16. Новый рассвет

             Ступни покалывает. Сатору пытается пошевелить пальцами, но те почти не слушаются. Раньше мощь гуляла по телу, он не задумываясь пользовался им. Всё давалось легко, элементарно даже. Играючи он наносил смертельные удары, играючи уклонялся от них. Теперь он — мешок с углями, неподъёмный, полный чёрной пыли. Кажется, она осела на лёгких, кашлянешь, и вылетит облако. Тяжело вздохнув, Сатору послушно опускает ноги на пол. Сиделка, которая с ним занимается, не церемонится. Прикрикнет если надо, может и послать. Но дело своё знает. Сатору именно это и надо, а не нежная жалость Сёко. Она не приходит, а он не пишет, хотя пальцы уже достаточно слушаются, чтобы набрать сообщение. Медленно, но набрать. Он тоскует по ней и по времени, что провели вместе, но не имеет права сейчас её напрягать. Хочет, но не может. Хотя порой мечтает сжаться в комок вокруг её коленей, и чтобы её пальцы в волосах.       Сатору ненавидит себя за то, что её беременность проходит мимо. Что она вообще пришлась на сложный период. Он так сильно любит детей, а рядом с собственным не может быть рядом. Это сын — чувствует, хоть Сёко так и не сказала. Она тоже гордая, сама теперь не придёт. Будто он сможет их бросить… Вот только на ноги встать…       — Что расселся? Подвижность сама собой не вернётся. Давай, шевели пальцами! Вон, какие ступни отрастил, а двигать ими не хочешь! Лентяй ты, а не Сильнейший!       Мари-сан за словом в карман не лезет, отчего так сильно напоминает Яга-сенсея. Сатору ощущает эту пустоту в груди, которую ничем не залечишь, после его смерти. У него этих пустот много, но и света всегда было достаточно, чтобы залечить и двигаться дальше. Сможет, конечно, иначе никак.       — Вот видишь! Такая жена красивая, малыш на подходе, а он валяется! Только бы на женщину всё переложить и радоваться!       Сатору не знает, почему Мари-сан считает Сёко его женой. Хотя тут любой бы подумал. Почему они не поженились? Хотя бы тайно. Сейчас она бы имела все права, а так — только обязанности, и от них он её избавил.       — Ну, хватит сидеть. Вставай.       Мягкие руки неожиданно сильные. Мари-сан держит крепко, несмотря на то, что едва доходит Сатору до плеча. Ей на вид лет пятьдесят, и она кажется кряжистым дубом рядом с высоким платаном.       — Ох, Сатору-кун, наверняка много девушек по тебе с ума сходят, — бормочет она, когда он тяжело приваливается к её плечу. Не в первый и не в последний раз. Хмыкает тихо — эти подколы пока ни разу не достигли цели. Уверенные и сильные ладони придерживают некогда крепкую спину. Выпрямляют так, будто он — тростинка на ветру. Сатору выдыхает, пытается выпрямиться. Его шатает, бросило в пот, но он почти счастлив, ведь получилось.       — Во-от, так и надо, — приговаривает Мари-сан, уверенно разглаживая мышцы на спине. — Видишь, молодец какой. А то лежит он тут. Кому ты нужен, если лежишь? Только я и буду приходить, а жена твоя другого найдёт.       Сатору не привык сидеть на месте, и не потому, что долбанный трудоголик. Просто знает: если не он, то кто? Его день всегда начинался до рассвета, сейчас не исключение. Только бьющая через край энергия не помогает, а наоборот — делает только хуже. Когда хочется вскочить и бежать, а вместо этого улиточными шагами добираешься до душа. Но уже получается обслуживать себя самому, а это огромная победа!       Мегуми до сих пор не пришёл в себя. Никто не может точно сказать, что с его душой. После того, как Сукуну изгнали из его тела, он какое-то время двигался, даже говорил, а теперь лежит. Юджи навещает часто, но не каждый день. Дел за пределами больничных стен у всех хватает. Как там Сёко? Сатору не звонит и не пишет, и она молчит. Гордая. Ему отчаянно её не хватает. Хочется похвастаться успехом, показать, чего уже достиг. Сказать, что ещё немного, совсем чуть-чуть, и вернётся, станет прежним. Почти прежним, потому что перемены внутри необратимы. Он никогда не забудет ни годы, проведённые в тюрьме, ни часы, когда перешагнул за грань.       Не говорил никому, но там что-то есть. И кто-то. Сатору встретил там Гето, и эту встречу бережно перебирает в памяти, как нефритовые бусины чёток.       Сугуру сидит на спинке скамейки, одну ногу согнул в колене, вторую вытянул. Руки почти по локоть в карманах, спина привычно ссутулена. Солнце светит ярко-ярко. Слепит так, что Сатору щурится и пытается вспомнить, куда дел очки.       — Ну, ты и придурок, — усмехается Суругу, растягивая губы.       — Чё вдруг? — Сатору моментально бычится. Подходит, смотрит сверху вниз.       — Позволил себя победить какому-то проклятью.       — Кто? Я?! Победить?!       Память обрушивается моментально, как и последнее мгновение перед темнотой. Оскал Сукуны, взмах его руки, короткий и холодный мысленный приказ о запуске обратной проклятой энергии.       — Я умер? — Он поднимает глаза в безоблачное небо. Оглядывается: они в парке рядом с техникумом.       — Почти. — Сугуру выпрямляется, хрустит шеей.       — Тогда что ты здесь делаешь? Ты-то точно умер.       — Не знаю. Это ты захотел меня увидеть за секунду до смерти.       — Больно ты мне нужен! Перед смертью я хотел бы видеть других людей.       — Сёко, например? — насмешливо спрашивает Сугуру и склоняет голову набок. — Я думал, до тебя никогда не дойдёт.       — Что?       — Что она — тоже твой человек. Во многом даже больше, чем им был я.       — Ха-х, ну, с тобой я бы точно не стал спать!       — Ты в этом уверен? — Сугуру щурится. Сатору неопределённо ведёт плечами и поддевает носком туфли камень.       — Она беременна, ты знаешь?       — Правда? Поздравляю. Я не за всеми новостями из внешнего мира слежу, а за вами наблюдать — то ещё удовольствие для извращенца.       — Ты подсматриваешь за нами?!       — Одного раза хватило. Твоя голая задница меня не впечатляет, а порнуху можно в другом месте увидеть.       — Эй, я великолепен в постели!       — Охотно верю. Значит, скоро станешь папой… — Он трёт подбородок, смотрит хитро. — Разве это не повод, чтобы вернуться?       Сёко вернула к жизни его тело, но она не подозревает, что и душу вернула тоже. Глубоко вздохнув, Сатору откидывается на подушку и берёт телефон. Смотрит на контакт и решительно нажимает на дозвон. Даже не посмотрел на часы, не подумал, что сейчас ночь. Взглянув на часы, он быстро сбрасывает, надеясь, что не разбудил. Сёко перезванивает через несколько секунд. Говорит прохладно:       — Решил поиграть в детский сад? Что за «позвонить-сбросить»?       — Но это же сработало. — При звуке её голоса улыбка расцветает на губах сама собой.       — Я кладу трубку.       — Стой! Подожди. Прости, я не посмотрел на время, поэтому сбросил. Разбудил?       — Нет. — Она делает паузу. — Не спится.       — И мне.       Они молчат. Прошло больше двух месяцев, а кажется — два года.       — Я скучаю, — наконец говорит Сатору тихо. Слышит, как тяжело вздыхает Сёко, и сердце сжимается до размеров горошины.       — Я знаю. Я тоже, — наконец отвечает она. Глаза щиплет. Сатору сдавливает их пальцами, глотает острый комок, говорит сипло:       — Спасибо.       — За что?       — За всё. Я… Сёко… я… — Он снова сглатывает, но это не помогает. В груди всё дрожит, дрожь поднимается вверх, вырывается прерывистым дыханием. Прикусив ребро ладони, Сатору смотрит в потолок, и слёзы струятся по вискам. Сёко молчит. Ждёт и тоже часто дышит.       — Прости, — говорит он наконец. — Ты нужна мне. Очень нужна. Придёшь завтра?..       — Приду. — Улыбка в её голосе звучит отчётливо, вызывая такую же, сквозь слёзы, в ответ.       Он встречает её, стоя у окна. Распахивает объятия, жадно смотрит на выпирающий живот и делает шаг навстречу. Сёко не бросается — неторопливо подходит, счастливо улыбается и утыкается лбом в плечо.       — Ты стала такой большой, — шепчет он в её макушку.       — А ты снова на ногах, — глухо говорит она и вдруг обнимает обеими руками, порывисто. Сатору точно знает — счастье можно потрогать.              Мегуми приходит в себя, когда Сатору уже может ходить по коридору, опираясь о локоть Сёко. Он буквально вынудил её не приходить каждый день и больше отдыхать, но она всё равно не всегда слушается и иногда приходит несколько дней подряд. Они заходят в палату Мегуми, и первой видят улыбку Юджи. Он, конечно же, уже здесь.       — Сатору-сенсей! — выдыхает Мегуми и смущённо, но широко улыбается. А у Сатору комок перегородил горло. Дыша через раз, он подходит, тяжело опускается на кровать и сжимает плечо Мегуми.       — Мы выкарабкаемся. Обещаю.       Для того, чтобы сдержать обещание и поставить ученика на ноги, Сатору тренируется с удвоенной силой. Даже Мари-сан поражается скорости его восстановления, а ведь она повидала немало пациентов. Его выписывают в конце марта, когда ханами подходит к концу. Сёко держит за руку, и Сатору идёт уверенной походкой.       — Нам нужна квартира больше, — замечает он, когда ложится в свою постель рядом с ней. Как долго этого ждал! Ладонь бережно гладит живот, взгляд не отрывается от него: совсем недавно малыш толкнулся, и теперь Сатору хочет ещё раз испытать это непередаваемое чувство. Пол не определить — вертится, прячется.       — Я тоже об этом думала. Может, продать мою квартиру и добавить…       — Не говори ерунды, — обрывает Сатору и замирает: под кожей ползёт бугорок, касается сердцевины его ладони. Счастливо выдохнув, Сатору поднимает на Сёко глаза. — Переедем в поместье Годжо, там хватит места для всех. Мегуми тоже хочу туда забрать.       — Уже всё продумал.       — Да. У меня было время. — Он снова начинает гладить живот. — Ты против?       — Нет. — Сёко зарывается в его волосы, ерошит их. — Я учусь привыкать, что кто-то решает всё за меня. Это… неожиданно приятное чувство.       Сатору обаятельно улыбается и трётся щекой о её ладонь. Подтягивается ближе, нависает над ней и шепчет в губы:       — А я привыкаю, что надо заботиться не только о себе.       Мизэки родилась на рассвете, и Сатору был вторым, после акушерки, кто взял её на руки. Он с благоговением смотрел на крохотного человечка и не мог перестать улыбаться. Это было то будущее, за которое они столько сражались, то, которое они заслужили.

***

      Шесть лет спустя       — Мизэки, оставь это проклятье в покое, хватит за ним гоняться! Сатору, Дэйчи опять сосёт твой воротник! Ну, почему ты не следишь?..       Сёко раздражённо взмахивает руками и тащит Мизэки за шкирку. Маленькое перепуганное проклятье отлетает к стайке таких же, опасливо жмущихся к стене.       — Мама сегодня очень громкая, да, Дэйчи? — воркует Сатору. Сын висит на его груди в кенгуру и самозабвенно посасывает край джинсового воротника. Ему недавно исполнилось четыре месяца, и Сатору до сих пор не может на него наглядеться. — Зря мы взяли её с собой. Надо было идти втроём, как всегда. Мизэки, дай этим проклятьям подрасти, тогда с ними будет интереснее.       — Годжо Сатору! — угрожающе и низко тянет Сёко.       — Что, милая? — Он смотрит поверх очков и хлопает ресницами. Фыркнув, она отворачивается. — Не дуйся, — шепчет, склоняясь к уху. — Обещаю, что сегодня ночью заглажу свою вину.       — Ты безрассудно рисковал жизнью! Думаешь, простого «заглажу» будет достаточно? Сатору, мы же договорились!       — Я не могу сидеть на привязи, Сёко-чан, — разводит Сатору руками. Краем глаза следит за Мизэки бегающей по площадке за стайкой проклятий, которых никто, кроме них, не видит. — Риска не было. Ты забыла, что я Сильнейший?       Подмигнув, он мягко вытаскивает из ручонок сына воротник и даёт соску, которую всё это время держал на пальце, как кольцо.       — Я не хочу опять собирать тебя, — ворчит Сёко, отворачиваясь. Мягко улыбнувшись, Сатору коротко целует в макушку.       — Не придётся. Я всегда к вам возвращаюсь и буду возвращаться. Хочу увидеть детей Мегуми, выдать Мизэки замуж, отвезти в школу Дэйчи. Сёко, — он зовёт тихо, проникновенно, и она, вздохнув, смотрит, но по-прежнему хмурится. — Я не рискую просто так, пойми. Я просчитываю все варианты и ни за что не полезу туда, где могу проиграть. Больше не полезу.       — Как ты можешь быть в этом уверен? — горько спрашивает она.       — Поверь. — Сатору касается её лица, гладит большим пальцем скулу. — Перестань за меня бояться, я больше никуда не денусь.       Это их ритуал: засыпая, держаться за руки, просыпаясь первым делом смотреть, чтобы убедиться — рядом. Он до сих пор порой просыпается от кошмара: ничего не существует, он всё ещё в тюрьме. Она иногда боится проснуться в мире, где его больше нет. Они живут вопреки всему, но каждый новый рассвет наполняет надеждой. Глядя на детей, Сатору знает, что умер бы ещё раз ради их будущего. А по ночам, обнимая Сёко, благодарит судьбу, что связала их крепкими шелковыми нитями.