15. После бури

             В искусстве ждать Сёко и правда нет равных, только она не считает это особым искусством. Она всегда достаточно скептично оценивала собственные навыки, не гналась за славой и довольствовалась прохладой в тени Сатору и Сугуру. Но Сёко больше не в тени: каждому известно, с кем теперь вместе. Даже сейчас, когда мир уже сошёл с ума, а Земля ощутимо сдвинулась с орбиты, за ней наблюдают. Совета больше нет. Сатору уничтожил его своими руками, и теперь они по локоть в крови. И сердце Сёко обливается кровью, потому что она лучше всех на свете понимает, как много значила для Сатору собственная непогрешимость. И как теперь ему плохо от того, что переступил через принципы. Что мог переступить через них тогда, почти десять лет назад, и, может, Сугуру не ушёл бы во тьму. Не ушёл бы один…       Обхватив себя руками за плечи, Сёко стоит на крыше одного из уцелевших небоскрёбов, и смотрит, как небо рассекают вспышки. День или ночь — давно неважно, битва с Сукуной длится, кажется, вечность. Красный сменяет синий, от фиолетовой вспышки на мгновение Сёко слепнет. А потом вдруг становится тихо. В этой тишине гулко с надеждой бьётся сердце. Останавливается, когда появляется Юй Юй и…       Мозг не сразу воспринимает увиденное. На автомате Сёко отдаёт распоряжения, спускается в прохладный холл больницы, которая заполнена раненными. Идёт дальше, в помещение, от которого веет стылым холодом. Стискивает зубы и кулаки, заставляет себя моргать сухими глазами. Заставляет говорить и двигаться, пробираясь сквозь вязкое желе, в которое превратился воздух вокруг. Он становится кристально чистым, когда она смотрит и понимает: реальность.       Сатору лежит на столе, разрубленный напополам. Торс и рука чуть ниже локтя. Струйка крови в уголке любимого рта, слипшиеся, покрытые багряной коркой ресницы. Сёко действует машинально: водит руками, запуская обратную проклятую энергию. Чувствует, как срастаются кости и мышцы, как снова начинает бежать кровь. Как запускается большое сильное сердце. Сатору всегда говорил, что, чтобы его убить, надо отрубить голову. Это просто рана. Жуткая. Смертельная, но не для Сильнейшего. Он же Сильнейший, он фактически бессмертен!       Сёко тянется к вискам, не замечая, как течёт пот и капает на его грудь. Жмурится, трясётся, чувствуя черноту там, где должен быть гениальный мозг. Снимает отёк, купирует кровоизлияние и до крови кусает щёку изнутри, потому что надо держать себя в руках. От напряжения её колотит, одежда насквозь промокла и липнет к телу. Кроме неё живых в помещении нет. Зато на нескольких столах лежат тела. Сатору — не тело. Он живой. Но что случилось с мозгом — невозможно понять, пока не придёт в себя.       Осев на пол, Сёко утыкается лбом в холодный металл. Почему Сатору лежит здесь? Он ведь живой! Почему здесь?! Путаясь в ногах, она пытается встать. Нетерпение захватывает, а сердце разгоняется, колошматит о рёбра. Выскочив в коридор, Сёко лихорадочно оглядывается, отыскивает взглядом какую-то девчонку — по виду медсестру.       — Найди свободную палату, срочно! — кричит, не понимая, что повысила голос. Если бы могла, сама бы его переложила со стола на каталку, но Сатору слишком длинный и тяжёлый, приходится позвать на помощь двух санитаров. Сёко придирчиво смотрит, как бережно его перекладывают сперва на каталку, а потом на большую постель в просторной палате. Разогнав всех, ставит таз с тёплой водой на тумбочку и аккуратно вытирает лицо. Ножницами срезает остатки одежды и снова обтирает, обводит каждую мышцу, прислушивается к ровному биению сердца.       Живой. Он ведь живой, хотя бы с виду. Он живой. Полностью раздев, обмыв и укрыв простынёй, Сёко обессиленно ложится на кровать рядом и утыкается в его плечо. Опустошение гудит в костях и венах, скручивает низ живота, режет в глазах. Сёко жмурится и часто дышит, пытаясь успокоиться. Не выходит. Он живой, и не живой на самом деле. Тёплый, а внутри что? Пустота? Сёко не дура, отлично понимает — кровоизлияние в мозг может иметь необратимые последствия. Очень часто именно их и имеет, и никакая обратная техника не поможет. Ничто не поможет, если по факту Сатору внутри уже нет.       Кто-то будит посреди ночи. Пришла медсестра. Сёко первым делом проверяет показатели Сатору — он по-прежнему без сознания. Глубокое дыхание, мерно вздымающаяся грудь. Медсестра явно не знает, кем друг другу они приходятся, иначе не смотрела бы на него с таким восхищением и состраданием. Нечему тут сострадать, он поправится!       — Такой красивый. — Точно не знает. Сёко отстранённо смотрит, как девичьи пальцы касаются виска, скулы, убирают слипшиеся пряди волос. Между ключиц перламутровый диск на кожаном шнурке, и девушка поправляет его, чтобы лёг ровно в ямку.       Просто вернись, а я выскажу всё, что думаю, заставлю пожалеть, что вообще на свет родился. Вернись, и я тебя придушу, потому что больше не смогу ждать и секунды, пока ты спасаешь никому не сдавшееся человечество. Вернись-вернись — мантрой повторяет Сёко, сжимая ворот халата на груди.       — Как вы считаете, его мозг уцелел? — Поменяв капельницу и поставив инъекцию, медсестра с видимым сожалением отворачивается от Сатору.       — Да. — В этом Сёко и секунды не сомневается.       Выходит в коридор, идёт на балкон, на ходу достаёт сигареты. Из неё выйдет ужасная мать: курит вовсю, нервничает. Если этому малышу суждено увидеть свет, он уже вытянул счастливый билет и явно очень сильно цепляется за жизнь. Прерывать её уже поздно, но Сёко по-прежнему не представляет, как будет воспитывать его. Одна. Она жмурится до рези в глазах, и рыдание наконец сухим спазмом сжимает горло.       Больно. Колени складываются, она падает на пол, ударяется лбом в перила. Дышать не получается, только хватать ртом воздух и не чувствовать, что лёгкие сжимаются.       Больно. Нанами тоже больше нет. Скольких нет? Мегуми практически перестал существовать.       Больно. Захотел бы Сатору очнуться в этом новом мире? Да, никто не считает его преступником, но лишь потому, что признавать некому. Он убил Совет. Всех уничтожил. Смёл верхушку японских магов, как фигуры сёги с доски. Потому что мог и хотел.       Сатору. Его имя дрожит на искривлённых губах, и наконец выливается всхлипом. Сёко утыкается в колени лбом и воет, царапая скрюченными пальцами цементный пол. Его перерубило пополам, его мозг практически перестал функционировать. Это и была его цель? Его предназначение? Рот открывается, нитка слюны тянется из него вниз, когда Сёко пытается поймать хоть каплю воздуха. Кажется, что это её голова сейчас взорвётся, это её мозг залит кровью. В эту секунду она ненавидит Годжо Сатору, всей душой ненавидит! Он уничтожил и подарил надежду на будущее. Показал настоящую жизнь, яркую и цветную, а теперь отнял и погрузил в привычный монохром, в котором она больше не может существовать. Не умеет.       Сёко не знает, сколько сидит так, скрючившись на холодном полу продуваемого всеми ветрами балкона. Сигарета в руке отсырела, волосы — тоже. Плевать, чем закончилась битва с Сукуной, плевать, кто жив, а кого завтра хоронить. Плевать на всё, и даже на Сатору. Особенно на Сатору. Самовлюблённый эгоист, сумасшедший альтруист, гений и самый большой придурок на свете. Даже его имя, произнесённое в голове, вызывает нежность. Сёко садится на пятки, смотрит в затянутое больными серыми тучами небо и раскачивается. Никто её не хватился. Только он пошёл бы искать, только он считал её важной.       Руки смыкаются на животе, Сёко не чувствует ни боли, ни холода. Она стала пустой изнутри, и мир растерял краски. Так глупо, так пафосно это звучит, но так и есть. Нет ничего, за что стоит цепляться. Может, когда появится ребёнок, вернётся и смысл жизни, только сейчас она не видит его, не чувствует. А смех Сатору звучит в ушах, задорный, весёлый. Его горячие ладони ощутимо давят на плечи, и в воспалённом сознании рождается звук его голоса, тепло тела.       Щуря воспалённые глаза, Сёко зло улыбается. Он ещё не умер. И не умрёт. Это же Годжо Сатору! Как можно взять и с ним навсегда попрощаться? Но ведь… Сугуру тоже казался бессмертным. Колени гудят, впиваются в ледяной пол. Ощущения возвращаются, все и сразу. Сёко с трудом поднимается, промёрзла до нутра. Идёт не в палату — сперва в душ, потом переодеться в сухое. Только потом, собравшись с силами, возвращается. Торс Сатору обложен заживляющими печатями, и это скорее видимость лечения, потому что обратная техника уже срастила ткани. Больше пугает, что под веками ни малейшего движения. Пугает, что там, внутри, вероятно уже пустота.       У него самые красивые глаза на свете. Самые сильные. Непревзойдённое, бесконечное и пугающее могущество. Иногда Сатору так на неё смотрел, что Сёко сама чувствовала себя всемогущей. Он умеет смотреть так, что кровь застывает в жилах. Или наоборот — превращается в лаву. С нежностью, любовью или насмешкой, переходящей в озорство. Холодно, властно, высокомерно. В его взгляде столько граней и цвета… Именно поэтому Сёко застывает, когда поднимаются его ресницы. Бирюза не слепит, но она потускнела, утратила яркость и блеск. Зрачки пульсируют в такт биению сердца, останавливаются на ней.       — Очнулся, — выдыхает Сёко со слезами. В глазах Сатору появляется паника. Она плещется внутри, не находя выхода. Он открывает рот, но вместо слов выходит слабое мычание. Сатору очнулся, но теперь ему придётся заново учиться ходить и говорить.              Годжо прилагает все силы, что даны от природы, но не может пошевелить даже мизинцем. Последнее воспоминание: яркая вспышка фиолетового, а после — ослепительная боль, словно взорвалась голова. И тишина.       Сёко стоит у кровати, плачет, что-то говорит, но смысл слов ускользает. Сатору отчаянно хочет сказать, что всё в порядке, но банально не может сложить буквы в слова. Понимает всё, а произнести ничего не может. Судорожный вдох, такой же напуганный выдох. Сёко касается его ладони, и он чувствует тепло её тела, но сама рука будто онемела. Потянуться к ней, стереть непрерывно текущие слёзы, но вместо этого собственные глаза начинает печь. Скривив губы, Сёко утыкается в его шею, дрожит и плачет, а он не может даже погладить по голове. Только жалко мычит, стискивая зубы.       Постепенно звуки возвращаются. Сёко объясняет — во время битвы он слишком перенапряг мозг огромным количеством сильнейших техник. Да, голову никто не отрубал, но он сам едва не лишил себя жизни. Самодовольный идиот. Сёко как всегда была права. Она во всём права, а он теперь рядом с ней — обуза.       — Сукуну победили Юджи и Юта, — рассказывает она утром, когда Сатору с надеждой открывает глаза, но до сих пор не может пошевелиться. — Его полностью уничтожили.       Сатору мычит, и она понимает сразу. Говорит, вздыхая:       — Мегуми лежит тут же. Его тело очень сильно пострадало, я ввела в искусственную кому, иначе он бы умер от болевого шока. Это Сукуна мог сносить все эти удары…       Прикрыв глаза, Сатору горько сглатывает, ведь часть этих ударов нанёс он. Был готов разорвать это тело на крохотные кусочки, даже не вспомнил, что Мегуми там, внутри.       — Больница переполнена, — продолжает Сёко, перебирая его волосы на лбу, пропуская грязные пряди сквозь пальцы. — Почти никого на ногах не осталось.       Он замечает глубокие тени под глазами, немытые волосы, неряшливо завязанные в пучок и мятый халат. Опускает взгляд ниже, к едва заметно округлившемуся животу. Вздыхает.       — Мы поставим тебя на ноги. — Сёко игнорирует вопросительный взгляд. На самом деле так ли важно, на каком она сроке, если он так и останется лежать запечатанный в собственном теле, как в тюрьме? — Сейчас в мозгу нарушены нейронные связи, и что-то придётся восстанавливать с нуля. Но… Ты же Сильнейший.       Его передёргивает от этой фразы. Нет ничего более жалкого, чем то, как она звучит. Он никто. Чувствует безграничную проклятую энергию внутри себя, но толку от неё никакого. Она не может вернуть способность ходить и говорить.       Юджи появляется в палате спустя несколько дней, во время которых Сатору проходит стадию отрицания и добирается к гневу. Он ненавидит всех и вся, и в первую очередь Сёко с её терпением и неизменной улыбкой. Лучше бы кричала, чем вздыхала, поправляя резиновый мяч в слабых пальцах или заставляя повторять один и тот же звук в тысячный раз.       Улыбаясь, Сатору смотрит на ученика, который так возмужал за короткий срок. Взгляд стал другим, серьёзным. Уверенным. И движения изменились, исчезли последние намёки на подростковую угловатость. После пережитого Юджи повзрослел и уже никогда не будет прежним. Словно это было возможно — вернуть всё, как было.       — Сатору-сенсей, — выдыхает Юджи и присаживается на край кровати. У Сатору уже получается садится. С трудом, опираясь на локти, и чтобы кто-то обязательно поправил подушку. Юджи понимает без слов — помогает, подтягивает повыше. Хочется сказать что-то ободряющее, но Сатору не хочет жалко мычать и показывать, как убого звучит. Сёко говорит о прогрессе, он этот прогресс хочет затолкать ей в глотку вместе со всеми словами.       — Я знаю, что вы обязательно поправитесь, — серьёзно говорит Юджи. — Мегуми тоже придёт в себя. Не может так быть, чтобы вы… чтобы мы… После того, как стольких потеряли. После того, как потеряли Нобару. И Нанамина…       Юджи стискивает кулаки, отводит заблестевшие глаза. Как же Сатору хочется сжать его плечо, ободрить. Никто не заслужил так жестоко и быстро взрослеть, как повзрослел Юджи. Его, как слепого котёнка, бросили тонуть, а он выплыл ещё и спас всех. Гордость распирает грудь. Сатору сделал всё, что мог. Подготовил, направил, помог в нужный момент. Даже готов был умереть, шёл на смерть. А теперь он кто? Инвалид. Развалина. Юджи вдруг смущённо улыбается и говорит:       — Вас же можно поздравить, правда? Удивительно, как после всего, что произошло с миром, в нём ещё остаются такие замечательные вещи!       Сатору хмурится, а Юджи улыбается шире:       — Я говорю про Сёко-сан и вашего ребёнка! Об этом все говорят!       Желание прикрыть глаза ладонью такое сильное, что рука приподнимается сама по себе. Сатору смотрит на неё, потом на Юджи. Ребёнок. Конечно, каждый говорит, что надо жить хотя бы ради него. Как будто у него есть выбор. Он даже не выбирает, когда сходить в туалет! Ненавидит каждую секунду своего существования и зависимости от других. Ненавидит, что для Сёко стал обузой. Ей скоро совсем не до него будет, как она справится?       — Вот увидите, совсем скоро мы будем гулять с коляской! Вы же разрешите помогать?       Оставшись один, Сатору долго смотрит в потолок, задыхаясь от горечи. Он не дурак и знает, что никто не даст гарантии на полное восстановление. Он может так и остаться наполовину парализованным, с нарушениями речи. Такой нужен Сёко и малышу? Решение приходит само собой — простое и единственно верное. Оно растёт день за днём, пока Сатору наблюдает, как Сёко терпеливо сносит его невыносимый характер, его истерики и психи. Замечает, как она устала, и давит, давит, чтобы приняла это решение сама.       Пальцы в очередной раз не слушаются. С трудом смыкаются на поролоновом мячике. Цыкнув, Сатору бросает его — поднимать руки уже гораздо проще.       — Видишь, в этот раз лучше! — фальшиво восхищается Сёко. Его тошнит от её слов, от неё тошнит. Куда проще было бы с чужим человеком! С тем, кто для этого предназначен. Перед Сёко он не хочет быть слабым, но и другим она его уже никогда не увидит.       — Уходи, — выталкивает через силу.       — Я только пришла. Не переживай, спешить некуда. Давай ещё раз. — Сёко поднимает мячик, а Сатору смотрит на отчётливо проступающий живот и глотает горечь.       — Уходи, — повторяет, упрямо наклоняя голову вперёд. Мог бы — вытолкал прочь. Сёко застывает. Недоверчиво смотрит.       — Не хочу… уходи…       Он вот-вот разрыдается от отчаяния и жалости. К ней, к себе.       — Хорошо. Я приду вечером.       — Нет.       — Сатору? — Она хмурится. Она так устала. Так много раз тихо плакала, когда думала, что он спит. И сколько плакала, пока не видит?       — Уходи, — повторяет он, а в груди начинает расширяться что-то, перекрывая доступ к кислороду. — Уходи… уходи… уходи!       Она вздрагивает от его крика. Уходит, беззвучно закрыв за собой дверь. Он всхлипывает, задыхается, утыкаясь подбородком в грудь. Пусть так и будет. Он встанет на ноги, ради неё и ребёнка, но больше не позволит выносить из-под задницы судно и мыть. Он — Годжо Сатору, а не пациент из вип-палаты. И Сёко поймёт, что так было необходимо.