1. Царапины

      

- My Sweet Prince

      

You are the one -

__________________________________

— Ублюдок, я прикончу тебя прямо тут!       Носок черных идеально отполированный туфель с размаху приходится по ребру. Звук такой будто бьешь по пластиковой полой трубе - только глуше. Когда удар повторяется, он не встречает прежнего сопротивления, пробивая путь глубже в обмякшую плоть. Снизу слышится усталый, будничный вздох. Некоторые ребра уже сломаны.       Дазай не сопротивляется ни секунды. Даже когда боль отдается в животе, в сердце, в солнечном сплетении, в обоих боках. Он не сопротивляется даже тогда, когда вместе с кашлем ощущает на языке привкус соли, а губы непроизвольно разжимаются, выплевывая кровь. Ни единой попытки остановить это.       Эта вражда длилась третий год. Ядовитая ненависть с каждым днем становилась все гуще, и казалось, уже не было ни единого шанса ее развести. Это был тот тип отношений, который сторонние люди начинают игнорировать, только бы не оказаться задетыми этой злобой. Обоим было четырнадцать, когда Мори решил их познакомить. Правая рука главы портовой мафии, Осаму Дазай, и его воспитанница, Эмили Мори. Корень неприязни возник еще с первого взгляда друг на друга, хотя на самом деле им даже не нужно было друг на друга смотреть. Одного знания того, что они оба были близки к Мори – было достаточно.       Они противоположности и две стороны одной медали. Все что делает он, любыми способами избегает она. Все ее поведение и манеры старается извратить он, лишь бы ни в чем не походить на нее хоть сколько-то. Даже приходя к пониманию абсурдности своего поведения – они продолжали. Одни каштановые локоны идеально застыли аккуратной картинкой под тонким слоем лака, вторые небрежно вьются в свободном беспорядке. Один взгляд сосредоточенный, готовый уловить малейшее движение, второй ленивый, уставший, находящийся где-то не здесь. И наконец руки: одни крепко сцеплены за спиной, вторые нашли свое место в карманах черного пальто.       Детство Эмили кончилось не в тот день, когда погибли ее родители. Не тогда, когда ее невинный взгляд встречал окоченевшие тела военных, которым уже не было суждено вернуться домой. Даже не когда, оказавшись в мафии, она принимала взрослые удары и жестокие слова, ломая кости и привыкая к виду собственной крови. Ее детство кончилось, когда появился Дазай. В тот момент, ощутив на себе его насмешливо-презрительный взгляд, она поняла, что вовсе не единственное живое существо, интересующее Мори. Он стоял перед ней в неопрятной, но явно выбранной по вкусу ее наставника одежде. И что хуже всего - он был выше нее по статусу. Права рука босса портовой мафии, а что насчет нее? Эмили не могла понять, чем была она. Частью его тела? Частью ума? Или же вовсе была никем? Ей показалась, что опора в виде любви Мори, которую она лелеяла все эти годы, внезапно ушла из-под ног. И ровно тот же момент в ней проснулась ненависть к тому, кто эту опору выбил.       У него не было детства совсем. Но был паршивый характер и недетская зависть, часто говорившая за него самого. Потому, увидев эту нелепую девочку, с обожанием глядевшую на своего наставника, вместо положенной настороженности или хотя бы единого признака неприязни, он все понял. Она была единственной, кому в мафии позволили иметь детство, и это знание мгновенно ожесточило его против нее. Как бы жесток и расчётлив ни был Мори, Эмили была ему дорога. И пока она гадала, какая же она часть его тела, Дазай уже знал: она внутри него. — Ты занимаешь мое место, - часто говорила она. — Ну так отними, если силенок хватит, - отвечал он.       Дни сменяли друг друга в бесконечном соперничестве. Пока она проводила дни в тренировочных залах, изнуряя себя в попытках овладеть своею способностью, Дазай, казалось, не делал ничего, но все еще продолжал обгонять ее. Его мудрость и стратегический ум росли вместе с ним и это приводило Эмили в бешенство. Потому что главное его преимущество совершенствовалось без его ведома и усилий. Эмили не хватало ума, чтобы вывести гениальную тактику. Но она была достаточно умна, чтобы понять, как много превосходства давал ему этот разрыв. — У тебя красивые глаза, но все же опускай их в пол почаще. Когда ты вылупишься, сразу видно, что в голове у тебя пустота — звучал его насмешливый голос и внутри все сжималось от стыда.       И если всего этого было мало, ее способность – то, что она вымучивала с таким трудом, то, чем так гордился Мори – превращалось в ничто рядом с ним. Столкнувшись всего на секунду с «Исповедью неполноценного человека», «Грозовой перевал» исчезал. Растворялся, заставляя Эмили дрожать от злости, а не от электрического разряда, вечно струящемуся по ее телу. Дазай знал это. Потому «случайно» касался ее, будто бы невзначай указывая на ее место, которое ей не было суждено изменить, пока он был рядом. Она была превосходной мечницей. В технике и упорстве ей не было равных, но, чтобы стать преемницей мафии – этого было мало. Тем более не тогда, когда перед глазами текущего главы был такой пример, как Дазай. И хотя неоспоримым фактом было то, что именно Эмили лучше всех понимала Мори, Дазай был тем, кто мог продолжить его мысль. Дазай был тем, кто знал, что делать, даже если приказа не поступало.       Но у Эмили было то, что Мори ценил превыше всего. Преданность. И преданность эта была взаимной. Все скрывалось от глаз других исполнителей портовой мафии, но Дазай видел. Сама Эмили не замечала этого столь, явно, но зависть – дает зрению орлиную остроту. Он видел: она могла быть измучена, в ужасном состоянии, едва держаться на ногах. Но только ей тонко и тайно не позволяли перейти грань, где она оказалась бы слишком близко к смерти. Сознательно или нет, Огай давал ей ощущение собственной нужности, ощущение что, даже будучи его гениальным оружием, она все еще нужна ему как человек, которого он однажды спас. В ее голове могли крутиться разные страхи и переживания, но для Дазай все уже было очевидно. Даже если она провалиться, Мори оставит ее около себя. Не важно кем. Хоть вешалкой под пиджак, но она будет рядом. У нее было то, чего никогда не было у Осаму: значимость в чужой жизни.       С каждым годом узел их вражды затягивался все крепче. Если поначалу они лишь старались игнорировать друг друга, то теперь с особым рвением делали жизнь другого невыносимой — от колких подшучиваний до жестоких слов, проникающих прямо под кожу. На совместных миссиях они также продолжали мучать друг друга, если один из них оказывался в засаде, второй не спешил помочь с его вызволением. Они копили злобу и мстили при любой удачной возможности. Любой конфликт и недопонимание использовали как предлога, чтобы снова направить друг на друга оружие. Но под слоями ревности и презрения скрывалась иная связь, объединявшая их в общей злобе. Оба четко понимали, что несмотря на отвлекающие факторы, их положение было одинаковы. Это было одно и то же одиночество, укрытое под чередой приказов, смертей и жестокости. Ни он, ни она не ощущали себя причастными хоть к чему-то. Им обоим нечего было сказать окружающим, но как бы нелепо это ни звучало, у них всегда находились слова друг для друга.       Эмили было куда труднее участвовать в этих играх. Она уступала ему в уме и ко всему прочему имела одну явную слабость, выраженную в ее привязанности, пожалуй, даже зависимости от Мори. И сколько бы ни старалась, найти у Дазая что-то подобное — бестолку. — Ты бесполезная трата ресурсов, раз все, чем ты занимаешься, — это поиском смерти, - говорила она — Зато мне хотя бы можно умереть не по команде, — парировал он       Очень скоро Эмили поняла, что ранить его словами не сможет. Во всяком случае, не так умело, как это делал он. Чтобы взять реванш, нужно было менять стратегию. И Эмили решилась. В семнадцать лет их взаимодействия сократились до минимума. Каждый раз, когда его острый язык задевал ее, она это игнорировала, всем своим видом показывая, что он не стоит ее внимания. Она стала холодной и еще более сдержанной, а самое страшное - вела себя так, словно Дазая не существовало вовсе. Когда же их взгляды наконец соприкасались, уже она смотрела на него с надменностью, будто он ей не ровня.       И это сработало. В частности, потому что оба знали: в мафии не было никого, кто походил бы на них больше, чем они сами — друг на друга.       Окончательно осознав, что прежней реакции от нее не дождаться, он тоже сменил стратегию. Теперь при любой удобной возможности он показывал, насколько легко ему даётся общение с другими мафиози: как он вмиг заводил разговор, заставая всех искренне смеяться. Казалось, он был настоящей душой компании, вечно находясь в центре внимания и делая это совершенно естественно. Эмили откликнулась сразу же. Поначалу безобидно, она лишь ощутила растерянность, ведь подобные взаимодействия с людьми всегда казались ей невероятно сложными. Всё чаще она чувствовала себя неуютно и неловко, не зная, как вызвать у остальных такое же расположение, какое они испытывали к Дазаю.  Иными словами, он загнал ее в ловушку, где она каждый раз чувствовала себя лишней и отверженной.       Когда Эмили попыталась вернуть контроль своей прошлой тактикой, все стало только хуже. Теперь Дазай был не один, а окружён коллегами младшего ранга, и любая её уничижительная выходка в его сторону оборачивалась против неё самой. Ему даже не пришлось манипулировать: обычного человеческого фактора было достаточно. Если она так относилась к равному по званию, что же она думала о простых исполнителях? Никому не было дела до истинной глубины их конфликта. Очень скоро по мафии пополз шепот, что Эмили забралась слишком высоко и падать ей будет очень больно. Все её качества и навыки тоже потеряли значимость — теперь все сводилось к одному несправедливому факту: она просто любимица Мори.       Ей оставалось лишь смириться. Её попытки хоть как-то вернуть себе уважение и внимание приводили лишь к очередному унижению и удару по гордости. Поэтому она решила с ещё большим упорством посвятить себя тому, что умела лучше всего — исполнению воли Мори. И она увязла в нем еще глубже. Какой бы сильной ни казалась, она страдала от одиночества, и только Мори мог дать ей хотя бы призрачное утешение. Эмили не подозревала лишь одного: Мори прекрасно понимал, в какой ловушке она оказалась, но не спешил её оттуда вытаскивать. К семнадцати годам она уже прочно укрепилась в правах его личного телохранителя и ему было выгодно, чтобы эта безысходная зависимость продолжалась. Когда Эмили окончательно превратилась в куклу, способную двигаться лишь по желанию чужой руки, это, похоже, устраивало всех в мафии. Всех, кроме Дазая.       Он продолжал испытывать к ней ненависть, укрытую под маской безразличия и несерьезности. Дазай никогда бы не позволил кому-либо узнать об этом, но каждое ее действие, словно задевало струну рядом с ним, пуская раздражение волной вибрации. Легкий взмах руки, тихий шелест ее волос, упавших с плеча, секундное столкновение взглядов. Ей и не нужно было играть громко - даже вздоха было достаточно, чтобы аккорд неприязни прозвучал. И для него в этом чувстве находился парадоксальный комфорт. Он не притворялся. Он не имитировал. В этой ненависти он чувствовал себя полноценным, потому что впервые в жизни это действительно было в нем. Любовь, благодарность, сострадание – все это он копировал у других, когда в самом нем была лишь зияющая пустота. Но не в этом чувстве. Не с Эмили.       Поэтому он хотел, чтобы она ненавидел его в ответ. Ее ненависть стала бы подтверждением того, что эта связь была настоящей. Пускай разрушительной, но все же единственной, в которой он не был тенью или подражателем кого-то, а присутствовал по-настоящему.