pt.1. у подошвы края, вдоль ограды рая

      Погода упорно не хотела становиться лучше, липкий снег валом спускался с хмурого неба, оставляя после себя неприятную прохладу за шиворотом, от которой шли мурашки по спине. Я крепче вжимался лопатками в серую шершавую поверхность бетонной стены у входа в гудящий метрополитен, что радостно пожирал людей в своем лоне, когда откуда-то снизу раздалось тихое щёлканье. Почему-то среди шума кипящей улицы это размеренное пощёлкивание сильнее всего резало слух.       Немного наклонив голову вниз, мои глаза нашли седую макушку с небольшой серой залысиной.       — Чёртово отродье, — негодующе бухтел старик, выглядя при том абсолютно беззлобно и добродушно, и лишь приглядевшись, я заметил в его крупных руках сигаретку и розовую зажигалку, которая никак не могла дать огня. — Лучше бы взял себе спичек.       Дедуля сидел на небольшом бордюрчике, очень низко, лениво сгорбившись, и снег мягко обволакивал его седые патлы, промокшие от влаги. Его пиджак не казался мне теплым, но предмет гардероба был притален и казался не новым, но крайне аккуратным, будто за ним тщательно следили — ни лишнего пятнышка, ни пыли на подвёрнутых рукавах. В его усеянных морщинами руках виднелась толстая белая сигарета, неспешно промокающая под снегом, пока мужичок пытался подкурить её заевшей зажигалкой, и абсолютно автоматически я молча протянул ему свою пачку спичек, длинных, с красной головкой.       — Да ты спасаешь мне день, малец, — довольно протянул мужчина, наконец сладко вдыхая крепкий сигаретный дым. — Как тебя зовут? Не замечал тебя раньше на этой улочке.       Мне стало слегка неловко заводить диалог с ним, я будто понимал, что говорю с бездомным, но вежливость не могла позволить промолчать или проигнорировать человека.       — А вы следите за всеми, кто ходит по самому центру миллионной столицы? — Уклончиво отозвался я, стараясь даже не смотреть на чуть жалкую голову старика.       — Мне легко отличать приезжих попаданцев от постоянцев тут, это первое, — пожал плечами мужчина и наконец-то поднялся с бордюра, а после тщательно отряхнул свои вельветовые брюки. — Тех, кто не имеет значения я даже не замечу, проходящие мимо духи, а граждан поинтереснее грех не заприметить, это второе.       — Духи? — Заинтересованность всё же скользнула в моём голосе, пусть мне и не хотелось подавать виду, но по блеснувшей в глазах старика хитринке, можно было понять, чего тот добивался.       — По земле ходит так много тел, но душ на них приходится мало.       Он немного помолчал, всё ещё не скрывая плывучей улыбки на состаренном древнем лице, и глаза его, два мягких блеклых опала смотрели куда-то влево с потрясающей нежностью, едва ли не любовным обожанием. Голова сама повернулась в направлении тусклого старческого взгляда, и я обнаружил на противоположной стороне улицы небольшую, ярко медного цвета церквушку с белой лепниной по углам, и мятными ставнями у дверей. Она казалась пряничной, до такой степени нереалистично входила эта постройка меж серым магазином и зеленоватым домом, и два небольших, очень аккуратных купола лишь больше придавали скромного шарма этому храму.       — Как звать тебя, малец?       Моё нутро всё ещё противостояло, бунтовало требованиям разума вести диалог с явно бездомным или умалишенным старцем, но рот открывался непроизвольно, заточенный под ведение коротких диалогов.       — Николай, — со вздохом ответил я, делая вид, что крайне заинтересован окошками церкви, лишь бы не пересекаться глазами с мужчиной.       — Да-да, в пригожее утро среды, меж восьмым и девятым часом, у церкви святителя Николая Чудотворца можно встретить лишь Николая, — насмешливое хмыканье звучно отдалось около моего уха, но перебилось нарастающим, как гром, колокольным перезвоном. — Если, конечно, ты точно Николай.       — О чём вы говорите и кто вы?       — Нет-нет, не принимай на свой счёт, — продолжил радостно улыбаться мне в лицо старик, и я уже не мог увести взгляда от его припухшего красного носа, глубоких прозрачных глаз, смотрящих куда-то через пласты пространства, от сползающей по костям кожи и насмешки, в которой читалось полнейшее понимание звучащей лжи. — Никто из нас не есть мы, и отрицание своего имени лишь акт побега в порыве юношеского максимализма. Имя, данное от рождения — шрам, рубящий жизнь на две части, но к этому надо прийти, меня вот, от рождения звали глупым именем Нерей. Не докуренный окурок неспешно, будто размеренно полетел в стоящую меж нами металлическую мусорку, я нервно сглотнул, пытаясь воспаленным мозгом понять бредит ли этот старец или видит меня насквозь.       — Нерей Ефимович, — будничным тоном продолжил мужчина, одной рукой поглаживая свою седеющую бородку, а второй копошась в кармане пиджака. — Идиотизм, верно? Хотя мои одноклассники могли зваться от рождения Звездой, Изилем или Ястаком, так что грех жаловаться мне на моего папеньку с его странными предпочтениями, да и что взять с историков. Вот и просил я всех звать меня простым и понятным Виктором, тоже гордое имя, но приятнее для восприятия.       — Но Нерей красивое имя, — робко вставил я, с ноткой подозрения косясь на притихшего незнакомца, который будто бы переваривал мои слова. — Впервые в жизни такое слышу.       — Отчасти. А отчасти любое имя красиво, особенно когда оно догоняет тебя сквозь года, и хочешь-не хочешь, заставляет прожить свой смысл, — мужчина наконец-то нарыл что-то в кармане и протянул вперёд крепко сжатый кулак, улыбаясь одними уголками тонких губ. — Давай сыграем, это займёт пару минут? Раз уж ты отвесил такой комплимент моему имени.       — Простите, мне вот-вот пора бежать на работу, — открестился я, наконец-то отрываясь от стены и понимая, что на деле Ниночка так и не вышла из метро и явно опаздывала, тихо понадеялся, что дедок поверит в моё тонкое оправдание. — Не просто же так утро среды, центр города.       — Нинуся опаздывает всегда, — хмыкнул Нерей и бросив взгляд на свои часы, чуть потрепанные, на стёртом кожаном ремешке, кивнул для достоверности. — Всегда ровно на девять минут, ведь её поезд отходит от Южной в тридцать пять минут девятого, а ехать около тридцати четырех минут. Время у тебя есть.       — Право слово, я не то чтоб сильно настроен играть, — вновь начал обороняться я, сильнее хмурясь и небольшими шагами стараясь обойти преградившего дорогу старика, и пусть он всё ещё не казался мне плохим, или опасным, что-то в витавшем вокруг него улыбчивом миролюбии и всезнании настораживало меня, заставляя пятиться назад.       Любопытство — гадство, парализующее, тянущее в бездну, ведь именно любопытство ранит больнее всего, требуя почесать свой интерес об какую-то неважную вещь, сущую мелочь, и именно после смелого порыва любопытства дамы находят свои сердца разбитыми, а мужчины свои кулаки сбитыми из-за невозможности проронить пару слёз. Желание знать больше дозволенного после лишает сна, аппетита к еде и нормальной размеренной жизни, и за знание правды или же таинственной истины приходится платить, чаще всего самым дорогим, что есть в человеческой жизни, и спустя годы мне разъяснили, что иногда стоит отказаться от сокровенной тайны мироздания, отодвинуть протянутую руку с таблеткой и пойти крепко спать, не тревожа свою душу вещами, на которые невозможно повлиять. Сколько после я встречал алхимиков с дырой в груди или мудрейших ведьм, вытянувших карт больше нужного, которые не могли жить, узнав одну из величайших тайн мира? Слёзы, страждущая паника от нежелания иного населения «прозревать» и многое иное. Любопытство без возможности влияния на изученный факт часто ведёт к разочарованию.       Почему-то один крупный, резной фонарь, напротив нас никак не гас, когда на лице вокруг резко потухли все остальные лампы и стало тускло, ещё более серо и грязно. Лишь этот плавающий в пространстве сгусток света наблюдал за разговаривающейся сценой, когда под стихающий колокольный перезвон Виктор протянул мне на испещрённой линиями ладони небольшое складное зеркальце буквально размером в пару сантиметров в чёрной смолистой рамке, которая чуть поблескивала на свете фонаря. Оно было закрыто, аккуратной прямоугольной формы, украшенное золотистыми листьями, выписанными маслом. Любопытство обуяло меня, завороженный такой старинной прелестью, моя рука сама протянулась вперёд, вовсе не обращая внимания на предупреждающий голос разума.       — И в чём заключается суть игры? — Всё же сдался я после пары мгновений разглядывания безделушки. Под пальцами она мягко теплилась, что-то поразительно притягательное было в гладкой поверхности с причудливым рисунком.       — Это такой фокус, — воодушевлённо начал Нерей и казалось, будто он помолодел на пару лет за пару секунд, какой-то задор лился изнутри пожилого тела. — Посмотри на Никольскую церковь, посчитай про себя купола не ней и после, смотря в глаза своего будущего, не отвести взора. Не отведёшь — может узнаешь что-то, что позволит тебе не губить своей души.       Прежде, чем я успел ответить, запротестовать или согласиться — Виктор нажал на кнопочку зеркальца, и оно распахнулось, являя миру свои ониксовые стекла, и, прежде чем звоночек об опасности зазвенел в моей голове, в ушах странно заложило. Взяв себя в руки, я повернул лицо к кукольной церквушке, и метнув взор от одного купола до второго, медленно, с трудом посчитал про себя до двух. Улица, звучащий на фоне колокольный перезвон, споры проходящих мимо людей стали меркнуть, тело слегка ослабло, ноги размякли и глаза мои могли лишь покорно смотреть в гладкую поверхность, где замелькали странные бесформенные картинки, и чем быстрее образы сменялись, тем сильнее ужас обхватывал мою шею: я видел себя, в старомодном чёрном сюртуке и забавной шляпе, которая неплохо выделяла оттенённое приглушенным светом лицо, моё тело совершало демонстративный реверанс, но лица окружающих людей были хмуры, некоторые зажимали рот рукой, кто-то будто в замедленной съемке подрывался со своего места и тянул руки ко мне, пока туловище моё наклонялось в почтенном поклоне.       Головой я не осознавал, что именно творится в этом небольшом прямоугольнике, но на инстинктивном уровне осознание колотило по венам, вместо с выброшенным в кровь адреналином разливалось по телу тягучей медью, в горле странно пересохло, и липкий ужас крался по горлу, выше. Хотелось отвести глаза, закрыть их руками, зажмуриться и рухнуть на землю, но какая-то страшная воля заставляла меня смотреть, впитывать в себя опыт прожитый иным мною в иной реальности, и прикусив губу изнутри я сосредоточил расслаивающийся взор, зная, что даю своему будущему шанс на что-то, что отступать уже нельзя, даже если невыносимо сложно. Физически я ощущал, будто лицо втягивается в эту крохотную коробочку, словно огромный поток силы схватился за первое попавшееся под руку (моё лицо) и не желал отпускать, до последнего, будто воронка проскальзывающих вихрем часов, дней, месяцев и секунд сосредотачивалась в одну точку происходящего на стекле — на моменте моего становления и чьей-то погибели, и напряжение нарастало, молотами раскалывая замершее пространство вокруг.       — У страха глаза велики, не так ли? — Хмыкнул старик, и на мгновенье я посмотрел в его абсолютно серьёзное лицо, полное живого интереса, но уже после этой секунды снова изображение поглотило меня, я вновь видел самого себя в глубоком поклоне с чуть теплым револьвером в руке, и выражение абсолютного удовлетворения сочилось из той версии меня. А из-за белой ширмы на фоне сочилась алая, полная чьей-то жизни струя крови, пущенная мною, моей крепкой рукой. В пронесшемся мимо порыве утреннего ветра почудился терпкий душок пороха. — Но страх твой лучший друг и твой худший враг, словно огонь. Пока ты контролируешь его, ты можешь греться подле него, но теряя контроль над ним — ты обречён на смерть.       Всё кончилось так же скоро, как началось, Нерей резко захлопнул зеркальце и упрятал его от моих глаз в своём кармане, но голова отказывалась приходить в трезвое сознание: пропало чувство времени, места, абсолютно неизведанное ощущение бурлило где-то внутри живота, мне казалось, будто меня вымочили в ледяной воде и оставили на снегу зимой, будто какая-то великая тайна мироздания открылась лишь для меня, и теперь предстояло идти делать обыденные дела игнорируя то, что секунду назад перевернуло всю суть человеческой жизни. Рвано, вдохнув воздух, я приложил усилия, стараясь удержаться на ногах, чем лишь развеселил старика.       — Ещё свидимся, малец, — неопределённо махнул рукой он, и больше он не казался старым или жалким, он казался поразительно живым, сильным на фоне прижатого к стене меня. В этой несуразности было величие знания, странной силы собственного безумия, таким наделены безумцы в психиатрических клиниках, верующие в свою исключительность. — Вокруг меня, старческая уже витает доля. А в тебе только что вскипает юношеский цвет и тебе одному под силу развеять гнев подземных богов.       День полз словно в тумане, краем сознания вся информация о магазинчике вбиралась и впитывалась, откладывалась на подкорке, но мысленно я был в совсем ином месте, разбирая по кускам декорации, показанные мне на грани реальности — не было смысла искать логическое объяснение тому явлению, проще было перевалить всё это на галлюцинации или быть может на временное помешательство, на заразное безумие старика. Белокурая девушка старательно рассказывала про пучки трав, про редкие картины каких-то шаманов из Сибири, приоткрывала мне тайны мироздания, завязанные на красных свечах, заговоренных на любовь, но он блекло по сравнению с тем крохотным ящичком пандоры, оставившим после себя хаос.       Наплыв людей не был постоянным, они периодически бросали меня своим присутствием в лёгкий жар, тревожное волнение — не слишком понималось, как завести диалог, как подойти, и я разинув рот смотрел на то, как Нина кружится вокруг посетителя, вставала боком около них, и следя за движением глаз определяла необходимые потребности клиента. Почти к каждому она находила свой, известный лишь её подход, но к некоторым тихой тенью подбиралась Диана, и следуя по стопам за несговорчивыми посетителями, вальяжно отслеживала их поступки, выборы и движения, чтоб человек, наклонившись за парой серебристых свечей, нашёл у себя в плетенной корзинке ещё одну чёрную, идеально подходящую под полуночную воду и бадьян в склянке. Она знала, и тонко ощущала, что именно сейчас нужно подсунуть под руку кому-то задумчивому, чтоб человек охнул и удивился, но неспешно продолжил покупки. Тонкая магия подбора лучшего для каждого.       Сумбурно, спешно Нина всё рассказывала, впихивала буквально насильно доселе неясную мне информацию: о каких-то картах, пособиях и травниках, об их ассортименте. Некоторые слова приходилось уточнять, искать им объяснение, не все выражения я мог понять и долго ломал голову над фразами «да нет не надо» и прочими бытовыми изъяснениями русских. Блондиночка сахарно хихикала надо мной, пока подбирала самые абсурдные фразы из тех, что можно было найти для объяснения слов. Её молочно-белая кожа сияла в сладкой полутьме магазинчика, к которому больше подошло бы слово — лавка.       Та лавка, которые виделась во снах, и которые описывались в книге о старом востоке, где множество бесформенной ткани, мешочков с душистыми специями и странными жидкостями, кои были на вес золота. Такая терпкость, крепкая редкость загадочной атмосферы и не хватало лишь укутанной в тёмную чадру торговки, которая нараспев зазывала бы людей к себе.       Нина снисходительно улыбнулась мне, прощая растерянное моё выражение лица, потерянность в кутерьме новых слов и фраз, которые никак не хотели оседать в сознании, и неопределённо болтались, слипаясь в единую кучу. Каждое её движение пахло приторными смородиновыми духами, от чего ещё сильнее стопорилась голова.       Иногда мимо нас тихими твёрдыми шагами двигалась Диана, не заинтересованная в моём присутствии, чаще она о чём-то перебрасывалась фразами с моей наставницей, но почти никогда не смотрела в мою сторону. Но каждый раз таинственная девушка пахла терпкой свежестью влажного леса, от чего дышать было легче.       — Не воспринимай на свой счёт, — умилительно волнуясь бросила Нина, когда мы стояли подле двери магазина и неспешно потягивали её тонкие мятные сигаретки из розовой пачки. — Диана очень добрая дама, просто замкнутая и не сразу… Может открыться.       — Ну, она просто не реагирует на меня, это сложно принимать или не принимать на свой счёт. Это данность, — неопределённо отметил я, стараясь никак не подать вида о тонкой, но ощутимой досаде из-за этого.       — Просто никто не был готов к такому скорому появлению нового сотрудника, мы уже стали некой семьей, сблизились меж собой, — попыталась объяснить девушка, стряхивая пепел себе под ноги, и я с некоторой заторможенностью наблюдал за этим. — Ребята тоже отнесутся к тебе настороженно, поначалу, это нормально. Что бы стало с нами, доверяй мы первому встречному? Именно поэтому нужно приглядеться друг к другу, отнесись с пониманием.       Тогда меня мало заботило это, голова больше думала о чём-то связанном с утром, я пытался удержаться за эти вещи, не потеряв ничего из воспоминаний и удержать каждую крупицу произошедшего, дабы трезво оценить произошедшее. Был выбор — сделать вид, что я накрепко сошёл с ума от стресса и нервного напряжения, и всё произошедшее за те десять минут лишь галлюцинация, и никакого Виктора не было, но не было и коробка со спичками, которые я отдал ему. Был отличный вариант решить, что, открывая ладонь и протягивая ко мне руку дед распылил какой-то волшебный порошок, мгновенно вызвавший галлюцинации такой яркости. Или же, можно было смириться с реальностью произошедшего, с тем, что таинственный незнакомец прочёл меня как открытую книгу, и зная кусок грязного белья, спрятанного в закромах моего сознания, надавил на щепетильную тему. Ничего из вышеперечисленного не подходило, мысли продолжали плавиться от крепкого непонимания, но было принято решение — жить с данностью того, что это произошло.       — Знаешь, болтала на досуге с Дианой про поступившую к нам книгу о мифах Балкан, — буднично верещала Ниночка почти под потолком, расставляя по полкам новые книжки с пёстрыми обложками. Она была отличным белым шумом, заполняя пустое очищенное шоком пространство в глубинах моего сознания. — И мне было так сложно понять сказание о Миорице, поэтому я обратилась к Диане, но она запутала меня ещё больше. Вообще Диана такой ходячий кладезь знаний, если честно, но от этого она говорит загадками. Думаю, хочет казаться умнее. Поэтому хотела узнать твоё мнение, Ки-ки, ты вроде тоже выглядишь умным.       — И что же за сказание? — Неловко уточнил я, пропуская лёгкий комплимент, поддерживая снизу лестницу и пытаясь контролировать движения наставницы, дабы она не упала с столь неприятной высоты. Было чуть стыдно, что слушать девушку я начал примерно пару минут назад, знатно фильтруя её речи до этого.       — Сказание о Миорице гласит, что три чабана, то бишь пастуха, встречаются вместе со своими отарами. Овечка Миорица предупреждает молодого молдавского пастуха, что два других пастуха завидуют его отаре и собакам, и поэтому решили его убить ночью. Но вместо того, чтобы как-то защитить себя, молодой пастух обращается к овечке и говорит ей свои последние желания, чтобы овечка сказала, чтобы его похоронили возле своей кошары, где он будет рядом со своими овцами и сможет слышать лай своих собак, а также просит положить флуеры трёх пастухов у изголовья своей могилки, и так ветер будет играть на свирелях, а овечки собираться вокруг и проливать слёзы по нему, — тараторила девушка крайне взволнованным голоском, продолжая утрамбовывать книжки одну за одной с пущим рвением. — И после пастух просит, чтобы овечка никому не рассказывала о его убийстве, а рассказала, что он женился на прекрасной принцессе, и во время свадьбы с неба упала звезда, луна и солнце держали свадебную венчальную корону, их венчали гигантские горы, а буковые деревья были свидетелями торжества.       — Очень красивая легенда, мне не доводилось таких слышать, — искренне отозвался снизу я, пытаясь осознать куда течет нить диалога и откуда вообще эту тема началась.       — Да, мне она показалась очень необычной, ведь пастушок ничего не предпринял, он просто смирился со своей гибелью, — ещё более эмоционально продолжила Нина, наконец спускаясь вниз, чтоб забрать ещё партию макулатуры в пёстрых обложках. — Во всех славянских сказках герои воюют со смертью, отстаивают себя, принимают меры, идут против духов и врагов, буквально выгрызают свою жизнь.       — Тебя смутило, что он не боролся?       — Нет! Меня смутило не то, что не боролся пастух, он же просто пастух, но меня смутило, что главный лирический герой целой нации смиренно принял смерть, — пылко объяснила девушка, смотря сверху-вниз своими яркими глазами. Щёки её чуть пылали розовым от некого возмущения. — И когда я спросила об этом у Дианы, ведь она родом оттуда, она ответила, что…       Тогда нас прервал один из посетителей, что призраком возник за нашими спинами и задумчиво уточнял что-то про свойства малахита, связки из полыни и сушенных трав в бутыльках, поэтому Нина никогда не закончила мысль про таинственный ответ Дианы, но позже ответ нашёл меня сам — прочитанные мною после произведения румынского народного творчества, утверждали один за другим, что «любовь к смерти» является одной из важнейших характеристик румынской народной духовности, как и покорное смирение перед смертью и необратимыми событиями, характерный молдавскому и румынскому народам. Моя любовь к сероокой даме была так крепка, что желание вкопаться в самую глубину её мыслей, сути, истории не давали мне жить, пока не я открывал больше и больше тайн, объяснявших каждый шаг, движение и трепетный изгиб трагичных губ.       Сейчас, спустя годы, я бы связал речи Нины с тихим знаком от вселенной, которая пыталась навести бессознательного юного парня к осознанию того, что всё в моей жизни предрешено, но есть шанс развернуть штурвал в иную сторону. Мне показывали, что Миорица явилась и ко мне, пусть и в шкуре странного старца, но я так же смиренно отклонил её призыв, как тот пастух, ведь он не может изменить судьбу, но он преображает смерть в мистическую свадьбу, что позволяет ему своеобразно восторжествовать над своей судьбой. Проигрыш со вкусом победы. Чтож, нам обоим давали шансы, и мы оба отклонили их.       Постепенно, от разбора коробок с новыми поставками, которые приезжали на одном и том же убитом грузовичке на задний двор магазина, мне вверили клеить ценники. Предварительно, дабы я не сильно выделялся, на руки была выдана примерная форма или что-то, во что я могу одеться, дабы не пачкать свой тёплый свитер, в котором быстро тело покрылось испариной от резко свалившихся физических нагрузок в виде перетаскивания грузов по тесной лестнице к подсобке. Физический труд отлично чистил голову, и через пару часов в голове не было ничего, кроме размеренного, метронома боя пульса в висках.       Где-то меж этим мы болтали с Ниной, психика быстро вытесняла пережитый стресс из памяти и прикрывала его покрывалом удивления, пока я жевал странную сухую булку с яйцом на обед, продолжал делать что-то рукам без пауз, а моя блондинистая собеседница болтала и строила глазки посетителям.       Отдельно про них — они удивляли меня, абсолютно разношёрстная публика, полная своих загадок, кто-то заходил из белых воротничков, в идеальных крахмальных рубашечках и пиджаках, такие люди ставили свои тёмные дипломаты на полку для одежды, сверху и шли сразу в книжный отдел, делая вид, что вовсе не заинтересованы в основном ассортименте. Кто-то из молодых людей, школьники и особенно юные студентки негромко хихикали по уголкам, сбиваясь в небольшие стайки, выбирая самые крупные и розовые аметисты, чем вызывали в Диане снисходительную улыбку. Иногда в дверь буквально вваливались старухи в плотных чуть потрепанных одеяниях, что-то бубнили себе под крючковатые носы и обычно обходились парой тонких, дрожащих на ветру церковных свечек в беленькой упаковке. Такие бабули ни с кем не общались, не здоровались, тихо приходили за своим и так же тихо уходили, оставляя после себя лишь скомканные купюры в кассе. С определённой частотой на нашем пороге появлялись умалишённые, бесноватые и другой свет любителей мистики, которые бешено оглядывались, огрызались, пытались что-то воровать или ложились прикорнуть на подоконнике, прямо на тёплых подушках, предназначенных для отдыха персонала, таких приходилось выволакивать за шкирку, или же обращаться к слугам закона, но на такие вызовы они приезжали неохотно: им приходилось спорить с пьяницами, так как силу применять не очень хотелось. По крайней мере, не на глазах таких проползающих мимо зевак, как сотрудники нашей волшебной лавки. Люди были абсолютно разношёрстные, полные своих тайн и загадок, с которыми приходилось разбираться нам, иногда подковыривая даже неприятные темы, чтоб подобраться ближе к желаемому запросу, который стыдно было говорить вслух.       В своей жизни я общался мало с таким количеством простых или необычных людей, но могу назвать это бесценным опытом копания в чужих историях, который многому меня научил. Может конечно же, я сходу не верил Нине, когда она восседая на высоком стуле около кассы, покачивала ножками в белых гольфах и мечтательно смотрела на гуляющего по залу привлекательного физика.       — Знаешь, благодаря этому месту, я могу угадывать желания людей, всего лишь посмотрев на них, — хмыкнула она, переводя смеющийся взгляд на меня. Что-то было в ней крайне задорное, тонкое, но спустя время стало ясно, что она не шутила.       Людей со временем удавалось разгадывать по взглядам, недовольным вздохам или цыканью, и только тогда мне стало ясно, как моё появление позабавило Нину в то мгновенье, когда я нарочито громко топал, привлекая к себе внимание.       Диана наконец-то заговорила со мной под самый конец первого дня, будто бы невзначай и как я тогда был глуп, чтоб не понять её неловкость, которую я спутал с надменностью — она подкралась как обычно, сзади, абсолютно молчаливо, пока Ниночка выводила меня на диалог и громко шутила о каких-то анекдотах. Никак не получалось понять, почему её шаги не слышны? Потом только заметил, что ходила она в странных для меня, арабских бабушах, серебристого оттенка, в которых не были слышны шаги — девушка будто скользила по пространству в них, не издавая звуков. Некоторое время она спокойным, но внимательным взором сверлила мне правое плечо, чуть выше которого была ростом, а после пары минут ожидания прекращения нашего шумного диалога, в основном из-за прелестной блондинки, наконец подала голос.       — Так значит, — чуть бесцеремонно начала девушка, на корню прерывая диалог. — Теперь ты будешь работать тут?       Я не спешил с ответом, пока она смотрела прямо на меня своими бетонными глазами, уперев руки в бока таким образом, что большие пальцы были с передней части подтянутого живота. Было неловко игнорировать её, но нужно было подобрать достаточный правильный ответ, чтоб не спугнуть хрупкую нить диалога, но за эти пару мгновений мне удалось полноценно вглядеться в эти необычайно интересные шаровары тёмного цвета с крепким поясом на яркой талии, которая контрастировала с чуть широкими, крепкими бёдрами, которые таяли под водопадом дышащей одежды.       — Всё зависит от решения Гиты, после трех дней моей стажировки, — уклончиво отозвался я, пожимая плечами в неопределённости.       — Если она не выставила тебя вон в первые два часа, значит теперь ты работаешь тут, — подвела безоговорочный итог Диана, чуть сощурив глаза, обрамлённые в тёмные пушистые ресницы, но судя по её тону, ей абсолютно не нравился этот факт.       — Но справедливости ради, Гиты сегодня и не было, — вошёл в мягкую оборону я, не желая спорить, но и не желая оказываться крайним.       — Если ты её не видел, не значит, что тут её нет, — с некоторым вызовом бросила брюнетка, приподнимая точённый подбородок вверх, и забавный холодок негодования коснулся меня, пусть и пока не выходило осознать откуда такая недоброжелательность в мой адрес и что именно устала моя персона сделать, чтоб вызвать бурю в этом неясном сердце.       — Чтож, тогда я ещё увереннее не могу знать итога, раз даже не заметил хозяйку, за что мне непременно неловко.       — Ди, — наконец-то вступилась Нина, чуть вставая меж нами, будто пытаясь гладить конфликт, которого мне так не хотелось. — Даже если тебе не приятно, что его устроили по знакомству, он от этого хуже не становится.       Глаза брюнетки чуть закатились, она цыкнула и сделала шаг назад, снова становясь едва ли эмоционально читабельной.       — Я не имею ничего против тебя, новенький. Просто такие как ты, то есть те, кому всё даётся просто и по знакомству, обычно не считают необходимым трудиться, или стараться, а тебя, как я знаю, сюда пристроила бабуля, — всё же что-то заставило её немного расслабиться и то ли причина крылась в том, что раз Нина спокойно отнеслась к моей персоне, то Диана тоже посчитала это целесообразным, либо же я неверно считывал тогда её посылы. Было ли обидно? Немного, совсем чуть-чуть, ведь человек так спешил делать выводы, выносить суждения, абсолютно ничего не предполагая обо мне, абсолютно не предполагая историческую подоплеку моих поступков.       После, вчитываясь в дневники Дианы, много стало ясным и цитировать буду оттуда. Она ощущала скованную, злую бессильность в купе со странным смущением, которое багрянцем ползло на бледные девичьи щёки. Ей хотелось что-то сказать острое, цепкое, но получалось лишь хмуриться, и оставаться в защите, ведь нападать было не на что — тогда я не успел сделать ей зла, и лишь потерянно стоял раскрытый перед ней, отчего в уголке её сердца ворочалась странная эмпатическая жалость, но при этом девушке хотелось, чтоб я провалился под землю, ведь ей внимания и принятия Гиты приходилось добиваться. Выгрызать зубами, как приезжей девчонке, своё маленькое место под солнцем, переживать весь кризис, сложившийся в современной России, и она не умела ничегошеньки, кроме мытья полов, посуды, и раскладывания карт.       Старая цыганка принимала девушку с неохотой, изначально будто брезгуя, держа на расстоянии вытянутой руки, слишком неспешно вверяя важные обязанности и за пару лет работы Дианы тут, только теперь она стала помощницей и правой рукой цыганки, а после сразу явился я. Потерянный, чуть отстранённый, одетый в странные вещи, которого Гита приняла сразу же, даже на личную беседу и даже отсыпала деньжат в протянутую ладонь, и это при повсеместной проблеме задержек выплаты. Нине было в целом-то всё равно на сложившуюся данность фаворитизма, она жила с вполне обеспеченной бабулей, слывшей когда-то мелким чиновником, но вот привыкшей пробиваться на свет Диане — нет, её колотило изнутри от простого женского негодования, ведь какому-то юнцу проявили внимания за двое суток больше, чем ей за первые полтора года в этом магазинчике. Брюнетка злилась, пускала в подсобке пару скупых слёз, и шла дальше хорошо выполнять свою работу, но несправедливость имеет свойство откладываться болезненной раной в самой глубине души.       — Понемногу, шаг за шагом тебе придётся смягчать своё сердце, но пока обида паразитирует на твоём жутком упрямстве, — отрезала Нина нить неприятного, и цепко ухватив меня за локоть прохладными и чуть влажными пальцами, оттащила подальше в сторону, что-то недовольно бубня себе под нос.       Тогда Диана осталась наедине со своим смущением, коря себя внутренне за спешку и возможно, вспыльчивость, но обиду сложно исчерпать из души просто так — ей надо куда-то выходить, иначе она будет сочиться даже из обычных фраз. Отвернувшись, пойдя за блондинистой защитницей, я уже не видел с какой досадой смотрела нам в след Диана, и как много усталой грусти скопилось на кончиках её очаровательных ресниц.       Уже вечером, натягивая на крепко пропащую форму сверху свитер, я чуть устало вздохнул, и краем глаза наконец заметил подле себя хитро улыбающуюся уголками глаз цыганку, которая едва была видна за подобием японской ширмы, лишь тёмные глаза мелькали в тени. Какое-то тихое удовлетворение отражалось там, и мне оставалось буднично принять её присутствие.       — Милый, ты так хорошо справился сегодня, — с особой теплотой в голосе отметила женщина, на шаг отходя от ширмы и позволяя свету небольшой лампы осветить её свежее смуглое лицо. — Необычно хорошо для непривычного к ручному труду человека, конечно же. Наверняка, ты крайне устал?       — Всё в порядке, благодарю за беспокойство, — устало улыбнулся я, понимая, к чему клонит женщина, потому как-либо она давно раскусила пополам мой секрет, либо же просто измывалась надо мной.       — Прости, если покажусь тебе наглой старухой, но ты ведь вовсе не Николай Пронский, и глупо это отрицать, верно?       Вопрос в лоб, абсолютно честный, на который я лишь опустил голову, продолжая чуть улыбаться от приятной тяги мышц после физических упражнений. Мне хотелось рассказать и вам, и ей байку, которую я тренировал множество раз до этого. Рассказать, что около полугода назад я висел на самой грани отчисления с позором из образцового колледжа, оплачиваемого из кошелька моего именитого папеньки, но у меня хватило гордой осознанности уйти самому, чтоб не позориться окончательно и не доводить матушку до горьких слёз. Со стыдном признать, что конечно было стыдно, что амбициозный с детства юнец, обнесенный надеждами, обещанным большим будущим, на деле оказался полным разочарованием семейства, но я всё равно ленно скитался без дела и плавно скисал в родительском доме, поэтому когда о моём патовом состоянии дел прознала крайне пожилая grande-mère, она с присущей ей пылкостью, взмахнула иссушенными тонкими руками и рассыпалась в проклятьях, я мог бы детально описать, что помню, как её собранные в тугой пучок белёсые волосы выбились из причёски, а она смотрела оскаленным прищуром плывущих чёрных глаз на мою матушку. Я мог бы внимательно и сострадательно рассказывать, что понять её расстроенные чувства, ведь моё рождение было жданным, желанным, единственный внук когда-то великой княгини и первый сын успешного бизнесмена, сколотившего состояние на взносы снисходительной тёщи, в меня всегда вливали приличные деньги.       С самого детства, среди меняющегося общества полного новых нравов, меня растили в желейной консервации прошлого, которое не пропускало в себя никаких новшеств, от чего я был замкнут и крайне слаб. Более того, оно отторгало любые отклоняющиеся от нормы правила, которые жизнь бросала под дверь нашего дома. Я, юный и растущий, ощущал эти тонкие ароматы сменяющегося ветра, подготовки общества к новым временам, до конца столетия оставались считанные годы, а молодые люди уже вовсю носили джинсовые одёжки, слушали дерзкую музыку с громкими барабанами и обожали вечеринки, которые всё чаще устраивали лицеи. Но так же, как остро я ощущал эти неизвестные мне ритмы новой жизни, я чуял затхлый душок перющей старины изнутри моего семейства, которое особняком встало против каких-либо «наглостей» молодого поколения. Моя grande-maman с самого начала заняла позицию главы семьи, крепко сместив папеньку, считая его бесхарактерным «очередным Джо», чьё мнение не имело для неё веса и именно она задавала тон нашей жизни. Чтоб пояснить некую сложность моего положения, отметил бы для начала, что Елизавета Сергеевна Пронская, урождённая Латынина, была третьей дочерью именитого при дворе князя Латынина, особенно умного, добродетельного и честолюбивого по воспоминаниям домочадцев, но сильно закрытого в себе, даже мрачного человека. Детей строго воспитывали немецкие гувернантки в духе того времени, продолжая придерживаться правил общества, что детей должно быть видно, но не слышно. Любые публичные страсти были под глубочайшим запретом, хотя под полой идеальной оболочки семейной жизни почти всегда попахивало сладковатым развратом, скомканной ложью измен, которую удавалось скрывать на балах и приемах за блестящим лоском, киселём, шёлковыми бантами и пудровыми платьями. Но всё оно было лучше для Елизаветы Сергеевны, чем публичное уличение во лжи, которое она не могла себе представить — хотя приукрасить некие истории очень любила, таким образом добавляя им некой живой пикантности. Выданная замуж за неплохую партию, молодая княгиня бежала из рушащейся империи почти последней из белых эмигрантов: до последнего она надеялась, что происходящее вокруг лишь безумный сон с кошмарным подтоном, который непременно кончится, но этому было не суждено сбыться, и таким образом, моя бабуля лишилась родины навеки, о чём болело её сердце всю жизнь, и отчего отчасти страдали все мы. Две её старшие сестры не успели собрать должного количества вещей, до последнего веря, что они едут в гости, а не навсегда, поэтому долгие годы проседали на шее Елизаветы Сергеевны, сокрушаясь о своей глупости.       Уже в Лондоне она родила дочь, продала за разумные деньги большую часть картиной коллекции своего отца, которую благоразумно вывезла с собой, и будучи женщиной суровой, страшно экономила, не имея нового источника дохода — всё нажитое поколениями осталось в руках революционеров, и она скрипя зубами тихо радовалась, что на чужбине был хотя бы старый загородный дом, в котором можно было жить, не волнуясь за крышу над головой. Её муж был одним из белых офицеров и наивно веруя в восстановление монархии, попытался вернуться на родину дабы отстоять её, но о дальнейшей его истории бабушка отказывалась говорить наотрез и после, унесла эту тайну с собой в могилу. Может именно из-за сложности её судьбы, бедная женщина закрылась навсегда в своём двухэтажном доме викторианского стиля и поклялась себе жить там так, как жила в цветущей в её памяти империи. Так же внимательно рассказывал своим слушателям я о том, какую растерянную слабость ощутил, когда руки мне попали фотокарточки из юношества моей названной родительницы, на которых была величественная юная дива: строгое лицо её было слегка повернуто вбок, позволяя оценить точеные словно из мрамора скулы, идеальный нос намекающий на греческие корни и тонкую нить поджатых губ, упругие локоны смольных волос были уложены по моде тех лет, а белоснежная шея показалась мне лебединой. Елизавета сидела на цветочной софе, облачённая в простое белое платье с пышными оборками, и лишь ожерелье из крупного жемчуга могло выдать её высокое происхождение. Как интимную деталь, я бы сообщил, что юношей я много спрашивал у неё про эту фотографию, и как теперь помню тот томный вздох сорвавшийся с усохших подрагивающих губ, помню ту разлитую в её глазах отчаянную тоску по чему-то, что она никогда больше не сможет ощутить. Тогда мне казалось, что душевная боль её вызвана старостью, тем, что никогда она уже не будет так свежа, статна и прелестна в своей молодой красоте, как на этих снимках прошлого, но теперь, я знаю, что грусть эта гораздо острее: она тосковала по стенам, в которых её сняли, сдерживала скупые слёзы по той софе в их дворце на Морской улице, в котором никогда ей больше не быть. Понимание таких вещей помогали мне простить несчастную женщину за её суровость, за желание удержать всё в своих стареющих руках — ведь она верила, что как только ветер перемен ворвётся в стены нашего дома, всё непременно рухнет. Елизавета Сергеевна хотела верить, что траур, который она несёт по своей прошлой жизни и придерживание тех правил убережёт её семью, ребенка, внука от горя, которое пришло когда-то в её судьбу и сломало всё то, что та юная красавица так любила.       А после этой интерлюдии, я мог не переходить к основной истории и сценам, которые так часто видел в доме моего лучшего друга детства — Николая Пронского, наследника огромных денег, которых он по своей глупой лени чуть не лишился. Обычно, когда мой рассказ доходил до сострадания над бабулей, слушатели сокрушенно качали головами, смотри с толикой жалости на меня, и не считали необходимым задавать лишних вопросов.       Эту заученную наизусть историю я повторял из раза в раз, уже почти несколько месяцев: её я вещал кому-то в аэропорту, успел отрывками поведать Нине и соседу на лестничной клетке, это была моя мантра и шанс на спасение, которое я потерял в один миг под мигающими в темноте глазами Гиты, которая раскусила меня так легко. Оно было ожидаемо, ведь именно бабуля Ники дала ему рекомендацию сюда, но не к Гите, а к её бабке, которая поначалу работала кухаркой в доме Латыниных, ещё в имперском Санкт-Петербурге, а после революции, перебравшись в более тихую, но более бедную Москву, старой женщиной, она на скопленные средства от приличного жалования бывших хозяев, открыла свою крохотную лавку, которая за почти шесть десятков лет сумела чуть разрастись. Пару раз она закрывалась, разрушалась, подвергалась нападкам, но каждый раз восставала вновь и вот, доведённая старостью и возможным бредом, бабка посчитала ссылку внучка в Москву на перевоспитание и ведение самостоятельной жизни — отличной идеей, но чтоб он начал работать, было принято написать пару слов матери Гиты, с которой вместе Елизавета Сергеевна жила в одном доме, но разных частях. Или правильнее, в разных мирах?       — Я же не идиотка, малец, — будничным тоном оповестила женщина, поправляя один из своих многочисленных браслетов на руке лёгкой встряской. Сегодня она выглядела иначе, чуть строже, отчего возраст скрылся за чёрным облегающим плотное тело платьем, а шёлковая шаль мягко скрыла все возможные недостатки, сделав почти идеальные фигурные песочные часы. — Я могу отличить изнеженного ребёнка от волка, в овечьей шкуре.       Я не считал себя волком, не считал себя лжецом, ведь я лишь тихо примерял чужую роль за неимением должных альтернатив, поэтому лишь вымученно обратил лицо к хозяйке магазина.       — Во мне так же достаточно ума, чтоб понимать, что я не тот, кого вы хотели видеть, и если это большая проблема — то я не побеспокою вас более.       Повисла небольшая пауза, в которую я продолжил неспешно одеваться, стараясь укутаться крепче прежде чем выбраться на холодящий душу мороз, к которому не выходило привыкнуть, а ведь это была даже не настоящая зима. Мысль о наступлении истинной зимы пугала больше, чем риск снова лишиться работы, что я пережил бы, пусть и с трудом.       — Я вижу, за твоими плечами большую тайну, и в ней есть что-то крайне манящее, — наконец-то призналась Гита, проведя обеими руками по своим волосам, видимо поправляя сложную укладку и намеренно не смотря в мою сторону.       — Вас не смущает моя ложь? — Уже чуть перейдя край спросил я, с неким тихим вызовом загнанного в угол зверя, которому терять почти нечего.       — Нормальность не остаётся безнаказанной, плата за неё — молчаливое наблюдение за собственным угасанием, и могу лишь предположить, от чего ты отказался, чтоб не созерцать своё угасание и не опуститься ниже, чем ты есть, когда натягиваешь на себя чужое имя. Я знала это ещё до того, как ты заговорил со мной вчера и приняла это как данность. Значит, так тому и быть. Можешь зваться как тебе хочется, всё равно на наших выступлениях необходимо выходить из самого себя, притворяясь кем-то иным.       Довольно скоро женщина, мягко покачивая бёдрами, исчезла там же, где явилась, оставляя после себя крепкий аромат полный спелой розы, усыпанной влажной душистой росой, и если бы золото имело свой особенный аромат – оно пахло бы как эти необыкновенные духи. Я оставался наедине со своим прохладным одиночеством, полным чуть горького разоблачения, и прекрасно можно было понять, что Гита лишь аккуратно окунула меня лицом в слабость, которую можно использовать против меня, и нужно быть идиотом, чтоб не осознавать этого. Скорее всего, предположил я про себя, пытаясь причесаться общей расчёской, у каждого её сотрудника есть какой-то жуткий секрет, которым можно удерживать человека на коротком поводке, и если необходимо – чуть потянуть на себя, передавливая глотку.       Хотелось курить, чесалось в венах странное волнение, укол удовольствия от того, что мою тайну наконец-то делит кто-то ещё, но при этом тревожная волна накрывала меня: было странное ощущение, что этот короткий, полный доминирующего тона диалог стал первым тяжелым шагом в сторону будущего, которое показало мне свою кошмарную неотвратимость в зеркале.       Уходя, ближе к позднему вечеру, я краем глаза взглянул на себя в чуть треснувшее зеркало на входе в зал, и стало забавно, ведь я правда не выглядел аристократичным юношей, коим нужно было быть, и даже мой аскетичный образ жизни не делал лучше ситуацию – в моих глазах, грязно-зелёных, было слишком много странной силы жизни. За моей спиной возилась Диана, натягивая на себя длинное серое пальто, и на мгновенье чистое восхищение мелькнуло в моих же глазах. Что-то такое манящее было в её пушистых смольных волосах, в чуть поджатых губах и холодном взоре серых глаз, какая-то недосягаемая сила женской сути, к которой хотелось протянуть руку и ощутить жар этой воли к существованию, бурная воля видна была в острой, ровной осанке и чуть схмуренных бровях.       Она почти всегда была напряжена, стараясь не выпускать контроль над ситуацией из своих цепких рук ни на мгновенье, тонкий ток мерцал в ней – Диана была насторожена. Смотрела долго, взвешивала мысли на внутренних весах и сотню раз отмеряла слова, прежде чем позволить им выбраться наружу.       Чуть поправив пальто у ворота, закутав шею в длинный тёмный шарф и с давлением проведя пальцем под глазом, стирая подтёкшую тушь, девушка не видела никого вокруг себя, на первый взгляд, но на деле она знала, что я смотрю, пусть и аккуратно. После всего, в её дневниках я добрался до самого начала тех дней, когда мы познакомились, и нашёл такие строки о том дне:       [ Зима, среда. Смотрит, будто бы я не вижу его, глупец. Чуть жалкий в своей неловкости, до смешного неясный, но хотелось бы узнать… Всё же он иностранец, редкость, но не так уродлив, как предполагал Герман – мы правда ждали пухлого дедушкиного ребёнка, а тут… Что ж. Всё ещё богатый наглец, пусть и притворяется.       Пока всё ещё чую чистое раздражение, будто я вся сотни иголочек, этот парень нуждался в своей выгоде, абсолютно не думая о других, он хотел реализации личной, пусть и напрямую, не стесняясь пользоваться связями.       Не попади он сюда так – мы могли бы быть друзьями, я могла бы стать честнее. Но чтож.       D. ]