнате всегда пахло вешней землёй и цветущими лугами. Маленькое зеркальце стояло на комоде, за которым она пудрила лицо, надевала на руки кольца и ожерелье на голую грудь. Выженный пол, обуглившийся шкаф и оборванные занавески — пахнет приговором и пахнет свободой. — Госпожа, — Мария затеребила ткань платья. — Что случится с ней? — Не знаю, — Риталини взяла с комода ожерелье и завертела пальцами крупные бусины. — Но скоро она подарит нам свободу. Небольшая жертва, не правда ли? Лукас немигающим взором смотрел на картину на стене. Кажется, подобный пейзаж мог быть где-то на юге империи. Он никогда там не был, но почему-то точно об этом знал. Рояль стоял в углу, под полками: Марианна часто играла ему. Подобрав полы юбки, она садилась на обшитую бархатом табуретку и включала маленький маятник, с каждым колебанием которого раздавался щелчок. И когда Лукас слышал этот щелчок, он думал, как много этот маятник может объяснить о мире: о тщетном стремлении к гармонии и о вечном движении маленьких частиц, в которых единственно можно найти идеальный ноль. Поцелуй продлился еще несколько секунд. Марианна положила ладонь ему на грудь и сказала короткое: — Прости, — и вдруг растворилась. Одна подвеска осталась в еë праху. Ветер унëс гаснущие искры. Остин не смог выдохнуть: он ошарашенно отступил и сомкнул руки в замок на груди. Пошатнулся и упал на мостовую, схватился руками за голову и зарыдал. «Марианна…». Марианна исчезла. Его ласковая и добрая Марианна с рыжими кудрями и грустной улыбкой, которая никогда не говорила «прощай» и никогда не говорила «прости». Вихрем с мостовой поднялся ворох пыли и закружился над ним как ураган. Остин задышал часто и захлебнулся в этом нескончаемом потоке. Он поднимал красные глаза к небу: его гладь заслонила алая пелена, и расходился на части весь его свод. Казалось, с небес хлынут кровавые дожди, и начнутся божьи казни. Жгучая страшная боль пронзала покинутое сердце, и дым вокруг столбом взвивался в небо. Марианна убегала. А в ней зрел убийственный плод. Это будет еë дитя. Это будет дитя любви. … Риталини встала у окна. Лица горожан обернулись к небу. Тяжелые удары колокола снова разыгрались в сонном Милове. Кровавый рассвет зажегся ярким солнцем. Оно запульсировало и лопнуло: алым дождем стал страшный взрыв. И начался ад на земле. — Что это творится? — По Ширме пошли разрывы. Очень дурное событие, очень дурное. Павелла и неглиты оказались на охваченной паникой улице. Колокол бил, и под красными каплями дождя стоял визг не меньше, чем во время пожара. — Граждане и гражданки Милова, сохраняйте спокойствие! Объявленно военное положение, поспешите добраться в безопасное место. Капитан Бортон, взобравшийся на бочку с вином, упорно твердил в громкоговоритель. Полицейские кареты двинулись по липким улицам, проституток увозили от борделя. Колокол гремел. Люди скрывались под крышами. Риталини снова появилась неожиданно, но сердце выдержало удар. — Капитан Бортон, оставьте дело и забирайте отряды, — проговорила она. Он почувствовал, как холод прошëлся по спине. — Госпожа Риталини, это наш конец? — он обернулся к ней, спустился на землю и, вытерев руки, перепачкал весь мундир и лицо в крови. Вирджиния улыбнулась от его скверного вида: она даже сама не знала, почему кровавый капитан приводил еë в такое положение духа. — Это легкое недомогание. «Конец» за четверть секунды сметет все города с Равнины, — сказала она вальяжно. — Идите домой, капитан. Засните и не вспоминайте ничего. Грохот копыт пронзил утихающую площадь, и кавалерия остановилась перед ними и капитаном. Лейтенант Рохлов возглавлял еë ход, а на седле его лошади сидел пятилетний мальчик, все утиравший нос рукавом, локоны, измазанные в крови, плашмя лежали на его лице. В его больших чëрных глазах застыло кровавыми пятнами ужасное знание, и маленькое любопытное лицо осунулось как после долгих лет лишений и мора. Да, он видел Бездну. И она бесновалась, она визжала, как проклятая, только учуяла своего будущего карателя, а Родругга поднималась с самого дна, как огромный кит. — Разрыв на Ширме. — Первый Разрыв. — Марианна унесла ребёнка. — Ребëнка человека. Виндикта и Савина бурчали наперебой своими беззубыми ртами. — Твоя поверенная подвела, — монстровидный отросток указал на Виндикту. — Где она?! Может ли стать еще больше страха в королевстве, где он — единственный повелитель и единый закон? Бездна жила, как может жить любая земная тварь, и, как любая земная тварь, очень боялась умереть. Если страх мог бы течь, он бы полился отовсюду, если бы мог гореть — он бы запылал. — Разберись с этим, — повелела Родругга. Виндикта взвилась и, коснувшись сердечной ткани, прорвалась через неë насквозь. Ее туловище, страшно искаженное Бездной, растворилось, и, проникнув через разрыв, она увидела мир глазами Габриэля. — Вирджиния, дело перестало быть ничтожным. Мы допустили коллапс. Детский голос вдруг заставил Риталини вздрогнуть и преклониться перед ним, но Виндикта оборвала церемонии. Она взглянула на лейтенанта, и тот под действием неизвестных для него побуждений соскочил с лошади и снял детское тело с седла. — Владычица, мы узнали, кто ответственен за поджог. — Перестало иметь ценность. Мы изначально знали, кто это. Происшествие, развернувшееся на глазах у жандармерии, уже не удивляло их настолько, насколько могло, не капай с неба кровавый дождь. — Зачем тогда Родругга послала меня на пожар? Тем более, с ними? — она указала рукой на Лукаса и Марию, которые приняли тактику пребывать в неведении и покорно молчали. — Вирджиния, почему Бездна — это идеальный метроном? — Не поняла. — Как в такт двигается стрелка метронома из одной в стороны в другую, постоянно перевешивая и тут же уравниваясь, так и Бездна качается из стороны в сторону, из стороны в сторону, колебание за колебанием. Это чаши весов, это стук маятника, это вдох и выдох. Неглиты — твое равенство. Высшие Донья уравнивают Низшие. Равновесие, не допускающее второго Разлада. Марианна не должна была почувствовать тебя, но мы просчитались. Капитан Бортон, наблюдавший за всем в огромном изумлении, вдруг подал голос. — А теперь объясните, уважаемая владычица, почему в небе дыра? Мы в ваших делах не сведущи, будьте добры, по-человечески. Виндикта не удостоила каптана вниманием и лишь спросила у Вирджинии: — Он — твой любовник, павелла? Бортон стушевался и сложил руки на груди, Риталини бросила рассеянный взгляд на капитана. — Нет, владычица. — Неужели? — такой ответ Виндикту удивил. Она еще пару раз взглянула то на него, то на нее. — Притяжение между вами сильно стягивает воздух. Так бывает между любовниками. Капитан вытянул руку к Вирджинии и несколькими движениями прорезал воздушное пространство между ними, с затем, поймав себя на этом странном занятии, он тут же перестал. Риталини смотрела на него с некоторым снисхождением. — Отставить тему переводить! Что это за страхоборина взорвалась?! Виндикта снова не ответила, вместо этого она подошла к Вирджинии. Она пригнула колено, присела, и Виндикта вложила ей в руку подвеску младенческой ручкой. — Марианна носит ребенка, — сказала она беспристрастно, словно декларируя. — Как?! — Вирджиния опешила. Все вокруг затихли, и Мария едва слышно вздохнула. — Скачи верхом к рыбной площади, жандармы проводят вас, — ей уже не требовалось смотреть на лейтенанта, чтобы он понимал, что от него требуется. — Неглитов я заберу с собой, тебе они больше не понадобятся. Неглиты… Почему-то не хотели возвращаться. Странные выражения застыли на их лицах. — Прямо сейчас? — Мария участливо завертелась. — Как же… Госпожа Риталини, и одна… — Нам не нужно обратно, — утвердительно сказал Лукас. Бордели и богадельни, в которых Лукас и Мария кормились несколько недель унынием и похотью, картина имперского юга, табак в трубках и сигаретах, чемчужные бусы и сапоги со шнурками пронеслись в памяти. Риталини смотрела на них со смесью благодарности: еë котята привыкли к рукам. — Если мы можем как-то помочь… Мария почти две недели рвала на себе всë, что можно рвать на человеке, но вдруг ей стало решительно ясно — нужно узнать, что дальше случится с синсидой Марианной. Виндикта недовольно поморщилась, но лишь пожала детскими плечиками. На несколько секунд вокруг Габриэля вспыхнул столб огня — Вирджиния отшатнулась, — а еще через мгновение на землю упало его бездыханное тельце. На поверку у Габриэля обнаружился пульс, и Риталини оставила мальчика на поруки жандармов. — Везите в участок, — скомандовал капитан и перевëл взгляд на Вирджинию. Она учтиво поклонилась, а он кивнул головой в ответ и проговорил, — Берите лошадей, госпожа. Лейтенант сопроводит вас. Вороная кобыла капитана замотала головой. Он улыбнулся и ласково взял ее за узду и передал Вирджинии. Она благодарно еë приняла. — Спасибо вам, госпожа. Многое плохое говорят о всех ваших, но есть в вас человеческое. И много человеческого, может, больше, чем в нас. Теперь он перестал чувствовать себя маленьким и расправил согнутые плечи. Слипшийся и красный он чувствовал себя высоким и сильным перед этой чудесной женщиной и больше не думал о том, что за чудовищное место еë породило. Она — приходящая в нужное время, она — рассудительная и спокойная, она… бездница, но всë-таки… — Мне нравилось работать с вами, капитан Бортон. От первого дела с утопленником и сейчас… Она невольно улыбнулась воспоминаниям. — Вам придëтся нас покинуть, когда завершится это дело? — Если это дело завершится положительно, я вовсе вас не покину, — Вирджиния мечтательно подняла глаза к небу. — Сначала хотелось увидеть Империю, когда перестану быть павеллой, но потом поняла — люди везде живут своей маленькой жизнью и везде любят. Я тоже хочу где-то любить. Она коснулась краешком губ его щеки и стянула со светлой головы промокшую фуражку. Надев еë на свою голову, она вскочила на лошадь и дала команду идти. Вскоре к ней присоединились Лукас и Мария — шествие завершил Рохлов, — и все они вчетвером галопом двинулись по алому городу.