3. Подпишите NDA

Предмет Соглашения

Раскрывающая сторона предоставляет Принимающей стороне для выполнения договора конфиденциальную информацию, которую Принимающая сторона обязуется хранить в тайне и не разглашать третьим лицам. Соглашение — неотъемлемая часть Договора, вступает в силу с даты прочтения последующего документа. Порт Хонмоку. 3:15       Дазай стоит у бетонного причала, шаркая ногами и тормоша тело, чтобы не уснуть. В руках сигарета – третья, а может уже и четвёртая. Он сам не помнит какая по счёту, продолжая вяло затягиваться никотином, который, едва оживляет мозг ровно до следующей затяжки. Ветер, формально морской, но солёной водой и не пахнет. Вместо этого он несёт вязкий коктейль мазута, ржавчины и моторного масла.       Спать хочется ужасно. Каждый раз, когда он делать вдох, закрывает глаза, мысли неосознанно уносятся в сторону чего-то мягкого и уютного, на что можно было бы прилечь. В голове образ тёплого одеяла так явен, что он почти ощущает его касание к коже, а в носу встаёт не запах дыма, а свежесть чистых простыней. Правда сейчас даже деревянная лавка выглядит маняще. Свободной рукой он трет мочку уха — привычный трюк, чтобы прогнать дремоту, но это не помогает. Остаётся только считать минуты. Дел тут осталось немного —полчаса максимум.       Чуть дальше по пирсу двое новеньких: суетятся, волокут объёмные контейнеры с брюха сухогруза. Тяжёлые металлические и деревянные ящики они сразу катят в кузов грузовика — в них оружие. Пластиковые контейнеры остаются на земле для дальнейшей проверки.       Дазай неторопливо подходит ближе. Делать что-то в ускоренном темпе — откровенно лень, хотя поторопиться все же стоило бы. Сейчас они в слепой зоне. Тут нет жилых домов, рядом только глухие корпуса заводов, которые ночью кажутся заброшенными. Но даже если вокруг ни одной лишней души, по регламенту разгрузка должна быть завершена за двадцать минут, критический предел — тридцать.       Его худая, обмотанная бинтами, рука тянется к двум комплектам документов. Один — липовый, оформлен по всем стандартам: штамп, накладная и даже бухгалтерская печать. По этим бумагам проходят медикаменты разных сортов — анальгетики, антибиотики, спазмолитики…прочая дурь, чтобы лишний раз замести следы. Дазай даже не смотрит в них, сразу убирая в самый конец. Это только для проформы, если кто-то все же решить копаться.       Те, что действительно нужны, оформлены проще: дата, строчка с наименованием, количество, подпись. Ни лишней бюрократичной воды, ни лжи. Только правда, за утечку которой — придётся дорого отвечать.       Его карие глаза при таком освещении кажутся совсем черными, как деготь или вороньи перья. Они без интереса пробегаются по списку: — Героин — 10 килограммов — Кокаин — 30 килограммов — Амфетамин — 80 килограммов       Ничего масштабного – партия чисто для «поддержания» рынка.       Дазай тушит сигарету о подошву ботинка, привычным движением прячет окурок в карман пальто — и сам опускается на корточки перед чёрным пластиковым контейнером. За эту партию он отвечает с особой строгостью, потому проверяет все лично. — Весы, — говорит он, едва повернув голову.        Подручный-новичок, будто заведённый механизм, подкатывает к нему переносную палтформу-весы. Колёса тихо скрипят по бетону, и он тут же замирает рядом, стараясь не шуметь и не двигаться, будто боится потревожить воздух вокруг Дазая. Тот даже не смотрит на него. Спокойно, размеренно Дазай тянется к контейнеру, достаёт первый полиэтиленовый пакет и аккуратно кладёт его на весы. 995 гамм – простительная погрешность. Он делает пометку в журнале, переворачивая страницу и переходит к следующему пакету. Когда с проверкой последнего покончено, Дазай откладывает бумаги в сторону и приступает к следующему этапу. Тонким срезом ножа упаковка оказывается вскрыта. В мафии есть целый инструктаж, как правильно проверять такие грузы, чтобы не испортить товар. Новичку эту задачу ни за что не доверят.       Внутри — плотный порошок с едва заметным кремовым оттенком. Под мутным светом старого фонаря он выглядит почти грязно-жёлтым. В кармане рядом с недокуренной сигаретой — две пробирки с химикатами, в другом стеклянная пластина 5 на 5 сантиметров. Сейчас ему нужен флакон с маленькой чёрной маркировкой «М». Он цепляет ножом крошечную порцию порошка, стараясь взять ровно столько, сколько нужно, не больше. Кончиком лезвия постукивает по стеклянной пластине — белые крошки оседают на поверхности, рассыпаясь тонким облачком. Открывает пробирку, методично добавляет всего одну каплю к этой смеси. Дазай выглядит, как школьник выпускного класса на практической работе по химии. С его ещё юным лицом, с чуть растрёпанными волосами и привычной усталой сутулостью всё происходящее напоминает безобидный опыт ради пятёрки в журнале. Но это не школа. Это мафия. И то, что он делает, — это проверка контрабанды.       Порошок на глазах вступает в реакцию: Капля сначала краснеет, а затем постепенно темнеет, растекаясь по пластинке уже фиолетовым цветом. Дазай удовлетворённо кивает, значит все чисто. Качественный.       Он осторожно откладывает стеклянную пластину в сторону, собираясь запечатать пакет обратно, когда до его уха доносится голос:       — А… может, нагреем? Так реакция надежнее, я читал… — Парень, едва перешагнувший двадцатилетний порог, говорит слишком старательно, явно пытаясь блеснуть эрудицией. Дазай терпеть не может таких — рвущихся произвести впечатление, когда лучше бы молчали       — Может, сразу в вену загоним? Заодно проверим биодоступность, — шипит он, зубами оттягивая кончик скотча — Тащи следующие контейнеры.       Зелёные контейнеры потяжелее: около пятнадцати килограммов каждый. Взгляд внимательно скользит по крышке одного, затем второго контейнера. На бортике первого неглубокая, едва различимая царапина, появившееся будто случайно. Халатность перевозки для одних — сигнал для семнадцатилетнего исполнителя мафии. Тридцать процентов партии кокаина — это левак, некачественная примесь с кофеином и лидокаином. И именно в этом контейнере, в его нижнем слое, спрятана примесь. Схема, оговорённая заранее: если номер контейнера нечётный — фальшивка в нижнем ряду, если чётный — в верхнем. Этот контейнер — нечётный. Следовательно, сверху всё должно быть чисто. Позже Дазай обязательно проследит, чтобы помеченный ящик ушёл на сбыт в уличную сеть. Там, в грязных переулках наркоманы не пишут жалоб. Попросту некому предъявить претензии насчёт качества.       Он открывает контейнер, выбирает пакет с верхнего ряда, повторяя ту же проверку, теперь уже с реактивом, маркированным буквой «C». Порошок ведёт себя правильно. Мелькает синим, бледнеет, а заем снова темнеет — значит подпольная кухня не обманула. Верх чист. Низ? Сегодня не его дело.       Дазай уже готовится перейти ко следующим пятнадцати килограммам, когда краем глаза замечает движение: тот же парнишка тянет руку, пытаясь приподнять верхний ряд, чтобы подать ему пакет снизу. Он перехватывает его запястье с такой резкой точностью, что новичок чуть ли не вскрикивает от неожиданности. Захват крепкий, почти болезненный — пальцы Дазая вдавливаются в кость.       — Куда лезешь? — голос был тихим, но теперь уже не просто раздражённый, а откровенно злой.       — Я… только один пакет снизу… чтобы выборка… — каждое слово дрожало, а уголки губ запрыгали в нервной, глупой улыбке.       — Думать будешь, когда заработаешь право. Сейчас — слушать.       Он отпускает его руку перед этим еще раз с силой сомкнув пальцы на запястье, жестом намекая на то, что следующую вольность он не стерпит. Затем, не отводя от него взгляда, Дазай медленно закрывает крышку контейнера. Тот мягко щёлкает.       — Проверь по весу и грузи в машину. — командует он, вставая на ноги.       — Слушаюсь, Дазай-сан.       Второй контейнер проходит проверку с тем же порядком, тем же реактивом и результатом. А вот партию метамфетамина Дазай отдаёт на проверку другому новичку — тому, кто всё время стоял в стороне, надеясь остаться незамеченным.       Тот растерянно мотает головой, начинает лепетать, что ему не положено, что он не обучен, что ответственность... но Дазай только отмахивается.       — Учиться когда-то надо. Не в картинной галерее работаешь же.        На деле же ему попросту лень. Он хочет поскорее закончить и свалить отсюда. Мысли о сне становятся слишком навязчивыми.       Оставив за спиной взволнованного парнишку, Дазай лениво потягивается, по-детски громко зевая и направляется к мужчине, который уже давно смотрит в его сторону. Он плотный, ухоженный, с мягким животом под дорогим пальто. На щеках —румянец, который появляется у мужчин в теле и среднем возрасте, но глаза… живые и хитрые. Торгаш с мозгами. Таких в мафии уважают.       — Как приятно видеть вас в добром здравии, Дазай-сан, — говорит он, приветливо улыбаясь.       — Да уж… Не болею, – отвечает Дазай ровно.       — Все проверили? Все чисто?       — Как и всегда. — В руках второй экземпляр накладной с его подписью и широкой черной подписью мафии. Мужчина торопливо прижимает документ к груди, будто боится, что Дазай передумает.       — Вот спасибо! Приятно иметь с вами дело! Позвольте пожать вашу юную, но крепкую мужскую руку.       Они синхронно тянут друг к другу руки. Пальцы смыкаются и в следующий миг Дазай едва заметно хмыкает. Вместо ощущения кожи — гладкий полиэтилен, спрятанный в ладони партнера. Почти интуитивно он чуть сгибает средний и безымянный палец, крючком подцепляя свёрток размером со спичечный короб и плавно прячет его в рукав пальто. Всё происходит так быстро и четко, что никто из посторонних наблюдателей, не сумеет различить этом жесте что-то большее чем простое рукопожатие.       — И вам спасибо, — впервые за сегодняшнюю ночь на его лице появляется искренняя, широкая улыбка.                     Кабинет Кавасаки был небольшим, но обставлен дорого и, как часто бывает у богатых людей — безвкусно. Стол из толстого красного дерева, два массивных шкафа под потолок, наполовину пустые. На полках — не книги, а какие-то бесполезные предметы по типу фарфоровых лошадей, стеклянных кубов и золотых глобусов. Ковер с позолоченной бахромой и авангардные картины на стенах, от которых Эмили сознательно уводила взгляд, чтобы не раздражаться сильнее. Все здесь было не потому, что так захотелось, а потому что так вроде бы было принято. Где-то подсмотренный образ статного кабинета воплотился в этой комнате как одна из самых нелепых копий. Даже люди тут говорили, словно отыгрываои какую-то роль в фильме. Эмили это не нравилось. Она не привыкла к такой засахаренной политике. В мафии тоже говорили в обход, но при этом не пытались изображать кого-то другого. Игра не выходила дальше слов.       — Чай или кофе, дорогуша? — тепло поинтересовался Кавасаки, проходя мимо неё к своему креслу. До этого Эмили уже слышала эту же фразу — слово в слово — от его секретарши.       — Спасибо. Я откажусь, — произнесла она ровно.       — Чай цейлонский! Высшего качества, уверяю вас, вы такого и не пробовали!       — Нет, спасибо, — повторила она, чуть медленнее, глядя ему в глаза, стараясь притормозить этот энтузиазм.       Она видела этого человека впервые, но знала о нём достаточно. Успела изучить досье и сопроводительные письма прямо в утреннем поезде до Токио. Кавасаки Рюдзи — глава парламентского комитета по делам внешней политики. Родился в Йокогаме, но перебрался в столицу сразу после назначения в парламент. В приёмной её продержали лишние двадцать минут. Всё это время Эмили пришлось изображать из себя невинную кандидатку, пришедшую на собеседование. Она терпела, хотя подсознательно уже знала — в самом кабинете ей понравится ещё меньше.       Высокие окна спускались почти что до пола, но по какой-то причине люди здесь предпочитали дышать спёртым, давно нагревшимся от чужого дыхания воздухом.       Когда Кавасаки устроился в кресле, подчиненный, стаявший по правую руку от Эмили, положил перед нею досье. Аккуратная черная папка. Она её даже не коснулась, содержимое уже знала наизусть. В мафии никогда не посылают вслепую.       Такимура Хаято. Двадцать шесть лет. Молодой, симпатичный, с хорошо поставленной речью и до глупости смелый. О нем много говорили, последнее время его улыбчивое, уверенное лицо мелькало и тут, и там. В газетах, на телевиденье — из каждого угла звучали его лозунги.       Кавасаки чуть наклонился вперёд, ладони сцепил замком и поднёс к подбородку.       — Знаете, Мори-сан, — начал он нарочито медленно. – Нравится мне работать с мафией. Вы, в отличие от многих, говорите по делу. И в чужие дела не лезете.       — Лезем, если приходится, — безэмоционально отозвалась она.       На его лице вновь мелькнула улыбка.       — Но хотя бы осознаёте риски. Это в наши дни редкость.       Он разжал пальцы, провел ногтем по столу, уводя взгляд от Эмили, будто устал или не хотел смотреть на неё слишком долго.       — Этот Такимура… Очень много на себя берет, говорит чересчур громко, и мне не нравится какой резонанс это вызывает у населения. Это уже не оппозиция, это — зараза.       По одному едва заметному кивку подчиненный в строгом костюме снова подходит. На столе оказываются несколько свежих фотографий. Хаято в ярко-синем костюме, с рукой, уверенно поднятой вверх.       — Ему, видите ли, не нравится стратегическое партнёрство с США. Он считает это развращением японской культуры. Продажей нашей национальной идентичности. Пытается обнародовать архивные записи по сделке, заключённой ещё двадцать лет назад. У нас с ним… разные взгляды на понятие патриотизма.       Он вздохнул, пальцами стукнул пару раз по столу и вновь поднял на нее взгляд.       — Я пытался действовать в рамках закона. Предупреждения, санкции, одно задержание. Всё в пустую. Мальчишка играет в героя и как следствие чувствует себя бессмертным. А герои – самая опасная порода. Они вдохновляют других.       Взгляд Кавасаки стал серьёзным, маска любезности впервые слетела с его лица.       — Его нужно убрать.       Эмили не ответила сразу. Не выразила удивления словами, но на несколько секунд задержала дыхание. Она этого не ожидала.       — Подождите. Вы хотите устранить его… совсем? Я думала, речь шла о запугивании, шантаже…       — Убить, да. – холодно подтвердил Кавасаки.       Эмили снова взглянула на фотографию молодого человека перед ней. Красивый, уверенный, но уже не человек, а объект для списания.       — Вы не переживайте, – его голос снова стал тёплым. – С вашим начальством всё уже согласовано. Вы ведь не впервые работаете в Токио?       — Нет, не впервые. — взгляд все еще был на снимках.       — Вот и отлично! Разве не здорово будет ощущать себя в Японии ещё больше… как дома? — спросил Кавасаки с игривым прищуром, очевидно намекая на ее иностранное происхождение.       — Я англичанка, — спокойно ответила Эмили, не удостоив фразу даже полуулыбкой. После девяти лет в стране японская надменность касательно её национальности уже не удивляла.       — А, ну да, — пробормотал он, почти незаметно. Но в голосе на секунду скользнула досада, будто он не получил того ответа, на который рассчитывал.       Эмили отодвинула фотографии в сторону.       — Подо что замаскировать убийство? Сердечный приступ, самоубийство?       — Ни подо что. Оставьте как есть, но сделайте всё красиво. По-женски. Раз уж прислали вас.       Снова улыбка, но кажется самая тошнотворная из всех, что Эмили видела за сегодня.       — Пусть это будет не просто смерть, а скорее символ. Чтобы в следующий раз задумывались. Страх действует куда надёжнее любого закона.       Она кивнула. Лицо оставалось непроницаемым, но живот неприятно скрутило. Не от задачи — от того, как о ней говорили. Будто не человек идёт убивать другого человека, а просто сломались часы, и неисправную деталь нужно заменить.       Сквозь мысли пробилась громкая трель телефона, стоящего на столе. Кавасаки, не извинившись, машинально снял трубку и повернулся немного в сторону.       — Алло? Да, солнышко, папа сейчас на работе. Пришлось задержаться... Ты покормила горошинку? Моя ты умничка… Я скоро приеду.       Эмили поднялась со своего места. Больше оставаться здесь она не могла. Воздух стал еще более удушающий. Мужчина из сопровождения — тот, что до этого молчаливо стоял рядом — аккуратно собрал документы со стола, сложил их в папку и передал ей. Ни взгляда, ни слова.       — Да, да. Поцелуй маму. Я тебя тоже.       Он повесил трубку и снова вернулся взглядом к Эмили.       — Дети, — сказал он с ленивым полувздохом. — Самое главное, что у нас есть. Правда же?       Она не ответила. Потому что отвечать ей было нечего.              Два дня спустя       Эмили сидит на желтом, давно потерявшем первозданный вид ковре в узком коридоре жилого дома. Местами он стёрт до основания или потемнел от пятен. Ноги неестественно вытянуты вперёд, как у куклы, лишённой шарниров в коленях. Голова чуть запрокинута назад. На бёдрах катана, на которую сложены руки. Время уже за полночь, все спят и почти нет вероятности, что кто-то наткнется на неё сейчас. Но на такой случай она всегда готова телепортироваться за ближайший угол к электрощиту.       Скопление желтых ламп на потолке – единственный компаньон. Они беспрерывно шипят, как сверчи в высокой траве, а изредка заигрывают с ней, подмигивая. Чтобы совсем не сойти с ума от скуки губы сами беззвучно шепчут слова старой энка-песни: «Mo'eru, Mo'eru, Mo'eru On'na-no... Urami-bushi»       Её напарник опаздывает уже более чем на полчаса, ещё двадцать минуть и операцию придётся считать проваленной. Такимура спит, видит десятый сон и живёт уже лишние тридцать минут только потому, что где-то в Токийском баре взрослый мужчина не может вовремя оторваться от выпивки.       Он там — а она здесь. Его смерть уже рядом, сидит прямо у его двери, но пока не может войти. Тридцать лишних минут жизни — за счёт заведения.       Два дня назад пришло распоряжение от Мори: устранить объект строго в квартире. По его совместному с Кавасаки заключению — убийство в любом другом месте, имеет риск притянуть к себе толпу зевак. Тогда шок от увиденного может вызвать ярость и панику. Люди начнут заряжать друг друга, пока это не перетечёт в протест, сделав из Такимуры героя-мученика. Противоположный эффект возымеет сухое известие из новостной сводки в газете. Оно оставит свой липкий след, заставит молчать лишь бы теперь не забрались и к ним. Для тех, кто много болтает — теперь и дома не безопасно.       Эмили изучила дом ещё накануне: планировка, точки выхода, звукоизоляция. Вечером того же дня отправила официальный запрос на напарника. Конкретного. С подходящей способностью.       В конце коридора раздаётся характерный гул: лифт начал движение. Следом — скрипучий, узнаваемый шум открывшихся дверей. Эмили склоняет голову набок, чтобы увидеть кто это. Из лифта выходит мужчина в коричневом пиджаке и рубашке, расстёгнутой почти до груди.       Эрл Дерр Биггерс — её сегодняшний напарник. Способность: «Дом без ключа», позволяющая открыть абсолютно любую дверь и замок.       Поймав её взгляд, он улыбается и идёт к ней бодрым шагом. И чем ближе, тем сильнее запах женских духов.       — Что это? — тянет он, останавливаясь у её вытянутых ног. — Еще ничего не сделала, а уже устала?       — Вас пока дождешься… Я доложу в отчете, о вашем опоздании.       — Да в этом я, знаешь ли, не сомневался, – безразлично отвечает он, почесывая затылок и переводя взгляд на дверь перед ним.       — Эта, да? А чего сама в щель не пролезешь? Я не против навестить прокатиться к Токийским подругам, но интересно зачем моя помощь понадобилась?       Эмили со вздохом поднимается на ноги.       — Дверь экранирует. Не могу отследить четкий сигнал, чтобы переместиться. — произносит она равнодушно, легонько постукивая костяшками пальцев по металлической двери.       — А если попроще? — Эрл приподнимает бровь.       — Металл — проводник. Он для меня сейчас, как клетка Фарадея: гасит электромагнитные колебания, искажает направление полей — продолжая говорить, она вешает сая на плечо — Будь дверь деревянной, я бы сразу почувствовала, где за ней самая мощная энергия. А сейчас — сплошной шум. Никакой точки опоры.       — Не такая ты у нас и всемогущая, да, Мори-Донно?       Она хмурится, от этого чрезмерно высокопоставленного обращения, сказанного явно не из-за уважения, но решает проигнорировать.       Эрл наклоняется, прикладывает ладонь к дверной скважине. На секунду замирает — как будто прислушивается. Затем тихий щелчок — и замок поддаётся. В это время Эмили снимает обувь, аккуратно ставит её у входа, как гостья, не желающая наследить в доме хозяев. Биггерс открывает перед ней дверь, сам остается в коридоре и с этого момента они больше не разговаривают, дальше все пройдёт быстро и в тишине. Ноги Эмили в тонких эластичных носках скользят по паркету, как скользит шелк, передвигаемый ветром. На ней нет ни украшений, которые могли бы звенеть, ни плотной ткани, которая могла бы шуршать. На шее только объёмный атласный бант. Пальцы инстинктивно тянутся к нему, и она нервно поддёргивает ленту, затягивая её ещё сильнее. Это слегка затрудняет дыхание, но от этого дискомфорта Эмили успокаивается, как если бы вернулась домой после долгого дня. Давка на горле напоминает ей почему она здесь.       Исполни приказ       Квартира совсем небольшая: ванная по левую руку, рядом — кухня, а прямо напротив входной двери — спальня. Лишенное чувств и мыслей, тело само движется вперёд. Внутри пустота, сейчас она — не Эмили; она инструмент, исполняющий чужую волю.       В постели двое: Такимура и его молодая жена. Её нос доверчиво уткнулся в сгиб левой мужской руки. В Эмили ничего не отзывается — это не люди. Это просто задача, которую нужно исполнить. Он лежит на спине, тело расслаблено, а рот слегка приоткрыт. Тем лучше и для него и для Эмили. Он умрёт безболезненно, даже не проснувшись, она сможет нанести удар с удобной позиции.       Лезвие бесшумно скользит из сая, вспыхивает холодным бликом луны. Эмили становится в позицию, ноги на ширине плеч, обе ладони крепко сжимают рукоять холодного оружия. Смерть будет в лучших самурайских традициях. Кончик катаны, выверенный до миллиметра, ищет крошечную щель между четвёртым и пятым ребром — самый короткий путь к сердцу. Она прикрывает глаза, делает вдох, чтобы на выдохе нанести единственный имеющийся у нее удар.       Но из дальнего угла, доносится короткий, сонный звук. Тело срывается на дрожь ещё прежде, чем сознание успевает распознать его: под окном стоит детская колыбелька. Ребенок в ней даже не проснулся, только «угукнул» что-то во сне, но этого хватило чтобы Эмили снова стала собой, а задача невинными людьми. Эмили сжимает катану с новой силой, но руки дрожат, лезвие дребезжит между рёбрами. В тихой спальне её судорожный выдох кажется оглушительным. В голове проносится та сцена из кабинета. Кавасаки: как он говорил с дочерью, как ребёнок ждал отца. Неважно, кто спит в этой колыбели — мальчик или девочка; важно, что завтра этот ребёнок отца уже не дождётся. Так решил другой отец.       Она отрывает одну руку от рукояти катаны и резко вгрызается в неё, чтобы увести вспыхнувшие эмоции в рану. У нее будет всего пара секунд, пока тело направит всё внимание к физической боли.              Вдох.       На запястье глубокий побелевший след от зубов.       Упор в стопы. Спина прямая       Удар.       Четкий, насквозь.       Выдох. С губ Такимуры. Последний.              Эмили медленно вытаскивает лезвие: сначала из пробитой ткани матраса, затем из угасающего тела. Кровь вытекает обильно, но плавно, впитывается в простыни и одеяло. Эмили поправляет ленту на собственной шее. Исполнено.       Напарник закрывает за ней дверь, замок снова тихо щёлкает. Эмили неспешно надевает оставленные около двери туфли. На руке белеет глубокий, круглой формы след от собственных зубов — бахрома из крови проступит позже.       — Не завидую я его жене, — хмыкает Эрл, засунув руки в карманы. — Представь, проснуться утром с таким сюрпризом под боком.       — Может и раньше проснется – тихо отвечает Эмили. – когда почувствует, что спит в луже.       — Фу, гадость. Мне нужно срочно запить этот образ.       Она не отвечает, но переводит взгляд в его сторону.       — Вернётесь обратно в бар?       — Ну да, там хотя бы тепло. — пара секунд тишины — Хочешь со мной?       — Нет. Я поеду на станцию.       — Следующий ​синкансэн до Йокогамы минимум через два часа. Просто сядешь под табло и будешь считать минут?       — Хочу домой.              Эрл какое-то время молчит. Обычно он бы уже ушёл— с шуткой, с подколом, с широкой ухмылкой. Но сейчас не уходит. Только смотрит на неё чуть дольше, чем обычно.       — Если надумаешь, Pit Inn. Это в Синдзюко, неподалеку отсюда. Эмили кивает, прижимает ноющее запястье к груди и делает первый шаг к лестнице — в сторону станции, где до отправления поезда целых сто тридцать восемь минут.