2. O meu pai, where are you?

      Маленькие снежинки падают и тают в тёплых ладошках. Мороз слабо щекочет кончик носа, покусывает щёки, раскрашивая их ярким румянцем. Хрупкое тело пока ещё сохраняет силы, не пуская холод глубже. На ней лишь тонкая блуза и шерстяное платье. Ткань уже как лёд: скользит по коже от каждого дуновения ветра, а фиалковые глаза с интересом разглядывают крошечные фигуры, которые, падая, исчезают в её руках уже через секунду.       Лёгкое сжатие пальцев, чтобы сфокусировать силу, — и по ладоням пробегает голубоватый разряд. Руки опускаются — и, как на пружинке вновь слегка поднимаются вверх. Каждая снежинка в радиусе полуметра над её головой отблескивает синей искрой, а затем взрывается, оставляя после себя облако пара.       Эмили улыбается сдержанно, без свойственного её возрасту детского восторга. Она разучилась выражать радость ярко, а затем и вовсе перестала пытаться, подражая тому, кто эмоции едва проявлял. В ней не было ничего ребяческого, но и детское тело не позволяло спутать её со взрослой — оттого она и казалась аккуратной фарфоровой куколкой. Новая порция снежинок почти коснулась её, и ладони уже приготовились сотворить очередной импровизированный фейерверк. Но ток не успел покинуть кожу.       — Эмили! — разраженный голос раздался позади, сопровождаемый хлопком тяжелой двери.       Она сразу же обернулась, но шаги были уже совсем близко. Взгляд, устремлённый вдаль за спину, тут же поднялся вверх — на фигуру, стоящую перед ней.       — Мори-сама…— брови виновато нахмурились, и девочка замешкалась, не до конца понимая, за что именно сейчас будет наказана, но уже пытаясь придумать оправдание.       — Почему без пальто? — спросил он, делая последний шаг к ней.       — Мне не холодно.       — Не холодно? — Мори скептически приподнял брови, и в голосе прозвучало плохо скрытое раздражение, в котором угадывалось беспокойство. – Дорогая, я врач. Думаешь, я не знаю об ограничениях детского тела? Или тебе перечислить весь список заболеваний, который светит тебе при таком безрассудстве?       Он молча сорвал с себя длинное чёрное пальто из колючей шерсти и накинул ей на плечи. Слабый запах табака и лекарств ударил в нос, когда она практически утонула в его вещи, а тяжёлая ткань упала к земле. Ветер больше не касался её кожи, не в силах пробиться через плотную ткань — и от этого сразу стало теплее.       — Извините, — чуть слышно произнесла она, опустив взгляд и крепко сжав ворот пальто своими маленькими пальцами.       Мори глядел на неё ещё пару секунд, вздохнул, потерев переносицу и без лишних слов подхватил её на руки. Она была ощутимо легче других детей её возраста.       —  Ты хоть представляешь, насколько ты хрупкая? — его голос стал теплее, хотя ворчливые нотки ещё сохранялись. — Заболеешь, свалишься на неделю… И что мне тогда, все дела отменять, чтобы сидеть у твоей кровати? Эмили взглянула ему в лицо, не понимая — шутит он или говорит всерьёз.       — Вы бы так сделали? Он снова вздохнул, на секунду прикрыв глаза.       — Очевидно. Ни один другой врач не справиться с такой проблемной пациенткой. Она улыбнулась даже шире, чем тогда, когда наблюдала за снежинками.       — Тогда можно я немного поболею?       — Нет, уж! Не вздумай, — резко возразил Мори. — Лучше не заставляй меня волноваться. И без тебя забот хватает.       Он встретился с ней взглядом, и Эмили заметила, как уголки его губ едва заметно дрогнули — почти складываясь в улыбку.       — В дом. Быстро. На год назад. События великой войны.       В госпитале никогда не бывает спокойно. Сдавленный кашель, сиплые хрипы, болезненные стоны, полубезумные мычания — здесь нельзя позволить себе ни минуты покоя. Воздух давно пропитался йодом, потом и кровью.       Мори стоит у стола, методично заполняя журнал учёта. Медикаменты тают на глазах: морфина почти не осталось, кеторолак — на исходе. Он делает пометки. Слишком много тяжёлых ранений в последнее время.       Чёрные волосы собраны в низкий хвост, а лицо, хоть и уставшее, остаётся сосредоточенным. Ему всего двадцать шесть, но он уже сержант первого класса и, возможно, самый ценный военный врач в этом секторе. Полчаса назад он провёл очередную ампутацию. Дело привычное, но все равно неприятное особенно в тот момент, когда пациент замечает хирургическую пилу, понимая, что за этим последует. Для Мори самое невыносимое — не само действие, а отчаянные крики тех, кто осознаёт, что с ним происходит. Эти крики даже хуже звука распила костей.       За дверью слышится приглушённый шум — не сразу различимый говор. Ухо вычленяет обрывки сдержанных фраз:       — Ты скажи, – шёпот, но резкий.       — Я-то почему? Твоя идея!       Мори вздыхает, мысленно готовясь к очередным неприятностям, последующим за этим разговором.       — Что у вас там? — произносит он, даже не оборачиваясь.       — Господин Мори! — голоса взвиваются в унисон, явно не ожидавшие, что их окликнут.       У двери — двое солдат, переминаются с ноги на ногу. Один из них держит девочку за плечо, не грубо, но с неловкой отстраненностью, будто не знает, как с ней обращаться.       — Мы… мы не знаем, что с ней делать, — его рука осторожно подтолкнула е вперёд, желая, чтобы она подошла к Мори поближе, но она так и осталась стоять на месте.       — Третий день здесь крутиться. Сидит под лестницей… Пытались хлеб давать –не берёт. Молчит, как пришибленная. Мы не знаем чей это ребёнок… то есть, вроде, дочь этого… англичанина. Врача. Который ну…       Мори оторвал взгляд от бумаг и впервые по-настоящему посмотрел на ребёнка. Худенькая, вся какая-то серая. Платье грязное, гольфы порваны, щёки чумазые. Она выглядела так, будто её сунули в табакерку, а потом долго и тщательно по ней катали.       Но среди всей этой неряшливости выделялся один крошечный, почти гордо сияющий элемент — аккуратный красный крестик, надёжно приколотый к груди. The British Red Cross Society. Что ж, солдаты не ошиблись. Дочь Бронте.       — Она жаловалась на что-нибудь?       — Если бы, господин, — Покачал головой второй солдат. — Сколько не пытались, и слова из нее не выудишь. Не отвечает ни мужчинам, ни женщинам.       Мори подошёл ближе и опустился на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.       Взгляд — осознанный не дикий, но абсолютно пустой. Его кольнуло странное чувство — как во время практики в мединституте: когда лягушки, распластанные под скальпелем, будто знали, что с ними будет. Глядели, не мигая, заранее смирившись с тем, что их вскроют. Но откуда им было знать?       — Как тебя зовут?       Тишина.       — Ты меня понимаешь?       И вновь ничего. Ни кивка, ни вздоха, ни даже моргания. Не ребёнок, а его тень.       — Может, ударилась, — неуверенно предположил второй солдат, стоявший чуть поодаль. — Или с головой что… ну, не соображает.       Мори тяжело вздохнул, прикрывая глаза рукой. Господи… Что теперь с ней делать? С обычными детьми и то сложно. А эта — ни говорит, ни ест, ни реагирует. Только смотрит. Смотрит — и всё.       Он попытался побороть раздражение, но усталость взяла своё. Мысли перескочили на отца девочки. Джон Бронте — спокойный мужчина около сорока лет, отправленный в зону конфликта, как представитель международного комитета Красного Креста. Он никогда не доставлял проблем, наоборот с ним работа стала легче, отчаяние солдат меньше. «С нами английский специалист, справимся» — повторяли они, как заклинание.       Мори не разделял его наивного альтруизма, в этом отношении они были слишком разными. И всё же уважал. Профессионализм Бронте был безупречен. И, как бы там ни было, им действительно было чему поучиться друг у друга. Он погиб неделю назад.              Красная повязка на рукаве не спасла его от разорвавшегося рядом снаряда, потому что хаос войны убивает даже тех, кого положено считать неприкосновенным. Солдат, которого он пытался оттащить с поля, лежал мертвым прямо под ним. Если бы не врачебная этика, хотя бы один из них возможно остался бы жив.       Из них двоих Джон всегда был гуманнее, но Мори никак не мог понять одного: зачем было брать с собой ребёнка? Какое безрассудство им двигало, когда он решил показать дочери ад раньше положенного времени? Он никогда не видел Эмили раньше, но слышал о ней — пару раз, мельком. Однажды, после тяжелого дня, они задержались в этом самом кабинете. Бронте заметил на столе Фауста в оригинале и, неуверенно попросил одолжить книгу на пару дней. Уезжали они в спешке. Кроме хирургической литературы почти ничего и не взяли. Он сказал: «Дочь учит немецкий. Ей будет интересно».        Немецкий.       — Wie heißt du? (Как тебя зовут?),— произносит он тихо, вновь возвращая взгляд к ней.       Она не ответила, но в глазах блеснуло понимание, хоть и смутное. Тело напряглось, брови чуть сдвинулись. Она будто пыталась понять — не послышалось ли ей. Вот оно.       — Noch einmal (еще раз), — мягко, почти шёпотом. — Was ist dein Name, kleines Fräulein? (Как тебя зовут, маленькая мисс?) —  Emelie…— голос сиплый, неподготовленных к тому, чтобы его использовали снова.       Солдаты позади замерли. Они смотрели на Мори так, будто он только что вытащил её из мира мёртвых, а он просто вздохнул. На лице — не улыбка, но в глазах мелькнуло нечто очень близкое к ней.       — Ясно, — проговорил он и поднялся на ноги. Вслед за ним приподнялся и её взгляд. — Уведите. В мою комнату. И койку принесите, лишнюю.       — Простите, господин, кого увести?       — Ну не кого-то же из вас, идиоты, — бросил Мори и двумя пальцами аккуратно коснулся девочки в плечо. — Её.              Вечером Мори вошёл в свою комнату, как обычно бесшумно. Закрыл за собой дверь и замер, потому что заметил, как пространство стало ощутимо меньше. Все здесь было обустроено просто и строго, ничего не мешало. Узкая кровать у стены, рядом старый письменный стол, расположенный спиной к окну, низкий книжный шкаф. Теперь — ещё одна койка, у самой двери. Расстояние между кроватями не дотягивало и до метра. Мори с досадой отметил: придётся передвигаться осторожно, боком, чтобы ничего не задеть. Только после беглого осмотра он заметил Эмили. Она сидела на новой кровати ровно и на самом краю, как гостья. Потому что гостьей она и была. Простыня уже было заправлена и по тому, как неряшливо это было сделано, Мори понял: потрудились детские руки. По его распоряжению девочку отмыли, переодели в чистую одежду, а волосы заплели в слабую косу. Не то, чтобы он брезговал, просто как врач… хотя если честно — да, брезговал.       — Du kannst mich hören? — (Ты меня слышишь?)       — Ja, Herr Doktor. (Да, господин доктор)       Голос был ровным, формальным. Не детским.       Он медленно подошёл ближе. Она проследила за каждым его движением, не отводя взгляда, не моргнув.       — Wie alt bist du? (Сколько тебе лет?)       Пауза.—  Acht. (Восемь)       — Weißt du, was mit deinem Vater passiert ist? (Ты знаешь, что случилось с твоим отцом?)       Молчание снова затянулось, и только спустя несколько секунд — негромко:—  Er ist tot. (Он мёртв)       Он кивнул. Не стал спрашивать, знает ли она, что значит смерть. Этот ребёнок точно знал.       — Sprichst du mehr Deutsch oder nur ein bisschen? (Ты хорошо говоришь по-немецки или только чуть-чуть?)       Она нахмурилась, отвела взгляд в сторону. Лоб напряжён, глаза бегают, — переводит про себя, выхватывая знакомые слова.       — Ein... bisschen? (Немного?)       Значит, немецкий хромой. Куски. Слова, что выучила, подглядывая за отцом. Иногда правильные, иногда — вставленные в наобум.       Мори придвинул к себе стул и сел напротив неё.       — Ich heiße Mori. Ich… kümmere mich um dich. (Меня зовут Мори. Я позабочусь о тебе)       Она молчала. Слово "kümmere" по всей видимости выпало с её линии понимания.       — Verstehst du? (Ты понимаешь?)—  Ein bisschen. (Немного)       Мужчина подался вперёд.       — Ich sorge für dich. Nur für jetzt. Du kannst hier bleiben. (Я позабочусь о тебе. Только пока. Ты можешь остаться здесь.)       — Jetzt? (Пока?)       — Сейчас, — подтвердил он, выдохнув. — Только пока. Не навсегда. Понимаешь?       Она не ответила. Но глаза снова были на нём. Живые. Журнал Красного Креста – Выпуск №4, июнь 1975 г. Отчет доктора Джона Бронте (Великобритания), находящегося в зоне конфликта в восточной Азии.       Иногда мне кажется, что все чему нас учили в мирное время, становится бессмысленным в этом постоянном грохоте железа и порохе. Я в Японии уже шестой месяц. Госпиталь, в котором мы работаем, формально подчинён Министерству обороны, но фактически ничей. Здесь оперируют и старики, и вчерашние студенты. Мы остаемся в непосредственной близости от линии боевых действий, и нагрузка на госпиталь чрезвычайно велика. Пациенты прибывают ежедневно. Ранения тяжелые: множественные осколки, обширные ожоги и септические осложнения. Медикаментов не хватает, но мы стараемся сохранить как можно больше жизней. Японские врачи холодны и дисциплинированы, держатся сдержанно, но ко мне относятся с уважением.       Среди местных коллег особое впечатление на меня произвел доктор Мори Огай. Он почти на два десятка меня младше, но держится, как человек, повидавшей больше, чем любой полевой полковник. Долго молчит, но действует быстро и без колебаний. Смотрит холодно, и я не до конца понимаю, что скрывается за этой холодностью – усталость, скептицизм или та самая суровая рациональность, без которой нельзя выжить на войне. Знания у него европейские, учился в Германии. Мы разговариваем на немецком, Мори знает его в совершенстве. Он говорит: «Когда человек говорит не на своем языке, он говорит точнее.» Я не согласен, но сил на то, чтобы спорить у меня уже нет.       Но мне нравиться наблюдать, как он учится. Я дал ему старый справочник по травматологии, он вернул его через три дня. Заметок не сделал, хоть я и разрешил. Просто он очень осторожен. Даже с книгами       Тут с каждым днем становится все труднее соблюдать строгие стандарты асептики, но мы стараемся. Я раздал все имеющиеся у меня перевязочные материалы – прошу прислать больше бинтов и антисептиков при первой же возможности. Отмечу и личный момент: со мной находиться моя дочь Эмили. Ей всего восемь, и признаюсь, брать ее с собой было рискованным шагом, но иного выхода у меня не оставалось. После смерти жены мне не с кем было оставить ее. Она держится удивительно спокойно. Пытается помогать мне и медсестрам, читает детскую библию и когда у меня находится время, учит со мной немецкий. Я стараюсь отгородить ее от ужасов войны, но это почти невозможно. Недавно она сказала мне: «Blut riecht wie Eisen.» — «Кровь пахнет железом». Я не ответил.       Мы говорим здесь о теле как объекте. Так проще. Это спасает. Но иногда я вижу, как Мори смотрит на раненого мальчика не как на объект. И тогда я понимаю: мы ещё живы. Все мы — те, кто не забыл, что в «обычном теле» живет душа.       Я не знаю, напечатают ли это письмо. В нем нет анализа и статистики. Только жизнь в том виде, в каком она может здесь быть. По возможности буду держать вас в курсе обстановки. Надеюсь, что общими усилиями мы сможем уменьшить страдания и сохранить как можно больше жизней. С уважением и надеждой, Доктор Джон Бронте       Эмили осталась под опекой Огая. Красный крест должен был немедленно эвакуировать девочку из зоны боевых действий или хотя бы передать под защиту консульства. Мори отправил не один запрос. Писем было много. Ответ — всего один.       «Неопределенное юридическое лицо. Пока не имеем возможности эвакуировать. Вопрос в процессе решения».       Как оказалось, Джон привёз дочь без официального разрешения. В составе миссии она не числилась, никакой официальной регистрации не проходила. В отчетах она значилась как частное лицо, дочь врача, а не объект эвакуации.       Мори продолжал попытки. Формально. Но с каждым днём верил в успех все меньше. Да и девочка стала обживаться. Язык учила старательно и жадно. Повезло, что возраст оказался для этого идеальным, мозг впитывал все, как губка. Она выцепляла слова из разговоров, заучивала целые фразы, пыталась читать вывески и упаковки. Огай расписал ей хирагану с немецкой транскрипцией. Языки почти не совпадали — звучание, структура, логика. Трудно было и ей, и ему, но другого выбора не было.       ほうたい — пальчик скользит по этикетке на коробке в лазарете. Эмили опускает взгляд в свою тетрадь с алфавитом, ищет нужные слоги, медленно шепчет: ho-u-ta-i       Она встает на цыпочки, тянет коробку к себе, заглядывает внутрь. Бинты. Разных размеров и плотности.       ほうたい — бинты. Делает пометку в другой тетради, аккуратно выводя иероглифы рядом с английским переводом.       Помимо учёбы Эмили постепенно начала помогать в госпитале. Сначала по мелочам: подавала инструменты, приносила воду, убирала тряпки. Дальше её стали подпускать к дезинфекции, а позже - к простым перевязкам. Отец приучил её к аккуратности, а ее молчаливость располагала людей к доверию. Она не шумела и никогда не мешала.       А потом у нее появился собственный пациент — тяжело раненный рядовой Казуки. Все произошло случайно. Для лежащих тут вторым испытанием после операции становится осознание собственной ненужности даже на пороге смерти. Дома, если ты заболеешь, тебя обхаживает семья, подсовывая то градусник, то тарелку с нарезанными фруктами. Но в военном госпитале никому нет дела до твоей боли, потому что здесь больно всем, а времени очень мало. Сначала Эмили просто принесла ему воды, потом еще, а после — осталась. Она ухаживала за ним тихо, внимательно, почти по-взрослому. Следила за бинтами, за лихорадкой, смотрела, как дышит. За годы, проведенные с Джоном, она научилась распознавать самые тревожные признаки. Знала, как выглядит и пахнет умирающий. Когда Казуки перестал стонать, перестал шептать и звать, когда просто уставился в пустоту, хрипло вдыхая через приоткрытый рот — Эмили поняла: нужно звать Мори.       Он выжил еще на день, и за этот день между ними возникла хрупкая связь, какая бывает у детей, оказавшихся на пару дней в одном летнем лагере.       В благодарность за заботу Казуки-сан помог ей выписать в свой произвольный словарик всех животных, которых сумел изобразить видом и звуками. Проще всего было с кошкой и собакой: он мяукал и гавкал, а она неумелыми иероглифами выписывала слова. С другими зверями было сложнее — особенно с ослом. Когда ему пришлось изобразить «и-а» на весь лазарет, он покраснел, заметив косые взгляды сослуживцев. Но тут он впервые увидел, как Эмили… улыбается, даже хихикает. И от этой почти забытой детской реакции всё смущение испарилось.       Он умер ночью.              Тело не выдержало, внутренние органы сдали один за другим. Здесь это уже никого не ужасало, тут каждый день кто-то умирал. Но это не было обычным делом для Эмили. Он был её первым пациентом. Её первой личной борьбой со смертью. И её первым японским другом. Мори приказал не говорить ей правду сразу — скрыть как можно дольше. Но Эмили догадалась. Она увидела пустую койку. Чистое бельё. Медсестры сказали, что она даже залезла под кровать в надежде обнаружить хоть какие-то личные вещи Казуки, а когда поняла, что ничего не осталось, просто уселась на пол. Просидела так час, другой. Осталась бы до вечера, если бы коллеги-медики не выставили ее за дверь, дабы не мешалась под ногами.       Мори искал её целый день. Не то чтобы у него было время. Работа шла бесконечным потоком, но в каждом коротком перерыве – между двумя операциями, между дозами обезболивающего – он вспоминал: девочка исчезла.              Пропажа обнаружилась только к вечеру, в его комнате.              Эмили сидела на полу, крошечными пальцами с усилием хватаясь за плотные страницы единственной тут книги на английском языке – своей детской библии. Она пыталась выдрать сразу по нескольку, но сил не хватало и тогда она со стыдом и еще большей горечью рвала по одной. С яростью подобной зверю, что бьется и кусается, когда его уже схватили, эта девочка уничтожала священные тексты. Боль выбрасывалась в каждый разорванный лист с отчаянным надрывом, как если бы каждая строчка предала её.       Мори мгновенно оказался рядом, схватил за плечи, встряхнул, а затем обхватил её лицо руками.       — Ты что творишь?!       Она не ответила. Только резко замотала головой, пытаясь сбросить его руки с себя, но ухватил её еще крепче, заставляя смотреть прямо на него. Щеки у нее были горячие, а глаза мутные. Он узнал это состояние. Видел его у солдат перед тем, как они хватались за ножи или собственное горло.       — Эмили, посмотри на меня.       Она сжала веки. Предприняла попытки освободиться, используя свои собственные руки. Царапалась, толкалась — раз, второй. Безуспешно. И тогда она обессиленно зарычала, завыла и… заплакала.       Мори застыл. Его алые глаза не моргали — смотрели на эту хрупкую фигуру, сотрясаемую от рыданий, и у него внутри всё переворачивалось. Она бы упала, если бы он не держал. Горячие слёзы стекали под его ладони, впервые и наконец он видел перед собой ребёнка. Разбитого, беззащитного, слабого и до несправедливости одинокого.       Он не думал. Тело решило все за него. Одним движением он притянул ее к себе, обнимая крепко. Эмили вся сжалась, но лишь на мгновение. А потом сама прижалась к нему, зарывшись в грудь, и расплакалась ещё сильнее. В голос. В горло. До хрипа.       — Мама бросила… Папа тоже… Бог оставил нас всех… Вы тоже меня бросите?       Он смотрел на неё и не узнавал. Никогда раньше она не плакала, не кричала, не теряла контроль от эмоций. Но ещё больше, чем её, он не узнавал самого себя. Свои мысли. Там, где раньше хранились расчетливость и рациональность — была пустота. Они больше не отзывались.       Вместо них что-то другое. Ещё не знакомое и от этого жуткое.       — Нет, — сказал он тихо, словно заворожённый. — Никогда Обратно в настоящее.       Просторный кабинет сейчас ярче обычного, тонет в закатном свете. Солнце медленно уходит за горизонт, заливая комнату тёплым оранжевым. Мори стоит у окна, смотрит на город из-под полуприкрытых век. За спиной тихий шорох бумаг: Коё раскладывает отчеты на его столе. Она делает это с присущей ей аккуратностью, сортируя документы по дате, пока стол не исчезает под белым бумажным ковром.       — Пожалуйста. Снизу — за месяц по каждой миссии. Сверху — квартальные, сводные по отделам.       — Спасибо, — спокойно отзывается Мори, подходя ближе. Его губы едва заметно приподнимаются в ленивой полуулыбке.       — По первому взгляду могу определить, какой из них был подготовлен Эмили.       Коё хмурится. Вздыхает устало и чуть раздраженно. Катана и грозная способность делали её сильной снаружи, но внутри она все еще сохраняла трепетный, почти ласковый нрав, не позволяющей ей оставаться беспристрастной к мафиозным коллегам. Особенно если эти коллеги были несовершеннолетними.       — Дети не ладят. С каждым разом дерутся все хлеще, так глядишь и поубивают друг друга. Не пора ли тебе вмешаться? — спрашивает она с нескрываемым напором, потому что ей позволительно.       — Это твоя женская мягкость считает, что у нас в мафии есть дети, — отрезает он, не оборачиваясь. — Семнадцать – это уже не ребёнок. Тем более здесь. В этой системе.       Он игнорирует вторую часть ее слов, как будто их и не было. Но он прекрасно знает, что происходит между этими двумя. В мафии стены прозрачные, ничего не остается в тайне: ни слово, ни взгляд, ни порез. Просто пока — не время.       — Хотя бы перестань ставить их в пару на заданиях, — твёрдо добавляет она.       Никакого ответа, только улыбка на его лице становится шире и чуть хитрее. Коё снова вздыхает и скрещивает руки на груди.       — Я устала их разнимать. Больше делать этого не буду.       — Я об этом и не просил.       Она фыркает, резко разворачивается и делает шаг в сторону двери, но на полпути все-таки останавливается.       — Так кто из них, Мори? Если так и будешь тянуть, они просто друг друга раздерут и выбирать уже будет не из кого.       Он не сразу отвечает. Просто поднимает со стола один из отчётов. Аккуратный, ровный, а на последней странице — подпись, в которой за парой зигзагов и нижним подчеркиванием все ещё узнается фамилия Мори.              — Коё… ты правда думаешь, что я когда-либо выбирал?