pt.0

      Меня слегка водило, я не был уверен в своих конечностях, либо само плавящееся пространство меня подводило: крепкий дым горящей горькой полыни полз мне прямо в глотку и сжимал горло с той поразительной силой, которой не выходило сопротивляться. Комната пропиталась ароматами застоявшейся свёрнутой крови, и пусть я был идеально чист и ни одна капля не попала на мои лакированные туфли, мне казалось, что меня вымочили в чане кипящей крови — такая липкость сжала меня. Мы были преступно спокойны.       Нас будто не интересовало, что на полу лежал остывающий труп, который считанные минуты назад пытался сопротивляться и вырывал свою жизнь из наших рук, мы вполголоса обсуждали предстоящий ужин в столичном ресторане, который пропустить не могли. Конечно же, я слышал лёгкую дрожь в голосах моих друзей при обсуждении нарядов, чуял, как меж нами растёт та огромная пропасть непонимания, чистого ужаса от содеянного, которая догонит нас немного позже и обухом войдёт в мягкие ткани наших жизней. Сначала безумное ликование обуяло нас, когда мы поняли, что мы смогли не убить, а восполнить баланс и отомстить, когда нам показалось, что мы высоки и смелы, всецело владеем чужой жизнью, да настолько, что смогли раздавить её, растоптать ногами; улыбка плясала на моём лице, когда последние конвульсии сходили с тела Пана, а уже после здравый рассудок осуждающе вернулся к нам.       Мы действовали спокойно, планировали банальный уход от ответственности за чашкой чая: смешно, как мы пили каркаде из фарфорового сервиза с голубыми лилиями на блюдцах, спрашивали, нужен ли кому-то кубик сахара, пока на теле жертвы появлялись первые трупные пятна. За спорами решали, как лучше избавиться от тела, что мы могли бы предпринять, как найти алиби друг другу, а после она неспешно встала и стала рыскать по шкафчикам, в которых битком набиты были пучки трав и воска. Уже было не важно, что именно мы будем делать дальше и как будем выкручиваться — сейчас племянница шла отпевать своего единственного дядю.       Это то, что я никогда не смог осознать, процесс, который никогда не смог сойтись с моим пониманием мировоззрения, и даже понимание основ эзотерических практик не делало происходящее менее чуждым для меня: Ди накинула на голое тело пустую белую рубашку из самого Иерусалима, которую я когда-то подарил ей, и, молчаливым, тяжелым взглядом осмотрев нас, перекрестилась. Сейчас я думаю, она осознавала, что лишь её руки не были в крови — но была вся она. Тогда зажглись тринадцать свечей чёрных и пять белых, которыми было обставлено тело, предварительно по тихой просьбе девушки мы повернули бездыханную плоть на спину, позволяя видеть ей его лицо, и она заговорила.       Заговор был прост, но сложнее было понять, по кому идёт тихое отпевание: по нему ли или по нашей простой жизни, которая кончилась почти час назад? Диана смотрела в искривлённое ужасом лицо с замершей гримасой вскрика и резко сбрасывала с горящей скрутки подожжённые иссушенные ягоды, листья и нашёптывала прощание, ведь понимала, что никогда этот человек не будет отпет в церкви и, возможно, никто даже не узнает о его гибели.       Возвращаясь теперь в те дни, хотя бы мысленно, вспоминая наш тихий ступор в моменте и то, как обыденно мы ужинали после в Трапписте приправленными устрицами, запивали новомодными коктейлями на основе джина, болтали, и шутили бессвязные шутки, мне едва казалось это возможным.       Спустя пару десятков старательно сожженных мною лет я наконец-то сел за свой небольшой стол в крохотной квадратной комнатушке с высокими потолками, которая служила мне редким рабочим кабинетом, и наконец-то, встав на шаткую табуретку, протянул руку к скрипучим дверцам резной антресоли. Ощущения были необычными, что-то резво и буйно вспорхнуло во мне и поползло вверх рябью волнительного предвкушения, ведь с момента, как эти утрамбованные в небольшие коробки рукописи попали ко мне, прошло множество суровых зим и влажных лет, за время которых я искал некоего покоя и ждал, что вся история моей юности оставит меня, отпустит из тисков мою душу, но как оно бывало, этого так и не случилось.       Уморительной сутью этой истории было для меня то, как старательно я вычищал всеми доступными инструментами из своей памяти события тех годов, но в конечном исходе яркость памяти и краска воспоминаний начала неспешно облупливаться и трещать, и те мгновенья, что острой иглой сидели во мне, начали растворяться, и довольно искренне я ощутил ужас неизбежности времени, которого ранее так ждал.       Вот она, разница меж юностью и старением! Мне так хотелось убавить яркость на тех жутких моментах, что я даже не заметил, как вся моя юность начала неумолимо блекнуть, становясь кучкой абсолютно пустых фраз и взглядов, и это так ужаснуло меня, что я скорее вернулся в свой загородный дом на окраине Лондона. Бог мой, кто бы знал, как всегда хотелось откреститься, отмыться, сорвать с календаря жизни все пережитые мною мгновенья тех странных лет, и я верил, что тогда наконец обрету непреклонное счастье, которое не сможет омрачить абсолютно ничего, а теперь я так жалко дрожал перед этими хрупкими выцветшими листами, неаккуратно сжимал их края, жадно вглядывался в ровные ряды черного пера и не верил, что они ещё могут пахнуть ею: конечно её запах давно исчез, но моё воспаленное сознание чуяло те нотки дубового мха и чёрного спелого винограда.       Я поздним часом трапезничал со своей дорогой супругой на открытой веранде столичного кафе, день был сахарно ясным, и удовольствие, что я получал, было непреодолимо приятным: в наших краях солнце было необычайной редкостью, поэтому горожан буквально вымыло из своих невысоких домиков на улицы и стоял журчащий шум повседневных бесед, обсуждения грядущих выборов и небольшого повышения цен на мясо.       Наши с женой темы для диалогов давно уж кончились, поэтому в почтительной тишине она негромко звенела вилкой, старательно соскребая с фарфоровой тарелки с голубой каёмочкой остатки приторного десерта, а я смаковал классический американо, которого раньше никогда не признавал. Было отрадно, яркие лучи осеннего солнца подогревали песчаные стены остроконечных домиков, ласкали небольшие островки пробивающегося через кирпичную кладку пушистого мха, а вывески, которые я так любил всей своей душой за их классический стиль, казались живее обычного. Город, который почти всегда был суров в своей непрерывной дождливости, наконец-то оттаял, давая жителям небольшую поблажку перед скорыми колючими ветряными холодами. И именно в эту радостную минуту, пока моя голова стирала остатки прошлого и заполняла эти вакантные места новыми впечатлениями подступающего старения, всё переменилось.       — Ох, милый, ты же слышал? Хотя не думаю, что наш дорогой сын сообщил бы тебе, он не любит открывать планы даже родителям, — мягким, немного высоким голосом начала она, утирая уголки тонких губ вафельной салфеткой. Её напудренное свежее лицо как обычно сияло здоровьем, супруга выглядела более чем счастливо, и видно было, как она смакует на кончике языке какую-то забавную новость. Меня слегка оно нервировало, ведь я знал эту пакостную привычку Лилии, выжидать и держать в напряжении, намеренно не говорить, пока любопытство не выжжет во мне этого интереса, и я не махну рукой.       — Ты же сама знаешь, я не приверженец тех средств связи, которые выбирает Овидиу, телекоммуникации мне чужды, или как они, — буркнул я, слегка раздосадованный окончанием той умиротворенной тишины, что висела меж нами.       — Ну-ну, он сам мне ничего не сказал, но его женушка, милейшая особа, наконец-то призналась, что они уже выбирают имя для девочки. Ненадолго повисла кроткая пауза, в которую Лили предвкушающее улыбнулась и, оттягивая время, припала алыми сухими губами к своей чашечке с чаем. Я не смел нарушать этого молчания и покорно ждал, поглаживая пальцами край стеклянного стола, когда моя мучительница наконец наиграется и сама скажет мне что-то любопытное, касающееся моей будущей внучки.       Ту выдуманную часть меня, тот осколок личности, вписанный в мою судьбу воспитали в традиции редкого уважения к именам, к их сакральному смыслу и парящему в воздухе таинству, которое содержится всего в паре букв: почти моя бабка, русская княжна в эмиграции, освоившаяся после революции в суровом Лондоне, всегда напутственно вверяла мне, что нет ничего более интимного и нежного в сути человеческой, чем само имя, ведь именно оно от начала и до конца жизни будет немым свидетелем, ориентиром, путеводной звездой каждого шага, совершенного человеком. Этой поразительной женщине на чужбине всегда катастрофически отчаянно не хватало именно глубины звучности русских имен и возвышенных отчеств, строгих лиц со слегка нахмуренными бровями, честного слова без капли лести, и лишь прохлада англосакской столицы утешала бедную Елизавету Николаевну Пронскую, дразняще напоминая родной её сердцу Питер. Она была богобоязненна, но редкой любовью обожала искать таинственные смыслы в мире, окружавшем её, в цифрах дня рождения, в ностальгических снах или даже в случайной надписи на вывеске, которую она увидела ровно в нужный момент своих мыслей.       — Но представь себе, Ники, наш сын с какой-то нездоровой уверенностью настаивает, чтоб ребёнка назвали… Понимаешь, я была бы польщена, будь девочку назвали в честь одной из бабушек, ведь чем плохо моё имя? Или даже, простит меня Бог, именем другой бабушки, пусть оно и немного старомодно. Но наш отпрыск ничего не желает слышать, сказал, мол всё решено. Разве у нас есть хоть одна Диана в роду?       Сейчас я могу сказать, что это было что-то близкое к точному удару прямо под дых, к которому я не был готов, но именно тогда что-то неведомое пробило плотину в моём сердце, открыло наконец крохотную запечатанную дверцу в моей закоренелой памяти, и прямо как тогда, в нос ударил острый аромат запекшейся крови с тонким малиновым оттенком, и голова слегка закружилась от того блеска воспоминаний, которые змеями проникали в ноздри, в уши, наполняли мой кувшин памяти проносящимися вихрем событиями, которые я старательно стирал ранее со своих рук мылом. Стирал с кожей, вырывал из себя, топтал и прятал, а после, опустив голову и смиренно сдавшись, запер труп этой памяти в дальней комнате моего сознания и продолжил жить неспешную жизнь, проглатывая комок отвращения к стоящему запаху разложившейся истории.       Я уважал имена и, подобно моей названной бабке, трепетно относился к знакам судьбы, которые жизнь бросала под мои ноги. Теперь же всего один звук имени той девушки, сотрясший воздух, который я наверняка сотни раз слышал до этого момента, вновь с потрохами взорвал ту безопасную каморку, в которой я прятался от тени своего тернистого прошлого, которого было позорно стыдиться и радостно скрывать. Вот он я, тощий, плохо сложенный молодой человек с потешными каштановыми кудряшками, стою перед теми строгими серыми глазами и постыдно прячу взор, боясь признать, что забыл её хотя бы на минуту, хотя на деле, забыл на года. Я готов был поклясться, что даже тут, в центре столицы, ощутил тяжелое осуждающее недовольство тех бетонных глаз, которым никогда не было равных в тихом прожигании моей спины, и, резко обернувшись, никого не застал, кроме решения, которое настигло меня.       В тот же вечер сорвавшись из города в наш двухэтажный загородный дом, не дав достойных объяснений своей супруге, я добрался до кабинета, в котором написал сотни научных статей и ровным счётом ни одной выпущенной книги, хотя я искренне верю, что в каждом человеке есть хотя бы одна история, достойная света. Мои руки мелко дрожали и слегка покрылись нервной влагой, когда я касался пыльных, местами липких коробок с сотнями страниц личного дневника, которые я похоронил на верхней полке, прикрыв ещё двадцать лет назад от моей новой спутницы книгами русских классиков, особенно Толстым. Прекрасно понимал, что она никогда туда не заглянет, лишь увидев Льва Николаевича.       Я держал в руках почти всю жизнь Дианы, и теперь, боясь, что теряю из вида её лицо и облик, ощущая, как время проходит сквозь мои стареющие пальцы, я хотел собрать свою волю в кулак, соскрести мою историю да память этой девушки в один котёл истории о великом чувстве, касании к чему-то большему мира сего, о промозглых московских улицах, сломе веков и о том, как мы убили человека.

***

      Я всегда был до нужной степени уверенным в себе человеком — по крайней мере, смог себя уверить в этом — но почему-то продолжал нервно переминаться с ноги на ногу, крепче запахивать ворот своей шубы, которая никак не спасала от ревущего ветра, и поэтому легкая дрожь проедала всё моё тело. Никак не выходило угадать с погодой, и я верил декабрьскому солнцу, которое жарило так, что приходилось снимать вязаный шарф, но обычно через пару часов ветер поднимался и порывался снести мой берет, и никакое утепление не помогало согреться в этой леденящей душу Москве. Не хватало моральных сил протянуть околевшую руку вперед и наконец-то постучать, всего пару раз, чтоб меня наконец-то обнаружили под этой обширной металлической дверью графитного цвета, но я продолжал тянуть минуты, ведь начало собеседования было установлено на полдник, а я неуверенно терся тут уже четверть часа и планировал продолжить тереться ровно до назначенного часа, вызывая подозрение у проходящих мимо людей. Нос был неприятно заложен, противно тёк, а воспаленный простудой мозг придирался к внешнему виду и ничему не мог радоваться. Обычно меня не беспокоили мои потёртые высокие сапоги, промятые в некоторых местах и слегка ободранные на мысках из-за отвратительной привычки спотыкаться об воздух, но на центральной улице столицы царила атмосфера подкрадывающегося нового года, неспешно прогуливались горожане и заливались хрустальным смехом, некоторые из них сжимали пёстрые пакеты с подарками в руках, кто-то неспешно бродил с горячим кофе в руках, кто-то же спешил на деловую встречу в ресторанчик на углу, но одно было неизменно: все они были одеты как с иголочки.       Светлые, едва ли не умудренные неспешной жизнью лица мягко подсвечивались многочисленными теплыми гирляндами, везде виднелись вычурные новогодние украшения, развешенные едва ли не кучками, а липкий снегопад мог бы создать прелестную атмосферу грядущего рождества. Но мне казалось моё присутствие среди этого праздника жизни сплошным оксюмороном, я продолжал хмурить брови и нагло рассматривать пролетавших мимо меня людей. Ни единого пятна или небольшой складки я не мог найти в нарядах столичных жителей, хоть и очень пыталась, чтоб хоть немного утешить свой параноидальный тремор, но хуже меня был одет лишь ближайший к входной двери в магазин бездомный, но честности ради, даже в его утонченной позе восседания на картонке было что-то более возвышенное, чем во всем моём образе. И именно из-за этого мой не новый берет уже выводил меня на эмоции, казался абсолютной безвкусицей, и чёрная шуба, с которой никак не выходило счистить всю налипшую шерсть, нервировала отсутствием металлической пуговицы. Влажный, схожий на мелкий дождь снег лишь был финальной каплей в омуте моего безграничного терпения, он плавно оседал на моих отсыревших волосах и навевал на меня новую волну густой меланхолии.       Мой самолёт успешно сел в Москве около месяца назад, и всё это время я отчаянно грелся в снятой небольшой квартирке на отшибе пригорода, жался к раскалённым батареям и чего-то тихо ждал. Конечно же, это было наивно, даже говорить об этом было странно, я лишь вяло откликался на некоторые вакансии, которые удалось заметить в свежей газете, но никогда не перезванивал обратно, и мне казалось, что я ждал какой-то оттепели в конце октября, чуда сошедшего с небес. Почти каждый день начинался для меня однотипно, я подолгу лежал под пуховым одеялом и никак не находил сил подняться после выматывающих снов, часто пустым взглядом прожевывал широкое окно над головой, с которого продолжал задувать осенний ветер. Когда лежать становилось нестерпимо, я лениво одевался, облачаясь в единственный действительно тёплый свитер и, просидев на кухонном пошатанном стуле ещё треть часа, всё же спускался в небольшую булочную у входа в мой дом.       Там почти никогда не было посетителей, а запах малинового джема не мог не соблазнить мою душу, но брал я всегда свежий хлеб с корочкой, который после почти не ел.       Мне нравилось жить на этом отшибе около разношерстных частных домов и крохотного села, где пару раз я восторженно обнаруживал кур; возможно, это была игра моего подсознательного, которое тянулось к пустырю за домом, спешно перерытому для застройки, либо меня утешала тишина этих мест, создававшая мне почти живую иллюзию того, что меня занесло вовсе не в Россию. Я щупал эту желейную иллюзию, всматривался в лица своих редких соседей, среди которых почти никогда нельзя было найти славянской внешности, и расслабленно выдыхал, утешая себя этой жизнью на краю мира. Боги, конечно я знал, что мои малочисленные финансы потихоньку сходили на нет и даже моя персональная диета, состоявшая из белого хлеба с дешевым творожным сыром, вареной картошки с хрустящим капустным салатом и пакетированного чая, где от настоящего чая было лишь название на упаковке, никак не спасала ситуацию.       Солнце забавно запотело в день, когда я сидел на кровати и хмуро озирался, снова раздавленный тяжелым сном, после которого пришлось смывать горькое послевкусие с языка. Небо было светлее обычного, хрустально мутного цвета, и размазанные по нему облака создавали эффект парника вокруг солнца, отчего оно напоминало мне зажаренный лопнувший желток на сковороде. Тощие верхушки сосен царапали небосвод, раздирали облачные перья, и я, глотавший свой чай с вкусом крутого кипятка, заталкивал в себя мысль, что больше я не могу откладывать поиск работы. Выданный мне на родине рецепт на пилюли да рекомендация наведаться к психиатру отягощали мой дырявый карман.       Как-то не свезло почти сразу, не угадал со всем: с одеждой, набрав с собой кучи лёгких, почти прозрачных хлопковых рубашек да мягких брюк с разными ремешками, после на суровом Казанском вокзале потерял кошелек с основной суммой одолженных у родителей денег, отчего влачил жалкое существование. Брендовые ботинки оказались гадского качества и лопались на сгибах, отдавая мои ноги на растерзание лужам, а сам я себе казался смехотворным. Телефонировать матушке было стыдно, огорчать её, жаловаться… Ссылаться на своём неумение жить самостоятельно, на инфантильное ожидание изменений, которых не было, и признаваться ей, что я лишь тянул время, хотя давно пора было прийти в место, куда меня пристроила по знакомству бабуля, дав рекомендацию обо мне, и попроситься работать.       Когда мои руки достаточно окоченели, чтоб я убедился в необходимости стучать — я ожидаемо не получил никакого ответа. Двухэтажное песочное здание казалось слегка накренённым, уставшим от всего пережитого, а высокие, низкие, серые и чёрные, пузатые и дешёвые двери липли друг к другу по всей длине фундамента, отчего всё вокруг казалось узким, душащим. Рядом впритык жалась дверь «Имперского фарфора», которая казалась мне невообразимо контрастной около выпуклой подсвеченной фиолетовым оттенком вывески «Шелкопряд», куда я пытался попасть. Почему-то пришлось воровато оглянуться по сторонам, было ощущение, что я совершаю какое-то проникновение со взломом, хотя на деле я лишь потянул крупную резную ручку на себя и на секунду задохнулся от тяжести. К физическим нагрузкам, хотя бы минимальным, я был абсолютно не приучен.       Дверь поддалась не сразу, но после в нос мне ударил терпкий запах благовоний с каким-то земельным оттенком, и что-то над головой звонко разлилось так нежданно, что пришлось дёрнуться назад. Из полутьмы виднелся крупный ловец снов с различными привязанными к нему цветастыми перьями, прозрачными кристаллами и деревяшками, на которых было что-то написано, и весь он переливался от крохотных лучей солнечного света и заливисто позвякивал единственным бронзовым колокольчиком. Забавно, что мой стук никто не услышал, но как только колокольчик прозвенел, со второго этажа послышалось спешное суетливое движение, открылась ещё дверь и зашелестел над моей головой подол платья. Мне пришлось быстрее подняться наверх, чтоб никто не подумал, что я уже вышел или что это лишь ветер прозвучал, поэтому перед юной особой я стоял с лёгкой отдышкой, пытаясь уместиться с ней на тесной и не высокой лестничной площадке.       Юная особа лишь мельком бросила на меня взор и видимо хихикнула с шубы, в которую я был облачен, и теперь мне самому оно кажется смехотворным — англичанин в подаренной бабулей шубе, Сорокоумовского меха, которую княгиня бережно хранила в миграции долгие годы. Елизавета Сергеевна в девятом году была в торговом доме этой знатной семьи, праздновала ещё девчонкой столетие марки и успела увезти с собой за море некоторые вещички. Чёрная шуба мужа, пошитая лисьим мехом внутрь, была отдана мне со слезами на глазах прямо перед отъездом в аэропорт. Бабуля, живя в своих иных мирах, почему-то верила, что пережившая перемол истории, судьбы и жуткие страдания после войны, Россия, и особенно Москва, помнит чьи-то имена, которые в её судьбе были важной составляющей.       Слегка смутившись, я крепче запахнул подол шубы, пытаясь спрятаться в неё от беззлобной насмешки.       Девушка была на вид моей ровесницей, может на пару лет старше, с прелестными оленьими глазками, веснушчатыми щеками и насмешливой полуулыбкой. Меня искренне удивила её длинная юбка платья в пол тёмного цвета, я бы даже сказал, платье было цвета полуночи, с примесью синевы, а сверху плотно обнимало худощавое костлявое тело вплоть до шеи. Мода была какой угодно в те годы, и за месяц обитания в этой поразительной стране можно было увидеть разное, но явно не такие вещички. Все длинные пальцы её были унизаны крупными колечками, дешевой протёртой бижутерией, на запястьях висели крупные браслеты кричащего золотого цвета со стекляшками, где от золота было лишь название, и, как помню, большие круглые серьги диаметром в несколько сантиметров такого же позолоченного оттенка. Я тихо вздохнул про себя, чуть растерянный.       — So tacky…       Такое было чуждо моему восприятию, женщины в моей семье придерживались классических взглядов в одежде и умели модно, но не вычурно одеваться, при этом выдерживая отличный вкус.       — Вы ведь Коля? — чуть писклявым, кокетливо артистичным голосом спросила она, взмахнув шоколадными кудрями. Непривычное в звучании имя грубо резало слух, лицо моё невольно скривилось, и я не успел сдержать эмоций.       — Если можно, Николай, — немного вальяжно кивнул я, надеясь, что обозначил требование по обращению ко мне, но судя по её светлому пространственному лицу, она абсолютно пропустила эту информацию сквозь себя. Девушка, не представившись, протянула руку и открыла передо мной дверь в абсолютно иной мир.       Помещение было не таким большим, что можно было понять из тесной лестничной площадки, потолки ниже привычных для меня английских, наверное, чуть меньше семи с половиной футов, а сам зал был как небольшая гостиная комната, но может это было и хорошо? С потолка свисала необычная конструкция схожая с птичьим гнездом, свитым из веточек и пуха, пронизанная полностью крохотными огоньками гирлянды. На стеллажах было всё то, что я никогда так и не смог осознать полностью: сначала шли крупные сосновые стеллажи, наполненные отсеками для разнообразных свечей, от вощинных до классических восковых, разнообразных цветов и размеров. Посреди зала был вытянутый стол, битком уставленный статуэтками из бронзы, обвешенный гадальными покрывалами необычных габаритов, шары для гаданий, сотни небольших чугунных котелков с крышечками, кубки с резными драконами, приятные на вид шкатулки больших и маленьких размеров, аметистовые ступки, огромные подсвечники.       Сложно описать словами ту густую атмосферу, пропитанный ароматическими маслами воздух, который буквально стоял вокруг меня. Дощатый пол умеренно поскрипывал, разбавляя играющую из проигрывателя скрипку, я ступал аккуратно, стараясь не задеть головой необычные календари с каким-то колесом года, обойти щиты с выгравированными змеями или не коснуться множества ловцов снов, на некоторых из которых висело что-то подозрительно напоминающее кости. Никогда в жизни ничего подобного не попадалось мне на глаза, трепет чего-то неизведанного заполнил мои лёгкие, и я старался идти тихо, до безумия стыдясь своего противопоставления сему миру. Около кассы, выполненной в роли барной стойки, грудами лежали минеральные камни — лежали и манили своей безмерной красотой, и стоили они, на мой взгляд, копейки, даже по нынешним временам. Там же были браслеты на удачу, лотки с всеми видами благовоний, разные скрученные пучки сухой травы, о назначении которой я мог лишь гадать. Кстати о гадании, за небольшой ширмочкой в самом углу помещения виднелся стол с бутафорским прозрачным шаром и множество разнообразных колод с картинками, изображениями, и одно из них величественным вышитым гобеленом украшало стену того уголка: там была римская цифра и надпись латиницей «Луна».       С потолка свисало всё то, что туда можно было повесить: выцветшие сухие цветы, периодически осыпавшиеся от тонкого дуновения сквозняка, странные амулеты с синими глазами и даже крупно сплетённые чётки. В углу виднелся красный китайский фонарик, который меня знатно позабавил, ведь он был тут так же чужд, противоестественен, как и моя фигура среди этого буйства будничной магии. Пока я вглядывался в фонарик, уморительная для меня русская девица обошла меня, немного повернувшись бочком и проткнувшись меж мною и продолговатым столом с бутафорскими черепами, пропорхнула к кассе, где, нахмурив светлые брови, что-то высматривала. Я не совсем понимал, что должно следовать далее и тихо ждал своей очереди на её внимание, но милая сударыня будто вовсе забыла о том, что моя персона так же присутствует тут, и волновал я её крайне мало, и стеснение этой сцены крепко волновало меня, я тревожно переминался с ноги на ногу и холодел. Приступы острой тревожной тряски были для меня обычным делом, мне оставалось лишь тихо пытаться напомнить о себе — глубоко вздыхать, прокашливаться, постукивать каблуком ботинок по полу.       — Простите, сэр, забыла представиться, меня зовут Нина, но помнят меня все как Ниночку, — вспорхнула девушка и, слегка оттолкнувшись от деревянной стойки кассы, оказалась подле меня, вглядываясь в меня своими небесными глазками. Они блестели хитринкой, которая наверняка могла бы очаровать сотню молодых людей разом, но меня чуть пугал яркий вызов, исходящий из неё.       — Ниночка, — повторил я с чётким английским акцентом, аккуратно пробуя на вкус её имя. В нём было так много всего, и, когда мы стали близкими сердечными друзьями, я наконец смог понять, что эту необыкновенную даму назвали очень точно — она была вся как крохотная, но блестящая снежинка, так же ярко кружилась, несясь на самое дно, и в этих буквах была мягкая прохлада русской зимы, которая задувала в её остро голубых глазах. Когда сильно замерзаешь, обязательно начинаешь чуять тепло в некоторых конечностях, и тут было что-то схожее, она вся была мягким сугробом, тем трескучим крещенским морозом, которого так ждешь в гадальную лунную ночь.       Нина была вся соткана из хлопушков снега, олицетворяла настоящую воодушевлявшую смеющуюся метель, которая могла занести все пугающие сны, которая закрывала своей беленькой рукой лишние волнения, и на мою душу она аккуратно наметала ароматы сибирских холодов. У меня было так много впечатлений от этой юной дамы в первые минуты! Мне не нравился абсолютно парадоксальный и безвкусный наряд, но завораживала какая-то ранее неизученная мною красота, которой никогда раньше не доводилось встречать. Нина хихикнула над моими попытками произнести имя правильно и аккуратно трижды поцеловала меня в щёки, оставляя липкие следы красной помады; я мгновенно вспыхнул краской стыда.       — Не смотри на меня так, это наша старинная традиция, — девушка по-лисьи улыбнулась и вихрем пронеслась мимо, уже резво махая тоненькой рукой кому-то в соседнем зале. — Диана, иди же скорее, тут наш новый стажер! Гита предупреждала о нём.       Я стоял посреди зала, около мраморного черепа и подсвечника с Бафометом, когда неспешно вошла в помещение вся моя жизнь: я не признал в ней человека, от неё в стороны расходилась ползучая аура, которая выбивала мурашки насильно. Она была чуть крупнее Нины фигурой и ростом, ступала очень твердо, тяжело, будто прикреплённая к земле гвоздями, и смотрела ровно перед собой своими серо-бетонными глазами. В лице Дианы была страшащая меня особенность, ведь такие лица имели ту редкую способность — быть непримечательными. Такого человека невозможно запомнить или опознать, но всегда он будет казаться отдалённо знакомым, вшитым на подкорку сознания, которое пытливо будет выискивать в воспоминаниях момент встречи, но скорее всего личности с такой плотью исчезают пыльным призраком в толпе прохожих и навсегда остаются там. Я попытаюсь выдохнуть и описать правильно, без лишних эмоций, которые ощущаю и теперь, спустя два десятка лет с копейками. У неё была та белая, светящаяся белизной кожа, которая не делала её аристократкой, но делала её живой — овал лица был вытянутее обычного, чуть выпирающий подбородок оттенял узкие в уголках, но припухлые резные губы в прозрачной помадке. Скулы, об которые можно было порезаться и тонкий нос с небольшой горбинкой, выдающий упрямство характера подчёркивали не привлекательную в общем понимании внешность. И конечно же, две белесые жемчужины, глубокие серые глаза с ещё более темными пушистыми ресницами, которые умели прожигать насквозь цепкой внимательностью. Диана не была красива, но была в ней та притягательная сила женщины, которая могла ставить на колени даже самых сильных мира сего, и изучающий взгляд серых глаз мог подрезать стропы каждому вставшему на её пути, и позже я понял, что этим она должна быть благодарна своей горячей балканской крови. Она оставляла после себя ощущение песка во рту и острой жажды, проходя мимо ты ощущал себя побежденным, обескураженным, смущенным.       Тогда незнакомка неспешно поднималась по лестнице и, оторвав свой табачный взгляд от ступеней, внимательно впилась в меня глазами, явно пробуя меня на вкус. Крупные кудри абсолютно хаотичных волос выбивались из высокого пучка, и я нервно сглотнул, находя аналогию с медузой Горгоной и, что ещё хуже, с моей бабулей в день, когда она решила выслать меня из Лондона.       Нельзя таких женщин описывать вскользь, пропуская в текст лишь описание внешности: такое могло бы сработать с Ниной или с любой девушкой, которых можно встретить на улицах Москвы, но здесь всё было о другом.       Мягкая кожа светилась изнутри голубыми паутинами вен, девушка придерживала широкие брюки-шаровары, заправленные в высокие подогнанные под кожу ботинки, а узорчатый платок на голове едва сдерживал не длинные, но бойкие кудри, и всё же у висков пару капризных прядок выбивались, приятно очерчивая вытянутую форму лица. Плечи приятной округлости были видны благодаря тёмной маечке с каким-то ярким изображением, надписями на русском языке, которых я не мог прочесть за вычурным старомодным шрифтом. Диана вежливо улыбалась, даже не смотря ни на кого в этой комнате, но глупцом надо было быть, чтоб верить в искренность натянутых розовых губ.       Терпкий свечной аромат стягивался в общее с цитрусовыми духами брюнетки, водил голову, и мне уже труднее было понять — либо это от переизбытка эмоций, которых я давно не ощущал в этой ссылке в Москву, либо от какого-то напряжения, доселе мне невиданного.       — Нина, будь добра, проводи нашего гостя в кабинет Гиты, — Диана лёгким кивком кудрявой головы указала кому-то из нас на дверь за своей спиной, ведущей на этаж ниже, а руки её уже перебирали что-то среди полок одного шкафа. Раздавалось хихикающее позвякивание стекла, девушка с головой ушла в перебирание бурых скляночек с разными витиеватыми названиями на ценниках, вовсе не заинтересованная в моём присутствии, и, возможно, этот факт тонкой иглой уколол меня.       За продолговатым, но не высоким окном, которое едва выдерживало местный сквозняк, всё сильнее сгущались тучи, и казалось, будто время уже близится к вечеру, хотя чёрт знает эту поразительную погоду нынешних мест. Мотыльки гирлянд создавали мерцающую сладкую дрёму, а вялый шёпот подола платья Ниночки убаюкивал меня, разморённого в этом многообразии новых чувств. Хотя возможно, это был не подол её платья, а её мягкое сладкое щебетание с каким-то из редких покупателей? Как беглый странник, метнувшийся в иной мир по глупости, засыпает укутавшись в шерстяной плащ под хрустящим стогом сена, так и я сильнее наклонял отяжелевшую голову к плечу и кутался в шубу, едва удерживая жидкое сознание от прерывистого сна. Стул иногда нагло скрипел, чуть пугая мои телеса, и я дёргался, приподнимался и воровато оглядывался, а после снова дремал.       В тесной комнатушке, где было лишь одно дряблое окно и круглый кофейный столик, намертво заставленный магической утварью, едва горело пару парафиновых свечей, и их отблески разлетались по стенам, разбиваясь об острые края минеральных углов, развешенных тут и там. Хозяйка магазинчика, как истинная уважающая себя женщина, заставляла себя ждать, не оставляя выбора.       Когда прошла ещё четверть часа, предвещая появление главной ведьмы этой улицы, зазвенели дешёвым золотом монеты, музыкальный лязг чего-то металлического выдавал мягкие, неспешные шаги в сторону небольшой дверки, в которую меня завели и оставили одного. Может, они хотели бы, чтоб я слегка промариновался, подготовил жаркие речи о своём желании стать частью коллектива? Не могу знать, но в любом случае дверь с писклявым скрипом приоткрылась и из глубокой темноты показалось смуглое, чуть улыбчивое лицо женщины, коих не встретишь просто так на улице. Её взвинченные волосы ниспадали красивым чёрным водопадом с покатых, широких плеч, которыми она очень гордилась: дама подчёркивала широту грудины многочисленными бусами на алых шёлковых нитях и цветастой шалью, которая ниспадала вниз и скрывалась за локтями незнакомки. В целом, она была крепкой в костях, но ни в коем случае не полной или тучной, в её плоти было много жизни, бойкой силы, а смуглые руки с коротко остриженными ногтями выглядели привыкшими к тяжелой работе. Она проскальзывала в комнатушку боком, словно сонная кошка, заполняя своим звоном пространство вокруг, и всё это время ласковым взором облизывала меня — цеплялась за белые руки, потёртую одежду, чуть покрасневшее от духоты и заспанности лицо. Что-то было необыкновенно вызывающее в ней, яркое, и сложно было распознать — то ли дело в бордовом платье с оборками, несвойственное такому возрасту, то ли какая-то невообразимая улыбка крылась в тонких морщинах около уголков пухлых губ, а может хитрый блеск огня в глазах так странно мерцал в полумраке.       Этот блеск ещё был мало изучен мною тогда, но теперь я знаю — то был путь в нутро, в мир и резную душу ведьмы, которых осталось не так много теперь. Она смотрела сквозь меня и мой скелет, и я мог поклясться, что её ониксовые глаза, в которых было не различить белка или зрачка, видели каждый мой робкий шаг, мысли, слезу или порыв гнева, эта женщина могла распотрошить мою душу на куски, вытащить из меня весь мой род и затолкать обратно. Это мерцание было знаком великой силы, крохотным окном в мир, который никогда не открылся мне до конца и навеки остался желанной загадкой — я видел крохи, жалкие обрывки того, что никогда не будет дозволено увидеть мужчинам. Там виднелись белоснежные крахмальные платья, молоко полевых цветов с горьким ароматом травы, шелест вытягиваемых карт из крупных колод с неясными мне рисунками, стоящие на коленях девушки с чёрными знаками на лице, закруглённые карабины, наточенные до блеска и терпкий вкус странного вина.       Гита понимала, что её явление должно производить настоящий фурор внутри мужчины, даже если он так жалок, как я, и невольно я предположил, скольких ещё глупцов она так очаровывала своим аккуратным, даже робким явлением за которым скрывалось ползучее коварство. О нет, это вовсе не плохо! Такова суть ведьм, иначе бы они не выжили вовсе — волку придётся натянуть овечью шкурку.       Женщинам в этом мире нельзя сходу являть зубы, скалиться, отстаивать свой интерес резко и честно, и ещё сложнее им дать правдивый отказ. Природа вещей не позволяет им в полной мере иметь голос, достаточный для такой непростительной роскоши — отказывать — поэтому умные барышни имели достаточно мудрости для того, чтоб юлить, вилять пышным хвостом, заметая следы своих мягких манипуляций и прикрывать истинные желания надутыми губками. В Диане было это природное умение, но чаще она сжимала красивый рот и напряженно упиралась, не желая поддаваться простым правилам поведения женщин, которые были созданы исключительно для их же выживания, и такую же стратегию можно было видеть в моей бабуле, которой позволяло её состояние игнорировать общие устои поведения.       По хозяйке лавки можно было понять, что она умела вить себе тёплое гнездо и чуяла дуновения угроз, что ловко заводила важные знакомства, позволявшие ей иметь защиту. Гита была поразительно мудрой и очень аккуратной, возможно, именно поэтому она закончила лучше, чем абсолютно все герои этой истории.       Тогда она подобрала подол своего броского платья и, подогнув под себя одну ногу, села на стул в странной позе, чуть перекошенной набок.       — Ты выглядишь изможденным, юноша, — голос у неё был хриплый, прокуренный или притихший от попыток говорить на полтона ниже, но это лишь создавало больше шарма её цыганскому образу. Гита тряхнула головой и тонкие кольца золотых сережек забавно звякнули, вызывав на её лице нежную любовную улыбку. — Надеюсь, я не заставила тебя ждать?       — Нет, — почти автоматически изрёк я, даже не пытаясь говорить правду. Мы оба знали, что я провёл некое время в ожидании, но формальную галочку поставить было необходимо.       — Что ж, я должна была бы собеседовать тебя, но наша сфера слегка… Специфична, — подобрать слово у неё вышло не сразу, крепкий акцент сквозил в речи Гиты, выдавая инородное происхождение или нежелание искоренять привычные вещи. — Хотя ты сам заметил, что не в лавку мясника пришёл.       Повисла короткая пауза, в которую мы в унисон опустили взгляды на стеклянный, почти издевательски клишейный стеклянный шар на чёрной подставке из поблескивающего камня.       — Вы торгуете магией?       Я был не слишком хорош в изъяснении своих мыслей на русском языке, но очень пытался донести, что не имею ничего против их сферы деятельности, даже если это глубокое шарлатанство. Гита чуть приподняла брови и, прожевав брошенную фразу, загадочно наклонила голову в бок, обнажая испещрённое проколами и серьгами ухо.       — Мы продаём людям фокусы. Как труппа, — слово «цыгане» повисло в воздухе на пару секунд, — труппа бродячих артистов. Знаешь, взрослым не свойственно верить в магию, но они получают огромное удовольствие, когда не могут разгадать секреты наших фокусов. Человеческое существо желает быть обманутым, им хочется верить в чудеса.       Цыганка слюнявила слова, сглаживала гласные и тянула их, её акцент звучал крайне вкусно и завораживающе, а тонкий хрип в голосе всё же справлялся со своей задачей и прибавлял нотку игристой таинственности.       — Мы торгуем простенькими чудесами. Не объясняя людям, почему после наших камней под их перьевыми подушками им спится крепче, или почему после вощённой свечи, вымоченной в масле и обтёртой лавром, кто-то резко вернул им долг, или наконец выплатили зарплату, — Гита достала откуда-то из-под стола вытянутую чёрную пачку спичек и резко зажгла одну из десятка свечей, которая тут же распалилась жарким огнём. — Товары на любой вкус и цвет, из всех уголков мира, чистая контрабанда. Ловцы снов из молодой берёзы, которые впитывают ночные кошмары и возвращают мягкие убаюкивающие сновидения, или индийский белый сандал, чистящий пространство. Иногда обновляем ассортимент, пытаемся держать интерес наших покупателей.       Мои глаза не могли оторваться от буйного пламени бежевой свечи, которая всё более расплавлялась, подпитываемая ароматными травами, я смотрел как заворожённый и сонливость новой волной обнимала меня, баюкая под нарастающее напряжение. Что-то внутри тихонько протестовало, но казалось, что даже если сейчас петля должна затянуться на моей шее — мне было так сладостно ленно, что я не мог сопротивляться.       — Ну, конечно, я предупрежу тебя, что помимо торговли разной всячиной, мы торгуем некими представлениями, — хозяйка снова притихла и, проследив за объектом моего внимания, так же сосредоточилась на язычке пламени. — Для неких особых людей.       Цыганка была довольна собой, какое-то яркое удовлетворение растекалось в её стареющем сердце, где было достаточно молодости и запала, чтоб радоваться тому, что простенькое эфирное масло с горной лавандой, экстрактом алжирского нероли, перечной мятой для усыпления и с нотками майорана для расслабления действовало так качественно. Гита давно не пробовала на ком-то свои отвары, большую часть времени они лежали без дела и даже на пару мгновений женщина вздрогнула, опасаясь, что подопытный ощутит подвох, но я уже постепенно отключался и даже не пытался юлить, избегая её вопросов, да и сил задавать свои у меня не было. Брюнетка перегнулась через небольшой столик меж нами, аккуратно положила свою широкую, тёплую ладонь поверх моих сложенных рук и заглянула своими ночными глазами мне в лицо, что-то выискивая.       Вокруг неё мерцали зайчики света, мягко звенели висящие под потолком минералы розового аметиста, и пламя жирнотелых свечей приятно гладило женственное умиротворённое лицо, сглаживая носогубные морщины и выравнивая тон смуглого лица. Она ласково, почти умильно улыбалась, поглаживая шершавым большим пальцем мои пальцы, и продолжала что-то искать внутри меня, перерывая тонны информации, шустро копошась в обрывках моих воспоминаний. Торжествующая радость отобразилась в ней, Гита чуть отодвинулась, но не пожелала выпускать мои руки.       — Тебе придётся вливаться в наш небольшой коллектив, — изрекла наконец женщина, резко разряжая клубок сонного напряжения, который формировался все эти долгие минуты. — Они у меня ребятки общительные, абсолютно добрые и разношёрстные, но адаптация вещь сложная. Особенно для таких, как ты.       Моя вялость прошла разом, стоило Гите аккуратно задуть убаюкивающую свечку, но в голове всё ещё плыл некий странный туман.       — Адаптация во имя загадочных выступлений?       — Конечно! Мы же не можем проводить показы фокусов, когда команда разношёрстна и не сплочена, в этом деле важна командная работа, — цыганка наконец встала из-за стола и, видимо, незаметно включила свет, который был призван окончательно меня разбудить, намекая на окончание диалога. — Завтра будет твой пробный день, постарайся не опоздать, и Нина тебе всё расскажет про внутреннюю кухню нашего магазинчика.       — Но я ведь, — аккуратно запротестовал я, чуя себя слегка охмурённым, — я ведь ещё не дал своего согласия, не задал вам никаких вопросов и не узнал никаких условий.       — Милый! Я же не глупая женщина, — едва ли не промурлыкала Гита, и только при свете лампы я увидел истинный возраст её, сильно клонящийся к пятому десятку, но как же женщину могла скрасить хитрая ухмылка. — Я же понимаю, что тебе некуда деваться, и если ты хочешь кушать, то завтра в девятом часу будешь тут, как родненький. Приезжему мальцу с таким акцентом больше некуда деваться в пору кризиса, даже в Москве.       Мне было нечего ответить, парировать, я прекрасно знал, что эта умудрённая опытом цыганка абсолютно права, и она острым глазом заметила, что карманы моей шубы пусты. Возможно, я наскребу на проезд до своей захудалой квартиры или даже до центра Москвы завтра, но лечь спать придётся без ужина, залив в желудок безвкусного чая и закусив его позавчерашним хлебом с привкусом зарождающейся плесени. Чуть пристыженно пришлось подниматься из-за стола, легонько кивнуть и послушно пройти в открытую для меня дверь, прикидывая, сложно ли мне придётся проводить половину дня без еды. В проходе у лестницы краем глаза я заметил краешек Ниночкиного платья, и мне вдруг стало страшно неловко, что она могла всё слышать и понимать мою безвыходность.       Уже у конца лестницы меня окликнули, и я испуганно обернулся, совсем забыв, что Гита ещё не ушла: теперь она казалась не яркой ведьмой среди света свечей, а чуть состаренной забавной старушкой, которая держала чуть ссохшиеся от времени руки на животе. Многоликость одного человека могла пугать, но больше пугала невозможность узнать, что из этих лиц — истина, и, конечно же, цыганка знала, что этим можно пользоваться, и скорее всего, меняя декорации, освещение и тайность обстановки, меняла свой обманчивый лик. Она аккуратно взяла гладкую ткань платья у колен и, чуть приподняв его, показав край чёрных туфель, сделала пару шагов наверх по каменным ступенькам.       — Нина, будь другом, дай нашему новенькому аванс за три дня стажировки, — чуть повысив голос, приказала Гита и, тут же развернувшись, пропала где-то во втором зале, оставляя после себя чувство робкого восторга.       Я сжимал в руке пару купюр и не мог пошевелиться полноценно, смотрел на них ошалевшими глазами после месяца выпада в нищенскую долю и не верил, что мне хватит даже на макароны и даже на какое-то мясо.       Сложно сказать, в каком тумане я добрался до своего поля и вовсе не заметил, как, резво шагая, поднимался вверх вдоль сельской разбитой дороги, игнорируя чуть выпавший снег и слабость в теле от отсутствия завтрака. Рваные по небу облака подсвечивались изнутри заходящим солнцем, ветер резво поднимал подол моей шубы и чуть холодил снежным дуновением, а во мне поднималась вера в то, что жизнь сдвинулась с мёртвой точки, которую справедливости ради, рисовал я сам. Страх смотреть на своё отражение всё ещё крепкими тисками хватался за мои руки и оттаскивал от зеркальной поверхности, намекая, что нутро не готово ещё принять необходимую маску.       Из-за стеклянных грязных дверей виднелись пустоватые продуктовые полки, прохудившиеся холодильники работали на грани своих сил, но я не ощущал в этом серьезной проблемы — мясо оставалось мясом, даже если его срок годности исходил сегодня, и есть хотелось больше, чем строить из себя некого гурмана. Конечно, я должен был им быть, такого требовала моя роль, но здесь, на отшибе, никто не мог видеть самой дешевой сковородки из круглосуточного магазина, на которой радостно кипело масло и до золота жарился репчатый лук, и куда после отправилась жирная свиная лопатка, вымазанная солью и перетёртым перцем. Выделенных денег хватило на бутылку светлого хмельного, ещё часть средств я отложил на проезд до работы и с неё, а остаток аккуратно убрал в подаренный ещё в прошлой жизни кошелек-монетницу, вышитый плотной ковровой тканью с узорами, такой маленький кусочек дома в кармане.       Тихое удовлетворение растекалось внутри густой липкой смесью, и наконец-то моё пристанище больше не казалось мне суровой холодной клеткой, а обрело что-то схожее с жизненно необходимым уютом — крепкий жирный аромат еды витал в воздухе, щелчок открывающейся бутылки с пивом щекотал слух, а звенящий с улицы смех детей, что валялись в небольших сугробчиках, создавал ощущение, что я не один. Я задумчиво облокачивался на дверь балкона и смотрел с третьего этажа вниз, на детскую площадку, наполненную детьми, смотрел на горящий тёплый свет в окнах дома напротив и ощущал в себе жизнь, ощущал, что отношусь к чему-то большему, чем собственное одиночество. Всегда окна забирали мою подрастающую, неокрепшую душу, которая не могла сопротивляться неясной тяге к этим огонькам среди холодящих январских улиц. Сколько же непоколебимого успокоения и утешения я нахожу в чужом светящемся стекле, ведь от простейшей мысли, что кто-то живет свою неспешную жизнь и тихо смотрит телевизор в ночи ровно напротив меня, становится проще и приятнее. Мягкая общность и неспешное сосуществование в общей бетонной коробке среди этого леденящего моря сложностей, свергавших на пути тысячи людей, утешало. Какая-то крепкая стабильность была в чужих шторах, из шёлка, хлопка, с рисунками или без, в растениях или гирляндах, а может в сидящих на подоконниках котах, или даже во влюбленных, которые сплетались в поцелуе с продолжением, и вся жизнь была сосредоточена в ссохшемся старике, который раз в треть часа выходил на старенькую лоджию и, зажигая старинный пузатый фонарь, который казался мне маяком среди голодной тьмы, неспешно курил.       Это то, в чём мне удавалось находить некий покой, особенно когда какие-то части выкраденной мною истории разлетались по воздуху и приходилось замирать без движения, дабы не выдать себя.       Мясо неспешно жарилось, кто-то из соседей занимательно кричал, выясняя взаимоотношения на чуждом мне языке, а среди моих мыслей ползло воспоминание. Кто-то из когда-то знакомых людей говорил мне: окна, как и зеркала, впитывают души своих владельцев, их эмоции и чувства, поэтому нам так хочется украдкой подглядеть в них, урвать кусочек их истории и узнать подробнее, что же кроется за этим проёмом, шторами, люстрой и милыми обоями с узорами. Поэтому так хочется немножко увидеть, как же течёт жизнь за чужими окнами и почему же там горит свет.       Кто-то говорил мне, что нельзя так делать — подглядывать, ведь можно пропустить своё счастье, рассматривая чужое, но что я могу? Есть что-то абсолютно непреодолимо магическое, едва ли не манящее в этих окнах, и сколько я не вглядываюсь в эти горящие огоньки, столько окунаюсь в тепло и зарываюсь головой в уютную отрезанность этого квадрата жизни от всего мира — это слаще для меня любого душистого вина. Стыдно быть немым восхищенным наблюдателем, но в картине чужого счастье мне никогда не будет места, поэтому я продолжал смотреть со своего тёмного балкона куда-то туда, в глубины иных жизней. Вот рядом с балконом, на котором курит старик, в окне задорно виднеется густая шевелюра молоденькой девушки, и что же она ищет?       Может, пока есть возможность, дышит полной грудью, высунувшись на морозную свежесть, восхищаясь подходящим к концу днём в нашем дворе, отрезанном от мира полем и деревьями, ведь потом колючая зима будет злее, а таких счастливых и чудесных вечеров может быть меньше ожидаемого. Может, сегодня она вернулась домой после блошиного рынка и купленного вороха старых фото и открыток, когда под крупным пушистым снегом шла за руку с любовью своей жизни меж антиквариата и аромата прошлого века, когда дома сладко душно, два ласковых (местами) кота, стойкое ощущение душистого вина на губах и дым его терпких сигарет. Додумывать чужие истории за людей — одна из немногих вещей, дающихся мне так просто.