Часть 3

Небо становилось стеклянным. Место разрыва всë еще опасно пульсировало, но не увеличивалось, правда, и не уменьшалось. До рыбной площади верхом оставалось несколько десятков метров, а далеко уже виднелись купола собора. Там на мессу собирались прихожане. Марианна совершенно выбилась из сил. Она переместилась к западному крылу собора и шла в исступлении, едва шевеля ногами и придерживая полы платья. Рыжие волосы страшно поблекли, и кудри поредели от крови. Марианна больше не могла обращаться бестелесным духом; она сама не знала, почему. Главное — добраться до вокзала; она припасла денег на билет и уедет, уедет так далеко, что найти еë будет невозможно. «Как глупо, — думала она. — Дело уже решенное». Влекомая страшной жаждой она плелась к собору через толпу людей, выбравшихся, на улицу, как только закончился дождь. У самых дверей ноги подкосились, и Марианна упала на мостовую, но кто-то подхватил еë, и теперь не она шла своими ногами, а все шли еë. Она входила внутрь, а за ней — еë верная свита, все сияло, мерцало, как будто в раю. Вот она. Идëт по красному ковру вперед, а перед ней стоят еë спасители. Риталини смотрит ясным взором, а вокруг — еë неглиты. Мария держит посох, Лукас — державу, а павелла выставляет вперëд корону, камни которой отражаются по всему потолку. Счастье, безграничное счастье — ей думалось, что она почти мертва, но теперь она королева, единственная регентша и повелительница Бездны. Марианна улыбается — она встает на колени и закрывает глаза, и вся толпа ахает, начинает тихо молиться и петь, и становится так светло и прекрасно, что сердце замирает. Что-то шепчут голоса вокруг, и тяжелый металл касается кожи. И это избавление. Она падает на землю и разражается громким криком. Да здравствует, повелитель Бездны! Да здравствует, новый король! И Родругга закипает от ярости глубоко в Бездне, и к окнам снаружи прилипают страшные конечности. Как чудесно, как велико это мгновение! Сквозь полуприкрытые глаза она видит — Риталини держит младенца, и под всеобщий гул его крик становится неслышим. И в его хрупкий череп они вдавливают корону. … Остин сидел в забытьи. Он не видел вокруг себя ничего и, держась грязными руками за голову, он повторял что-то невнятое, как в бреду. Рядом — жандарм с некоторой жалостью наблюдающий за этим несчастным человеком. Риталини с эскортом подкатила к площади и, спешившись, задрала голову наверх, чтобы посмотреть на место разрыва. Липкие кровавые массы поразили еще несколько частей города, но этот гнойник был самым большим и медленно-медленно затягивался. Мария, Лукас и присоединившийся к процессии Рохлов тоже слезли с лошадей. — Вот он, госпожа, — проговорил лейтенант. Риталини бы похвалила лейтенанта-очевидность за внимательность (это была его очень ценная черта), но решила не давать волю язвительности и просто медленно подошла к юноше. — Здравствуй, Остин. Он не поднял головы. Вирджиния достала из кармана пиджака цепочку и протянула еë в сжатой руке. Кулон в виде сердца слегка задергался. — Марианне сейчас очень дурно и плохо, и она не знает, что делать, — Вирджиния говорила очень тихо. — Ей нужно помочь, и я помогу ей. Но мне нужно знать, куда она отправилась. Он продолжал молчать. Не от того, что не стал бы говорить, а от того, что не знал. Вирджиния присела перед ним на колени и попыталась всмотреться в лицо, но без толку — Остин старательно прятал взгляд. Она предполагала, что Марианна не будет так беспечна, чтобы сообщать любовнику подобную тайну, но вскоре поняла, что все было гораздо проще. Марианна тоже не знала, куда она отправилась. — И что вы сделаете с ней? Как вы поможете? Судорожный измученный человек смотрел из-под копны иссиня-чëрных волос. Как часто сегодня задавался этот сложный вопрос о еë дальнейшей судьбы! — Если ты поможешь нам, — Риталини взяла его за плечи и слегка тряхнула, чтобы привести его в чувство, — Марианна обретëт защиту и независимость. Как я. Если мне удастся найти Марианну, она может стать свободной. О, она врала и врала как самая искусная богиня лжи, порочная и нечестная женщина! И вот он изнывает от боли, не зная, во что ему верить. Вирджиния приклонила его больную голову и сняла длинные замаранные перчатки с белой руки. Еë острый ноготь уколол его кожу, и из запястья потекла кровь. Собрав еë в ëмкость кулона, она захлопнула сердца-ставни и поднялась с земли. — Кровь ищет кровь… — тихо проговорила Мария. Вирджиния кивнула. Кулон задрожал и засиял, а затем поднялся в воздух. Риталини обмотала его об свои пальцы. — Как? — Рохлов наклонился к Марии, завороженно наблюдая за тем, как леветирует кулон. — Это какой-то генетический компас? — Что? — переспросила она. Гностик по убеждению и скептик по жизни Рохлов наблюдал за всем этим со страхом и благоговением. Не зря ему всë это не нравилось, но он был поражен стороной дела, открывшейся для него в первый раз. Он не отставал от Марии с распросами, она сначала пугалась, но и еë это изрядно утомило. Намëк заняться чем-нибудь более интересным и полезным для лейтенанта проходил сквозь него, и он продолжал сопровождать странную компанию. — Указывает на север. Что там? Он был обрадован внезапным вопросом, который очевидно был обращëн к нему. — Там север города, — Риталини недвусмысленно посмотрела на него, и он исправился, но не особо правильно. — Северные ворота. И северный собор. Риталини на секунду задумалась и рассудила, что жандармерия Милова не обойдется без такого человека, который с серьезным лицом говорил бы очевидные вещи. Он — последний, кто усомнится в реальности происходящего, если вдруг что. — Значит, к собору. Остин вдруг вскочил с места, как только Риталини повернулась и начала движение в сторону лошадей. Жандарм, назначенный охранять или окружающих от Остина, или Остина от окружающих, едва успел схватить его за руки. — Мне нужно к ней! Помилуйте! Она там? Да, она там? Застучали перед ним копыта. Он со слезами на глазах принялся повторять. — Там, она там! О, бог мой! Она… Там… Пока не повалился от потрясения. Марианна, как испустившая дух святая, лежала на скамье. Над ней склонилась сухонькая женщина, заглянула ей прямо в глаза и положила марлевую повязку на лоб. — Что ж такое с тобой сталось, девушка? Слышишь ты меня? Огонь свечей ослепил ей глаза. Глупое страшное видение… Младенец и короны… Наваждение, горячечный бред… — Слышу, матушка. Жива я. Она поднялась. Залебезили перед глазами серые стены богадельни. Здесь умирали люди, но не становилось спокойнее ей, пропащей женщине, в окружении этих бедных людей. Слабость и ломота — внезапно поразившая простуда или излияния тревожного разума? — Спи тогда, девушка, здесь поспи, — снова укладывала еë женщина. — Здесь страшно и голодно, но здесь кровать и еда. Спи, девушка. — Не могу. Не хочу, — отрезала Марианна. — Мне на вокзал, матушка. — Куда тебе такой! Ты вся ознобшая! Марианна чувствовала себя ужасно. Она стянула повязку, приложила руку ко лбу и с ужасом поняла, что у неë жар. Человеческая болезнь. Тело бездников не болело и не изнашивалось, не старело, не умирало и не стиралось в прах. Это было бы чрезвычайно глупо — сделать себе тело, которое однаждя тебя сживет. На глаза накатили слëзы, напала огромная тревога, щеки раскраснелись, и в руки отдало судорогой. Она упала головой на кровать и, почувствовав тошноту, прикрыла рот рукой. — Куда ж ты больная такая? И на сносях! У Марианны закружилась голова. — Что? — слезливо спросила она. Она взглянула на свой живот и обомлела от страха. Тронула — нет, не чудится, не горячечный бред! Младенец, тронный зал… Из маленького окна видела она многоглавый собор, стремительный, воздушный. И птица, как маленькая стрела, пролетела мимо и чëрными крыльями промелькнула мимо. Вот еще одна — с умными чëрными глазами. Третья — роняющая перья. Четвертая, пятая, шестая… Двадцать, тридцать… Снова одна, двадцать, три, четыре… — Чудится мне, — с блаженной улыбкой закрыла она глаза. Вороны, вороны, вороны. Хлопают крыльями, как страшные преисподние звери — птицы греха и порока. И вся площадь перед собором в их страшном движении. Бегут люди, бегут звери, бегут корзины, и прыгают глаза. Птица вспорхнула из страшного миллионого вороха и врезалась клювом в глаз торгашу: он ревел ужасно, пока вытаскивала она свою добычу. Налетели — заклевали, прилетели — удавили, и упали, и падали, вздергивая лапы к небу. Неслась, разогняя вороньи вороха, Вирджиния Риталини, а рядом с ней — всадники. Великая, великая! Несëт тебя вперëд и страшно противостоять этой силе. Мария едва успела ухватить крепкой рукой Рохлова и ловко, почти мгновенно, пересадила его к себе на седло, когда на его скакуна налетели хищные птицы. Он лбом уперся в еë спину и ухватился руками за талию. Лукас догнал их справа. Ураганы воронов облетали бездников — видимо, чувствовали соратников. Лошади страшно разогнались и мчались по разбежавшейся площади с огромной мощью. Вирджиния изо всех сил держала подвеску, порывающуюся сорваться с пальцев — они ближе, чем думают. — Оно рядом, — шепчущий голос забрался в уши. Вороны — каждая птица — свалились замертво. Серые стены богадельни встали перед нею, низкие и убогие. Они слезли с лошадей. Чëрная птица села на руку Риталини, вцепившись когтями в рукав. Она каркнула, но Вирджиния услышала: — Пойдем. Он родился. И они вошли. На кровати лежала Марианна. Она мученически глядела по сторонам, дыша сквозь мокрые локоны, прилипшие к лицу, и дышала, и смеялась, и улыбалась блаженно. Рядом — женщина со старым лицом и молодыми глазами, а в еë руках — младенец. — Да здравствует, наш повелитель! — проговорила она. — Да здравствует он в сомне нашем, — продолжила птица. Они знали, что говорить. — Его воля верховна. — Его жизнь первозданна. — Его тело едино. Рохлов поднял голову с крепкой спины Марии и вышел немного вперëд. Он посмотрел на младенца долгим томным взглядом и с его губ сорвались последние слова: — Вовеки веков. Звон колоколов наперебой во всех концах, и благая весть несëтся по тверди земель. Он пришëл.