4. Акико и Окику

      

O my young brother, I cry for you

      

Don't you understand you must not die!

      

You who were born the last of all

      

Command a special store of parents' love

      

Would parents place a blade in children's hands

      

Teaching them to murder other men

      

Teaching them to kill and then to die?

      

Have you so learned and grown to twenty-four?

      

      

by Akiko Yosano

      

_____________________________

                    — Она ваша. – голос Мори звучит ровно, почти бесстрастно. — Дочь британского хирурга, Джона Бронте. Он числился у вас.       Перед ним — врач Красного Креста, худой швейцарец с синяками под глазами. Костлявые пальцы теребят воротник рубашки, взгляд намеренно скользит по стенам, по полу, куда угодно, только не прямо на своего коллегу.       — Да, Бронте у нас был. Чудесный доктор. Очень тихий, добросовестный. – слова, сопровождаемые слабым кивком, звучат вымученно. – Но девочка… официально она не значится в наших списках.       — Он привез ее с собой. Я точно знаю, я видел.       Мори не повышал голос, но в его обычном формальном тоне появилось какое-то напряжение. Дыхание чуть сбилось, предательски выдав непривычное ощущение беспомощности.       — Она живет здесь уже второй месяц. После его смерти никто о ней не заботится. Кроме нас.       — Да, но… мужчина мнется, ему почти физически не по себе от этого разговора. – Мы не можем ее взять. Она несовершеннолетняя. Без матери, без документов, даже англичан тут не осталось. У нас нет мандата на эвакуацию детей.       — Значит, просто оставите ее?       — Я не могу ничего обещать. Может удасться оформить ее через местные власти? Подыскать ей семью тут?       — Она не японка       — Это все, что я могу вам сказать. Мне жаль, правда. Ситуация ужасная, но война… сами понимаете.       Между ними повисает тягостное молчание. Почти сразу швейцарец скомкано извиняется и едва не бежит вглубь коридора, стараясь поскорее скрыться за поворотом.       Мори устало вздыхает. Конечно, он понимает. Давно научился понимать. На войне нет места гуманизму, и из двух зол приходиться выбирать менышее. Он врач. Если конечность невозможно спасти, ее нужно ампутировать, чтобы не погубила все тело. Он делал это сотню раз. Почему же теперь не может?       В голове царил беспорядок, когда он тяжелым шагом возвращался в свою комнату. Дверь была приоткрыта, и на долю секунды его взгляд поймал резкое движение за ней. Маленькая тень метнулась в сторону — и тут же донесся сдавленный скрип железной койки.       Мори без спешки вошел внутрь. Эмили замерла в углу, у изголовья кровати, в неестественной, застывшей позе. Глаза, широко раскрытые, взволнованно смотрели на него. Подслушивала. Жаль,не додумался говорить с тем швейцарцем по-японски — мелькнуло у него. Может, тогда бы ее знаний не хватило, и она не узнала, насколько никому не нужна.              Два месяца в госпитале и четыре исписанные тетради не прошли даром. Эмили уже читала хирагану, не подглядывая в таблицу со слогами, понимала большую часть бытовых разговоров и строила простые предложения. Только вот слова и фразы чаще всего не покидали ее головы, оставаясь несказанными. Говорить она стеснялась, боясь ошибиться. Ее речь, в основном, слышали только Мори да пара медсестер, которым она доверяла, — женщины, научившиеся здесь быть снисходительными к чужим недостаткам и странностям. Тем, которым довелось уже достаточно повидать.       Учеба теперь складывалась иначе. По вечерам, уже после отбоя, в тесном хранилище медицинской литературы Эмили читала, выписывая незнакомые слова на листок. Занятие это было не из увлекательных — даже студенты-медики разбирали эти книги без особого рвения. Порой голова шла кругом от нагромождения сложных терминов, и все же… Сидя на стуле, куда была подложена подушка, чтобы дотянуться до стола, в теплом свете лампы и мягких тенях от собственных рук, она испытывала редкие моменты почти детской радости. Все больше фраз обретали смысл, принося с собой гордость и тихое успокоение — будто все оказывалось не таким уж безнадежным. Каждое новое слово делало ее чуть ближе к людям в этих стенах.       Когда веки тяжелели, а глаза по нескольку раз бессмысленно скользили по одной и той же строке, она возвращалась в комнату Мори. Тихо как мышка, пробираясь внутрь и оставляя записи на его письменном столе. Он спал очень чутко и иногда просыпался от ее шагов, но никогда не жаловался.       Ему, безусловно, не нравилось, что она ложилась так поздно, но из всех возможных на войне жертв, недосып казался мелочью. Да и для них обоих этот странный распорядок был по-своему удобен. Ночью архив пустовал, книги были в ее полном распоряжении, и она никому не мешала. А утром Мори всегда просыпался раньше, брал бумаги с собой на завтрак и там, запивая крепким кофе, подписывал перевод. Еще до ее пробуждения, записи возвращались на прежнее место. Она заучивала новые слова в течение дня, а ночью снова отправлялась в архив за следующей порцией. Раз за разом этот безмолвный ритуал повторялся, создавая между ними тихую связь. Пока в один случайный четверг стол не оказался пустым. И на следующий день — тоже.       Это внезапное прекращение их молчаливого диалога совпало с другой, более давней проблемой. Простое, но чужеродное имя “Эмили” было непривычно для всего японского корпуса. Солдаты честно пытались его запомнить, но чаще всего обращения «девочка», «ребенок», «эй ты» оказывались куда удобнее. Находились и те, кому удавалось запомнить, но даже так, буква «л» мало кому поддавалась, и получалась «Эмири». Между собой они почти никогда не называли ее по имени. Слишком много хлопот: сначала вспомнить, потом постараться выговорить — и все равно выйдет нелепо.       Именно в неформальных беседах среди солдат и родилось новое имя:       — Девочка от Доктора теперь и не отлипает, все хвостиком ходит.       — Да а к кому ей тут еще липнуть? Своих не осталось, он теперь ей как приемный папаша.       — Нет правда, сколько она тут? Три или четыре месяца, а я, кажется, ни разу не слышал, как она говорит.        — А она вообще умеет? Немая как куколка и выглядит так же. Бледная, темненькая, только длина волос и меняется прямо как у той куклы… Окику.       — Окику!! — подхватили другие солдаты — Ну точно!       Слово приклеилось. Сначала это прозвище тихо использовали в небольшом дружеском кругу, но, разумеется, жуткое имя быстро выползло за пределы и достигло самой Эмили. До японских легенд ей было еще далеко, и она искренне не понимала, почему именно «Окику». Тем не менее, имя она приняла его и вскоре начала отзываться. Ей казалось, что с ним солдаты будто бы приняли ее в свой строй, однако в присутствии Мори никто не решался назвать ее так.       Пару раз Эмили пыталась выведать у медсестер, что же значит это слово, но те лишь отмахивались, твердя, что это глупости и не стоит обращать внимание. Но детское любопытство, подогретое таинственностью, никуда не исчезло. Вопрос, на который взрослые отказывались отвечать, лишь глубже засел в ее голове, терпеливо дожидаясь своего часа. И случай вскоре представился.       — Окику это кто? – прямо спросила она солдата, только что окликнувшего ее этим именем. Был поздний вечер, и Эмили как раз собиралась отправиться в архив.       Тот присел, опускаясь на уровень ее глаз, и протянул яблочную пастилу, оставшуюся у него после обеда. Сладостями ее здесь подкармливали часто.       — Окику? — переспросил он. — Это куколка.       — Куколка? — удивленно переспросила она, охотно принимая угощение.       — Ага. У родителей умерла дочка по имени Окику, и они от горя посадили ее любимую куклу на алтарь. А потом смотрят, а у нее волосы отросли. До самых колен. Говорят, в куклу вселился дух умершей девочки. Ну, это старая история. Ту Окику давно в храме держат. Священники за ней приглядывают.       Глаза Эмили мгновенно расширились.       — Правда… растут?       — Наверно. Я ее не видел. — Солдат широко улыбнулся и легонько поддел ее челку указательным пальцем. — Зато у нас теперь своя Окику есть, да? Ну, давай. Пора на отбой.       И он ушел. А Эмили так и осталась стоять посередине коридора. От вспотевших пальцев пастила в руке начала плавиться, окрашивая подушечки пальцев в медный цвет. Она медленно повернула голову и посмотрела вглубь коридора. На этот раз он показался ей бесконечно длинным и погруженным в зловещую темноту. Привычная безлюдность больше не внушала спокойствия, а, наоборот, ощущалась жуткой и таящей угрозу. В архив, может, она бы и дошла — на это смелости еще хватало, но вот возвращаться обратно, одной, этой темной дорогой…       И тут из-за угла метнулась тень, но шагов не послышалось. Что-то просто скользнуло по зеленой стене, на самой грани между фантазией и реальностью, а затем, уже увереннее, заскакало впереди. Кто-то приближался, и этот кто-то был едва ли выше самой Эмили. Сердце заколотилось с бешеной силой, а разум уже нарисовал картину: по коридору вышагивала фарфоровая Окику с отросшими волосами, в поисках наглой иностранки, посмевшей разделить с ней имя.       Эмили замотала головой, словно отгоняя наваждение, и почти побежала к кабинету Мори. Рука была липкой от растаявшей пастилы, воротник платья неприятно прилипал к вспотевшей шее. Ворвавшись внутрь, она с силой захлопнула дверь и несколько минут стояла, не выпуская ручку из сжатой ладони, прислушиваясь к пульсации в висках и тишине за порогом. Убедившись, что снаружи пусто, она с трудом вскарабкалась на кровать. Минут через пятнадцать должен был прийти Мори. Она твердо решила: больше никогда не ходить в архив ночью одной.       Три дня она плохо спала. Сон приходил урывками, а когда приходил, приносил с собой кошмары: длинные черные волосы, стелющиеся по полу, шарнирные руки, тянущиеся из-под одеяла, и пара немигающих глаз, пристально глядящих на нее из щели приоткрытой двери. Очнувшись от ужаса, она каждый раз вспоминала отца и, зарываясь лицом в подушку, глотала слезы, смешанные со страхом и тоской. Ее некому было утешить и она это знала, плача от этого еще сильнее.       Утро третьего дня началось иначе. Проснувшись, она увидела Мори, стоявшего у своего стола. — Сегодня я не нашел твоих листков, — сказал он по-японски. Его голос был спокойным, но в воздухе повис невысказанный вопрос. — И вчера тоже.       — Нет... листков, — пробормотала она, потирая заспанные глаза.       — Почему? Бумага закончилась?       — Нет. Маленьким книжки в комнату брать нельзя.       — Для выноса книг нужна подпись в журнале. Зачем они тебе здесь? Ты же всегда читала в архиве.       — В архиве не нравится.       Мори молчал, всем своим видом показывая, что такой ответ его не устроит и он ждет продолжения.       — Боюсь... — почти шепотом добавила она. — Не хочу больше быть там одна.       — Кого боишься? Там ночью пусто, ты сама говорила.       — Куклу… Окику.       Темные брови Мори резко поползли вверх, а затем нахмурились. Он ожидал услышать о чем-то реальном: о подозрительном незнакомце, о странных звуках. Но ее страх перед классической японской легендой казался нелепым в их нынешних условиях, где смерть, взрывы, болезни и обезумевшие от ужаса люди стали постоянным фоном. Для нее, маленькой девочки в поношенном шерстяном платье, этот ужас стал нормой. А вот призрак куклы — нет.       — Ты откуда это узнала? — его голос стал резче. — Где услышала это имя?       — Так солдаты меня называют. Они сказали, что кукла такая. У нее растут волосы, потому что в нее вселилась мёртвая девочка, — произнесла она совершенно серьезно, без тени сомнения в каждом слове.       Мори устало потер переносицу, тихо выругавшись себе под нос. Разум уже понимал, что взывать к логике бесполезно. Огай был холодным скептиком, не верившим в бога и не боявшимся демонов, а Эмили была всего лишь ребенком, хотя иногда оба они об этом забывали. Для нее эта кукла была так же реальна, как мухи в столовой, слетавшиеся на сладкий чай.       — Это глупая байка, к тому же очень старая. Такого не бывает, — он сделал паузу, пытаясь подобрать слова. — Ты же дочь врача, должна понимать: у неживого организма волосы расти не могут. И прозвище это иди... — он остановился, не озвучив ругательство до конца.       — Кто тебе рассказал?       В ответ — молчание и взгляд, упрямо устремленный в пол.       — Я спросил, кто сказал про куклу?       Снова промолчала, будто вновь не понимала японского, но под его настойчивым взглядом не выдержала.       — Тот... с неровной челкой... Я сама спросила.       — Я поговорю с ним.       — Не надо, пожалуйста! — в ее голосе прозвучала настоящая паника.       — Это еще почему?       — Если они узнают, что я пожаловалась... перестанут давать сладкое... и разговаривать тоже…       Он вновь устало вздохнул, присаживаясь на край стола и поднимая глаза в потолок.       — Эмили, прозвище дурацкое. Тебе не подходит, и куклы не существует. Не думай об этом больше, ладно?       Она неуверенно кивнула. Конечно, слова о том, что призрака не существует, звучали неубедительно, но нужно было хотя бы сделать вид согласия, чтобы не доставлять еще больше проблем.       — Хорошо, — Мори встал, принимая решение. — Сходим сегодня в архив после обеда. Выпишем пару книг на мое имя, будешь читать здесь.              Свое обещание Эмили Мори сдержал. Напрямую он к солдатам не пошел. Но когда тот самый парень с неровной челкой в следующий раз позвал девочку «Окику», доктор оказался достаточно близко, чтобы отреагировать. Отведя его в сторону, он устроил короткий, но вполне серьезный разговор.       — Ты в своем уме? Или для армейской службы мозги не требуются?       — Доктор, клянусь, я не хотел ее пугать! Она сама подошла и спросила, что значит «Окику». Ну, я и объяснил… Как же я мог знать, что она все воспримет так близко к сердцу?       — Ей восемь лет! Как можно было вдаваться в подробности и рассказывать ребёнку про жуткую куклу? И как вообще можно было дать ей такое имя?       — Но я просто… — солдат беспомощно замолк, пытаясь найти нужные слова для оправдания.       — К тому же, — голос Мори стал ещё суше, — у нас в корпусе уже есть Акико. Не хватало ещё этой путаницы с именами.       

Акико Йосано.

      Ее черные, аккуратно подстриженные волосы, чуть ниже ушей лежали одной четкой строгой линией. Как и в ее руках в них не читалось ни малейшего лишнего движения. Все в ней: от безупречной формы воротника до спокойного выражения лица — было доведено до состояния накрахмаленного идеала, без единой помарки. Ее взгляд был острым, как у хищной птицы, знающей, что ее работа — охотиться, не зная сомнений или жалости. При этом лицо ее не было холодным. На нем почти всегда играла легкая, самодовольная улыбка, а все тело словно излучало неиссякаемый поток сконцентрированной энергии. Она была самим духом медицины, олицетворением победы жизни над смертью. И все это — в свои юные двенадцать лет.       Когда она впервые вошла в операционную, у Эмили перехватило дыхание. Она еще не видела здесь никого столь близкого по возрасту, но столь бесконечно далекого по сути. Все внимание мгновенно было приковано к ней. Эта девочка не была тенью или дополнением — она была центром, вокруг которого мгновенно выстроилось все пространство. Ей стоило лишь появиться на пороге, и атмосфера, натянутая до звона в ушах, сменилась чем-то легким и будничным. Даже медсестра рядом заметно расслабила плечи, несмотря на то, что пациент на столе все еще судорожно хватал ртом воздух.       — Ну, что тут у нас? — ее голос, звонкий и с прекрасно поставленной речью, прозвучал без тени формальности, с которой все здесь обращались к доктору Мори.       — Кровоизлияние в правом боку, осколок внутри. Умрет минуты через четыре, — ответил Мори с привычным спокойствием.       — Четыре? Это даже много, — бросила она, натягивая перчатки и приседая у подстолья, где в тени лежали массивные пилы и тесаки для ампутаций.       Когда она выпрямилась, ее взгляд наткнулся на голову чуть пониже нее, а именно на пару фиалковых глаз, смотрящих на нее с нескрываемым восторгом. Акико на долю секунды озадаченно нахмурилась, как если бы увидела клубничный торт в мясной лавке, но не проронила ни слова. Она шагнула к столу, и Мори отступил назад, поворачиваясь к Эмили.       — Выйдем. Наша работа здесь закончена.              Акико появилась в госпитале не сразу. Вернее, она была здесь задолго до Эмили, но временно отсутствовала, работая в отделении западнее. Врачи давно перестали вести счет спасенным ею жизням. Они просто знали: если Йосано здесь, никто не умрет. Почти никто.       Через смертельные раны она вселяла жизнь в уже уходящие тела, но даже ее способность имела пределы. Она не могла быть везде и одновременно, а каждое спасение истощало ее саму. Солдаты, сраженные на поле боя, попадали к ней на стол, где уже начиналась ее война. Бывало так, что она забывала поесть, когда поток раненых становился нескончаемым. Другие врачи подменяли друг друга, но для нее это было недоступно.       Разумеется, коллеги предлагали помощь, но Йосано неизменно отказывалась. Как она могла доверить чью-то жизнь, зная, что, выпустив ее из своих рук, она рискует позволить ей ускользнуть? Дрожь в коленях, мутность в глазах и головная боль от голода в особенно тяжелые дни становились регулярными. Но куда тяжелее была необходимость выбирать, кому жить, а кому умереть и гнетущее знание, что спасение сегодня лишь отсрочивает завтрашнюю смерть. Не так уж много на свете двенадцатилетних девочек, которые сочувствуют Богу.       Она держалась стойко. Никогда не подавала виду, что испытания, выпавшие на ее долю, были для нее непосильны. За это ее уважали и еще сильнее любили. Для солдат и коллег она была лучиком света — не только благодаря своей способности, но и благодаря непоколебимой силе духа. Никто не забывал, что она ребенок, скорее наоборот — именно это и вызывало у них наибольшее восхищение. Но сама Йосано об этом не знала, ей казалось, что она искусно играет роль взрослой и все благополучно ей верят. Поэтому, когда в госпитале появился еще один ребенок, ею овладела паника. Не сразу, а лишь после невинной шутки одного из врачей о том, что у них, похоже, формируется целый отряд школьниц-помощниц. Эта фраза больно ранила Акико. Что, если нерешительность, робость и несамостоятельность Эмили теперь бросят тень и на нее? Что, если, глядя на одну, окружающие начнут замечать смущающее сходство между ними? И что, если одно лишь присутствие этой девочки лишит ее всего, чем она так отчаянно гордилась? Нужно было срочно защищать территорию.       Для Эмили же Акико невольно стала олицетворением надежды на что-то светлое. Она уехала из Англии слишком маленькой, свой восьмой день рождения отметила в поезде, и не успела обзавестись на родине верными друзьями. Можно сказать, она просто не знала, каково это — иметь близкую связь с ровесниками. Потому она и сама не могла бы объяснить, чего ждет от Йосано. Она лишь наивно тянулась к ней, испытывая смутную потребность в близости.       Взрослые часто завидуют детям за их легкость в заведении дружбы. Порой достаточно фразы «Давай дружить?» и пары туров в салочки, чтобы между ними возникла прочная связь. Но у этих двоих все было куда сложнее, чем у любого взрослого. Эмили не знала, что такое салочки. Йосано знала, но презирала все, что ассоциировалось с ее физическим возрастом.       Между ними не было разговоров о любимых цветах, животных или еде. Они не заплетали друг другу кос, не рисовали вместе мелками, не воровали сладости и не искали друг друга под столами, играя в прятки. Эмили знала лишь один способ, как нравиться людям — быть полезной. Так же, как она заботилась о пациентах, она пыталась ухаживать и за Йосано: подавала непрошенные инструменты во время операции, приносила чай или воду, даже не представляя, как сильно раздражает ее. Акико ей не грубила. Только крепче сжимала челюсть, каждый раз когда слышала дребезг керамического блюдца, касающегося стола.       И может быть в салочки они все же играли. Йосано старалась всячески избегать Эмили и находиться с ней как можно реже, предпочитая более взрослую компанию. А Эмили все больше уставала от этой игры, постепенно отчаиваясь догнать ее.              В столовой сегодня было необычайно громко. Йосано, окруженная несколькими молодыми солдатами, сидела напротив Эмили и Мори. Редко выходило пообедать всем вместе, и в воздухе витала легкость и непринужденность. По крайней мере, так казалось со стороны. Солдаты то и дело взрывались хохотом, оживленные рассказом Йосано, которая не просто говорила, а разыгрывала целое представление. Она активно жестикулировала, играла интонациями и мастерски делала паузы в самых подходящих местах, провоцируя новые взрывы смеха. Но при всей этой кажущейся спонтанности речь ее была стремительной, почти пулеметной и то и дело пестрила неуместными, слишким сложными словами. И никто кроме Эмили, не понимал, что сделано это было нарочно.       — …それから彼、начал мурлыкать 。脊椎麻酔中に、ね。しかも、一定の ритмом、執拗に、明確なイントネーションを伴って。まるで異種間 общения を試みているみたいだったわ。 сначала я ゴロゴロと喉を鳴らしているのを模倣しているなんて思いもしなくて、喘息発作かと勘違いしたくらい。麻酔科医は笑いを堪えきれなくて、задыхался たわ。       Солдаты захохотали, чьи-то палочки выскользнули из рук и звякнули о тарелку, а Эмили тихо вздохнула. Ей удалось выхватить лишь пару слов из того, что говорила Йосано, и этой малой части не хватило, чтобы сложить общую картину. Она не имела ни малейшего понятия, что за история так развеселила всех. В горле встал ком. Холодный рис в тарелке, теперь уже показался совсем несъедобным, и она, отчаянно стараясь занять себя, принялась перекладывать его с одного края на другой. Следующую часть истории она даже не пыталась слушать.       — Да быть не может, Йосано-чан! — широко улыбаясь, воскликнул кто-то из мужчин.       — Может, может! — парировала девочка, одаривая его такой же сияющей, самодовольной улыбкой.       И снова громовой смех, в котором не участвовали лишь двое.       — Она рассказывает, как солдат под наркозом звал не маму, а своего кота, — спустя пару минут тихо произнес Мори, обращаясь только к Эмили. Он говорил медленно, избегая заумных слов, которые использовала Йосано. — Потом вообще начал подражать кошачьему мяуканью. Она решила, что ему плохо, а он… просто пытался мурлыкать.       Только Йосано заметила этот тихий обмен фразами между ними, и уши ее предательски покраснели, но не желая выдать себя, рассказ она не прервала.       — Вот как… — чуть слышно выдохнула Эмили, так и не осмелившись повернуть к нему голову.       — Да. Забавно, правда? — спросил он ровно, делая вид, что не замечает, как она не моргает, лишь бы слезы в ее глазах не скатились по щекам.       — Да. Очень забавно.