12. Кровь на снегу.

3 день. Ее зеленые глаза распахнулись в темноте. Сердце заколотилось в груди. Сакура резко поднялась, сгорбившись в спине. Руки поднялись к вискам, сжимая кожу головы, так она пыталась прийти в себя. Простыня скомкалась у ног, влажная от пота. Белая майка сползла, оголяя плечо, и прохладный воздух сразу прижег кожу. Она провела ладонью по волосам, чувствуя, как они отросли, стали тяжелыми и цеплялись за шею. Откинув их назад резким движением, она сделала глубокий вдох. Боковым зрением Сакура уловила знакомую громоздкую фигуру — проект, лежащий на полу. Модель зданий, площадка, дороги — все это он строил сам, а она смотрела с отвращением, с какой-то разъедающей ненавистью. В животе скрутило. Она отвернулась, прижалась к стене, свернувшись калачиком, как ребенок. Телефон обжег пальцы, так как заряжался всю ночь. «Идиотка», — прошептала Сакура, но все равно ткнула в последний номер в истории вызовов. После третьего гудка она уже жалела, что позвонила. «Сброшу на пятом». Но не сбросила. «Почему ты не берешь трубку?!» — ярость ударила в виски. Ответа не было. Она не стала класть трубку, а просто продолжала лежать с телефоном дальше, пялясь в стену. Когда ей это в конец надоело, решила отправиться на кухню перекусить. Поставила чайник и заглянула в холодильник. Внутри стояла литровая бутылка с водой, буханка хлеба и пустая упаковка молока. Выдохнув, закрыла холодильник и нашла на полке упаковку пюре быстрого приготовления. Открыв ее, Сакура направилась в ванну, оперлась руками о раковину и рассматривала свои волосы. На миг ей показалось, что она услышала приближающиеся шаги, обернулась — никого. Открыла зеркало, достала черные ножницы и срезала себе несколько локонов волос, оставляя нужную длину. Просто так чтобы было. Включила кран и сполоснула их. Сакура вернулась на кухню, позабыв, что чайник уже вскипел. Она притронулась рукой к горячей металлической стенке и резко отпрянула, чувствуя боль на ладони. Пюре заварилось, пакет вздулся от пара. Густой сладковатый запах дешевого картофеля расползся по комнате, вызывая дикий аппетит. Сакура села боком к столу, закинула ногу на стул и, крутанув пюре ложкой, машинально отправила в рот первую порцию. Жевать не пришлось, потому что масса расползлась сама, но едва язык коснулся ее консистенции, во рту накатила волна тошноты. Резко отшвырнув ложку, она вскочила. Метнулась в сторону туалета, шаркая босыми ступнями по линолеуму. Колени подогнулись, и девушка повисла над унитазом, сжав в кулаки край крышки. Желудок свернулся, но ничего не вышло. Лишь пустой и судорожный вдох. Она с глухим стуком опустилась на холодный пол, вытянув ноги вперед. Полежав так какое-то время, она встала с усилием и вернулась к столу. Пюре остыло, пар исчез, теперь оно выглядело еще более мерзким. Опустилась на стул, подняла ложку, отчерпнула немного и снова попробовала. Глотать пришлось через силу, заставлять съесть хотя бы часть.

***

"Лексус" мягко свернул к широким высоким воротам, скрывающим двухэтажный дом за забором. Водительские навыки Фугаку даже спустя время оставались такими же превосходными. Машина замерла, фары на мгновение осветили металлические створки и тень деревьев. Музыка резко оборвалась, когда Саске выдернул наушники из ушей и небрежно сунул их в карман. Карин вышла еще несколько остановок назад, отправившись к себе домой. Захватив рюкзак за лямки, он выбрался из машины и нарочно, с раздражением, хлопнул дверью. Навстречу уже вышли отец в черной куртке, а рядом с ним — Итачи в черном пальто. Ворота отворились со скрипом. Саске шагнул за порог, который знал слишком хорошо, до каждой трещины в плитке. «Ничего не изменилось», — подумал он. Три года, а здесь будто замерло время. Прихожая встретила его тем же ремонтом, который не менялся даже спустя время: шкаф у стены, зеркало в полный рост, немного запотевшее от внутреннего тепла, ковер, ведущий прямо к кухне, с пятном от кофе. Он вспомнил себя в восьмом классе — вечно раздраженным, уставшим, но уверенным в своей правоте. Тогда он бросил зонт в угол: зачем ему эта слабость? Ему не хотелось быть тем, кто носит с собой зонты и скрывается от дождя. Но когда последний урок закончился и двери школы распахнулись, Саске вышел под открытое небо, с которого шел ледяной ливень. Такой, что уже через минуту вода текла по волосам, забираясь за шиворот. Он стоял под навесом у входа, уперевшись плечом в стену, и думал, что мог бы простоять там до самого вера из принципа. Не позвонил бы никому, не сообщил, как ему паршиво. Но через какое-то время он заметил у ворот знакомую фигуру в плаще, с рюкзаком за спиной и зонтом внутри. Итачи. Он стоял, не торопясь, словно знал, сколько времени займет, прежде чем Саске признает поражение. Парень не шевелился, но помнил, как злость внутри клокотала: зачем он приехал? Кто его звал? Почему он вообще всегда приходит, когда не надо?! Но ноги сами понесли его вперед через мокрые ступеньки, через лужу, которая набралась у ворот, как озеро. Итачи ничего не сказал, просто пододвинул зонт ближе и накрыл его. Он сбросил рюкзак у ног, с глухим звуком опускаясь на стул. Руки уже тянулись к шнуркам кроссовок, когда вдруг что-то мягкое, теплое и со знакомым запахом коснулось его лица. Волосы. Черные, длинные, как шелк. Микото. Она опустилась на колени перед ним, не говоря ни слова. Ее руки обвили его шею с осторожностью, обнимая его. Саске застыл. Сердце сжалось в груди: ей удалось прикоснуться к тому, что он сам давно в себе запер и запретил вспоминать. — Вот ты и дома, — прошептала Микото, прижавшись щекой к его плечу. Глаза ее были закрыты. — Да, мама, — тихо ответил Саске, не тянувшись в ответ. Микото неспешно отстранилась, убирая волосы за уши, и в этот момент Саске заметил, как сильно она постарела. Ее длинные волосы покрылись легкой сединой, возле глаз появились морщины, губы потеряли яркий цвет. Но это не делало ее хуже, это было правильно. — Пойдем, — произнес Итачи, кивнув брату и едва заметно поманив рукой. Саске поднял свой рюкзак и пошел с ним по коридору, рассматривая знакомый ремонт, который никак не изменился за три года отсутствия. Светлые бежевые стены украшали картины, в основном пейзажи, которые Микото когда-то выбирала с любовью. Время от времени между ними попадались семейные фотографии. На одном снимке был отец в костюме и мать в темно-синем платье, с сияющими глазами. На другом — вся семья: он маленький, в школьной форме, Итачи — высокий и спокойный, держащий его за руку. Родители стояли позади них и обнимали за плечи. Последняя фотография была в коричневой рамке и висела самой последней в ряду, судя по всему, сделана относительно недавно. Саске провел пальцами по ней, задержав внимание на подольше. На ней были изображены — Фугаку, Микото и Итачи на дне рождения папиного друга. Саске сглотнул, рассматривая их довольные лица, пока ему приходилось мучиться в одиночестве несколько лет. Итачи, стоявший рядом, положил руку на плечо брата и легонько сжал его, чтобы тот пришел в себя. Саске вздрогнул, перевел взгляд на старшего и грубо сбросил его руку. Они направились дальше, пока не достигли пределов его комнаты, в которой все было на своих местах, оставленных когда-то давно. Стены, мебель, постельное белье — все не тронуто, лежало как прежде, вплоть до пыли на книжной полке. Окно было настежь распахнуто и с него натекло немного снега. Саске, скривившись, смахнул его тыльной стороной ладони, согнув рукав. Потом закрыл раму и защелкнул замок. Он опустился на кровать, та еле скрипнула под его весом. Глаза зацепились за аккуратно подстриженное комнатное растение в горшке. Кто-то все это время следил за комнатой, поддерживал порядок. Почему-то от этого стало только хуже. Итачи прошел внутрь и встал чуть в стороне. Его тень легла на стену, скрестив руки на груди, как будто готовился не к разговору, а к допросу. Он выжидал. И Саске это бесило. — Почему вы вернулись? — спросил Саске. Голос у него был хрипловатый. Он сидел чуть сгорбившись. Итачи не сразу ответил. Он чуть отстранился от стены, выпрямился, собираясь с мыслями. Но говорил все тем же ровным тоном, как раньше. — Потому что ты член семьи, Саске. — Да ну? — цокнул он, отворачиваясь. — Спасибо, что напомнил. Ответ его не устроил. Было ощущение, будто его снова вежливо выставили за дверь. Не хватало сил спорить, но и принимать эту фальшь он не собирался. На лице мелькнула ухмылка, но тут же исчезла. Итачи, заметив его реакцию, решил продолжить, только чуть теплее: — Ты и сам хотел вернуться, — сказал он, делая шаг вперед. — Не надо делать вид, будто тебя заставили. — Хотел, — коротко признал Саске коротко. — Но вы заставили меня ждать. Три ебаных года. Он почувствовал, как внутри снова поднимается давняя злость. Он уже устал злиться, но ничего другого не оставалось. — Потому что тебе нужно было остыть, — осторожно произнес Итачи, опуская руки. — Ты же тогда… — «Остыть»? — перебил Саске с усмешкой. — Это слово вы используете вместо «мы не знали, что с тобой делать», да? — Извини, — виновато произнес Итачи. — Были некоторые сложности. Он виновато развернулся и подошел к окну, за которым шла метель. Саске продолжал молча слушать его, не перебивая. — Ты обязательно обо всем узнаешь. Просто не сразу. Саске тихо выдохнул, незаметно закатив глаза. Этот тон действовал ему на нервы, словно Итачи снова решил сыграть роль мудрого старшего братца, который знает все наперед и говорит правду в зависимости от того, насколько ты «созрел». Все как в детстве. Только теперь Саске было двадцать, и он устал от взрослой жизни сильнее, чем сам Итачи. — Мама ужин готовит. Спускайся, — добавил брат, натянуто улыбнувшись. Это была та самая улыбка, которую Итачи использовал, когда не хотел углубляться в разговор. Он вышел, прикрыв за собой дверь, и оставил Саске одного. Саске посмотрел на свои ладони и короткие ногти, которые часто обламывались. Сжал пальцы в кулак и тут же их разжал. Он опустился на кровать, раскинув руки в стороны, уставившись в потолок. Комната казалась слишком чистой, словно все здесь было в вакууме. Закрыв глаза, он вспомнил квартиру, в которой прожил три года: старый диван у стены, покрытый серым пледом, и древний телевизор, который он щелкал, когда было скучно. Балкон был отдельным романом. Там вечно кто-то кричал, выяснял отношения, бил бутылки. И да, было даже весело, в своем роде, наблюдать за этим… Здесь все по-другому. Частный сектор, чинный и скучный. Никаких пьяных бомжей в три часа ночи, решивших устроить спарринг под фонарем. Никаких любовных драм под проливным дождем. Даже собаки встречаются редко. Саске передернуло, не то от холода, не то от мысли, что он действительно по этому скучал. Телефон вибрировал в кармане. Он достал его, глянул на экран. Пара пропущенных от незнакомого номера, хотя это было враньем. Он знал, кто это, просто не успел сохранить номер. И не собирался делать этого сейчас, он, не задумываясь, стер историю вызовов. В доме запахло запеченной куриной грудкой. Он встал, поправил футболку, прошел по коридору и спустился вниз. На кухне Микото стояла у плиты, раскладывая еду по тарелкам. Она посмотрела на Саске и улыбнулась без слов. Глаза застыли, скорее всего, от мыслей, а не от ее улыбки. — Садись, — сказала она. Отец тоже появился почти бесшумно, как всегда. Сел на свое место, молча, со сложенными руками. Саске опустился на свой стул, который принадлежал ему с детства — у входа на кухню. Там он сидел всегда: в десять лет, в пятнадцать, до того, как ушел. — Вот, держи, Итачи, — сказала Микото, протягивая старшему сыну тарелку. Он аккуратно принял ее и поставил на место напротив, куда должна была сесть мать, потом расставил остальные тарелки. — Ну вот, вся семья в сборе, — женщина проткнула вилкой помидор и положила его в тарелку Саске. Он взглянул на мокрую мякоть и поморщился. Запах чеснока въедался в ноздри, теплая картошка лежала на блюде, а курица, лежавшая в центре стола, пахла ароматом жира и соли. — Как работа, пап? — спросил Итачи. — Пойдет, — буркнул Фугаку, сделав глоток воды. — Дорогая, можешь, пожалуйста, передать соус? — спросил он жену. — Да, конечно, — мягко ответила Микото и потянулась за миской. — А как у тебя дела, Итачи? — спросил отец, макая картошку в соус. — Сокращают, — спокойно сказал Итачи. — Вот же мрази, — процедил Фугаку, не поднимая взгляда. — Меня это не касается, — добавил старший сын все тем же тоном. — Потому что ты главный следователь? — переспросила Микото. — Да, — кивнул он, прикрыв глаза. Разговор продолжился. Они обсуждали дом, работу, счета, встречались взглядами и смеялись. Все это напоминало нормальную семью — ту, в которой не было его. Саске сидел молча. Под столом у него дрожали кулаки. Никто не спросил, как он, даже не попытался. Он опустил взгляд на тарелку, на безжизненную куриную ножку, подцепил вилкой, снял кожицу и пожевал кусок, не почувствовав вкуса. Парень шумно положил вилку, поднялся и, бросив на них озлобленный взгляд, вышел в коридор, не дожидаясь реакции. — Он даже не доел твою любимую курицу, — пробормотал отец позади. — Он уже не ребенок, чтобы угождать его вкусам, — пояснила ему жена. Саске подошел к вешалке, сорвал с нее куртку и накинул на свои плечи. Не теряя ни секунды, он вышел во двор. Рука сама потянулась в карман, пока он направлялся к забору, нащупывая знакомую твердую упаковку целлофана. Пальцы достали ее, открыли пачку и вытащили одну сигарету. Он мягко прислонил ее к нижней губе. Достав зажигалку, щелкнул и пламя качнулось на ветру. Прикрывая ладонью и заслоняя как можно тщательнее от ветра, поджег ее. Сухой табачный привкус коснулся языка, и это был единственный вкус, который он мог вынести абсолютно всегда. Итачи догнал его. — Саске! Саске стоял у забора, закуривая и не удостаивая его ответом. Брат встал рядом, наблюдая, как на их лица падают снежинки. — Ты пойми нас, пожалуйста, — начал разговор Итачи, опуская ресницы вниз. — Ты не пустое место, просто нам всем нужно время. Саске выдохнул. Дым рассеялся в воздухе, сливаясь с морозом. — Как давно куришь? — спросил Итачи. — С тех пор, как вам стало плевать, — сказал Саске и посмотрел ему в лицо. — Отец разозлится, — усмехнулся старший, вспоминая, как сам однажды курил. — Пусть. — Докурив сигарету, он раздавил ее подошвой и направился вперед вдоль улицы. Итачи пошел следом. — Расскажи, что с тобой было. Саске сжал челюсть. Холод щипал пальцы, но внутри было хуже. — Выживал, — тихо ответил он. — Как умел. — Нравилось тебе так жить? — Нет, совсем нет. Саске вспомнил первое время, которое началось без начала. Карин была рядом, но ее тепло не грело, он не мог позволить ей утонуть вместе с ним. Он шатался по грязным барам, входил, пил с чужими людьми, бросался на первых, кто мог не так посмотреть. Размахивал кулаками, а в ушах гудело. Потом возвращался домой с синяками по всему телу и кровавыми ранами. Перебинтовывал костяшки пальцев по несколько раз, когда разбивал их до крови, ощущая боль, при которой больно их сжимать. Он избивал людей до крови, не щадя ни себя, ни их, и принимал ответные удары, как будто заслуживал их. Первое время он напивался каждый вечер. Ничего не ел. Путал время суток. Засыпал на кухонном столе, а ночью шел непойми куда. Он остановился. — Ответь мне, Итачи, — тихо выдохнул Саске, глядя под ноги. — Почему родители всегда были только с тобой? Брат не сразу понял, что он говорит. Шел чуть сзади, на полшага, потом замер перед его спиной. — Саске… — начал Итачи. — Не надо. Я сам все знаю. И снова пошел вперед, все глубже заводя их в лесную чащу. Их шаги скрипели по нетронутому снегу. Впереди виднелся глубокий и темный лес, деревья в котором были высокие и дотягивались до самого неба. Снег падал большими, ленивыми хлопьями. — Ты был первым, любимым, — заговорил Саске. — С тобой они смеялись, тебя ждали. Ты был их гордостью. А я… что я? — Саске, это не так, — сказал Итачи торопливо. — А как тогда? — он бросил взгляд через плечо, и в глазах не было ни доверия, ни даже гнева. — Родители всегда любили тебя, — сказал Итачи едва слышно. Саске застыл. Пот стекал по позвоночнику не от страха, а от ярости, которая вновь поднималась внутри. Он резко обернулся, лицо перекосилось. — Любили?! Тогда почему не пришли на мой выпускной? — голос сорвался. — Где был ты, а?! Где, черт возьми, ты был, брат?! Итачи молчал. Его лицо было бледным, снег прилипал к волосам. Он только опустил глаза и вдохнул — запах хвои резанул ноздри. — Прости меня… Еще раз, — выдохнул он. Саске резко развернулся назад, в груди что-то сорвалось, спрятанное годами молчания. Кулак полетел вперед и ударил прямо в лицо брата. Переносица Итачи хрустнула и приняла удар, но, похоже, не сломалась. «Так тебе и надо», — промелькнуло в голове. Итачи пошатнулся, его рука инстинктивно коснулась лица, и между пальцами проступила кровь. Алые капли срывались с подбородка и падали на снег. Саске застыл. Он смотрел, не моргая, как на белом снегу появляются пятна крови. «Черт…» Он не отводил взгляда. «Я действительно его ударил?» Не успел он отвести взгляд, как Итачи рывком поднялся, пошатнулся и ударил в ответ. Быстро, почти автоматически. Кулак прилетел точно в скулу Саске. Звук был глухим, как удар по мясу. Он на секунду потерял равновесие, дернулся и схватился за голову, ощущая боль в губе. Во рту появился металлический и теплый вкус крови, который он сплюнул на снег, проводя языком по зубам, проверяя, не выпал ли один. Итачи засмеялся сквозь нос, из которого хлестала кровь. Улыбка получилась нелепой. — Вот же, блядь! — вырвалось из уст младшего. Саске поднялся с колена. Лицо было перекошено от боли, но взгляд оставался уверенным. Он шагнул к Итачи. Тот еле заметно переступил с ноги на ногу, не сходя с места. Саске резко толкнул его в грудь, не чтобы повалить, а просто бросить ему вызов. Брат не растерялся, сжал руку и, без лишних слов, ударил его в живот. Воздух с хрипом вылетел из Саске с хрипом. Он согнулся, будто кулак прошел насквозь, через грудную клетку. Кровь кашлем брызнула на снег. — Ну что, продолжим? — голос Итачи звучал почти весело, с поддевкой. Саске поднял голову. Один глаз прикрылся от боли, губа разбита, в руках дрожь. Он бросился с ударом, но был слишком медленным. Итачи легко увернулся, но потом на секунду замер, закрывая глаза. Саске остановился, заметив, как пальцы брата дрожат. — Ты что, пьян? — процедил он. — Хуже, — Итачи лишь усмехнулся. Снег хрустел под ногами и уходил по щиколотку. Саске промахивался, снова и снова, пока тело не начало отказывать. Он опустился, вдыхая носом холод. Руками провел по снегу, собирая горсть в кулак и лепя из него ком. — Это становится более интересным, — обратил внимание Итачи, закрывая кровоточащую ноздрю. Саске улыбнулся, уголок разбитой губы болезненно дернулся. Он сжал снег в ладонях, с силой утрамбовывая ком. Холод резал пальцы, но он лепил, собирая всю злость в этот комок. — Лови, — бросил он и запустил снежок. Итачи принял на себя удар, снежок ударился о его грудную клетку и рассыпался. Парень нагнулся, тоже зачерпнул снега и кинул его в сторону брата, но промахнулся, снег ударился о дерево позади. Саске усмехнулся, подбираясь ближе. Он говорил что-то вроде: А раньше ты всегда попадал, был быстрее, что случилось? Подобравшись вплотную, он зачерпнул гору снега и ударил ей в лицо Итачи. Брат ошарашенно дернулся, прикрывая глаза, и в следующее мгновение потерял равновесие. Заваливаясь назад, он случайно зацепил Саске за куртку, и оба с грохотом рухнули в сугроб. Снег взметнулся вокруг, как белый взрыв. Они лежали мокрые, холодные и почти синхронно дышали. Снег таял на лицах, стекал по щекам, смешиваясь с каплями крови. Лес больше не тянулся вдаль, а, наоборот, стремился ввысь. — Вот ты придурок, — выдохнул Итачи, прокашлявшись и вдруг широко улыбнулся. Саске молчал, чувствуя, как распухшая губа пульсирует с каждым его вдохом. Он ощупывал ее, чувствуя кровь. «Нормально», — подумал он, пытаясь убедить себя, что это просто мелочь. Взгляд сам собой скользнул на брата, и неожиданно для себя он почувствовал что-то странное. В груди кольнула беспокойная мысль; он чуть-чуть приподнял голову, чтобы посмотреть на Итачи. Лицо старшего брата было бледным, но, несмотря на кровь и повреждения, он выглядел так, будто не был потрясен. Саске почувствовал, как старшая версия этого человека снова в какой-то момент становится… ближе. «Не думай так», — заставил он себя сосредоточиться. — Как в детстве, — выдохнул Саске. Голос его прозвучал неуверенно. Итачи открыл глаза. Он повернул голову, его взгляд проскользнул по Саске с легкой насмешкой. — Только ты тогда ревел, стоило мне окунуть тебя в снег, — ответил он. Саске сдержал смех, несмотря на боль. Он закрывал глаза, ощущая, как губа снова начинает пульсировать. Но это было уже не так важно. Он знал, что старший брат всегда будет там, где бы они ни оказались, как бы ни изменялись их отношения. Зачем вообще это все? Зачем опять ссориться? Он не знал, но улыбнулся. — Тогда ты был больше и выше, — проговорил он, не открывая глаз, скрывая это чувство. Итачи усмехнулся, немного наклонив голову, рассматривая верхушки сосен. — Зато, — сказал Итачи, его голос звучал чуть тише, чем обычно, — ты теперь не ревешь. Саске замер, не понимая, как реагировать. Не ревет? Сколько лет прошло с тех пор, когда он был мальчишкой, которого когда-то «окунали в снег». Сдерживал свои чувства, заставляя себя верить, что эмоции — это слабость? Почему тогда сейчас, лежа в снегу с разбитым лицом, он чувствовал, что его сила не в том, чтобы не плакать, а в том, чтобы понять, почему его сердце снова начинает колебаться в ответ? Он улыбнулся слабой, едва заметной улыбкой. — Может, ты и прав, — сказал он, лежа все так же, не открывая глаз. — Пошли домой.

***

За то время, что они были вне дома, улицы уже погрузились в сумерки. Под фонарями медленно кружился снег, мягко ложась на плечи и волосы парней. Как только они шагнули за порог, их окутало тепло. От пола тянуло жаром, пахло тушеным мясом и соевым соусом. Свет в прихожей был приглушенно желтый, а из кухни доносился звон посуды. — Где вы оба были?! — раздался голос Микото с легкой дрожью тревоги. Она вышла из гостиной, обтирая руки полотенцем. — Гуляли, — первым ответил Итачи, спокойно и почти равнодушно. Микото прищурилась, остановившись перед ними. Она сделала паузу, оглядывая сыновей внимательнее. — Да вы же… — она прикусила губу, подбирая формулировку. — Подрались? Итачи и Саске молча переглянулись. Микото тяжело выдохнула и опустила полотенце на стул. Потом подошла ближе и машинально стряхнула с их плеч налипший снег — сначала с одного, потом с другого. — Проходите. Я повешу ваши куртки, — сказала она уже мягче и осторожно забрала их верхнюю одежду, стряхивая с рукавов остатки снега. Из коридора, ведущего к гостиной, выглянула Карин. Свет упал на ее красные пряди. — Наконец-то вернулся, — сказала она, скрестив руки на груди. Саске остановился на полпути к лестнице, переводя на нее взгляд. Он застыл в проходе с легким изумлением. Его губа была разбита — маленькая кровавая полоска тянулась вниз по подбородку. Он перевел взгляд на Итачи, ища объяснение. — Что ты тут делаешь? — резко спросил он, хмуро, без приветствия. — Что за негатив? — удивленно ответила Карин, глядя на его лицо с легкой насмешкой и тревогой. Она прищурилась, заметив следы драки. — У тебя кровь. Саске отвернулся. — Саске, — вмешалась Микото, предугадывая новый виток напряжения. — Я пригласила Карин на ужин. — Она улыбнулась чуть виновато, и решительно уставила руки по бокам. — И чтоб больше не дрались! Вы оба. Саске недовольно цокнул и, не проронив больше ни слова, направился наверх, к себе. Итачи остался внизу, возле прихожей, рядом с Карин и матерью. Девушка проводила взглядом за уходящего парня, глаза прищурились, обдумывая. Она помедлила, давая себе время на выбор, но уже в следующую секунду без колебаний ступила на первую ступеньку и тихо пошла следом. Наверху было темнее, чем внизу, только тусклый свет из-под двери ванной мягко подсвечивал коридор. Саске прошел в свою комнату, захлопнул за собой дверь и тут же открыл шкаф, не включая свет. Он торопливо рылся среди сваленной одежды, стараясь отвлечься от мыслей. Но мысли не отпускали. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, Карин все равно вошла. В руках у нее была упаковка пластырей. Она закрыла за собой дверь и оглядела Саске с головы до ног. В ее взгляде скользнуло беспокойство: на животе — красное покраснение, на лице — запекшаяся кровь под губой. — Дай я хоть раны твои обработаю, — спокойно произнесла Карин, садясь на край кровати. Саске поморщился, захлопнул дверцу шкафа и обернулся, скрестив руки. — Как ты вообще оказалась в этом доме? — спросил он хмуро. Карин опустила взгляд, вынимая пластырь из упаковки, пальцы чуть дрожали, не от страха, а от сдерживаемого напряжения. — Я искала их три месяца, потому что знала — ты все равно вернешься сюда. Саске изогнул бровь, отступая назад, держа оборону. Ее пальцы потянулись к его разбитой губе, но он резко отпрянул. — Прости, — выдохнула Карин, опуская глаза. — Я просто хотела как лучше. Внезапно, не дожидаясь ответа, она резко и точно наклеила пластырь ему под губу. Он дернулся от неожиданности, машинально схватившись за щеку. Под пальцами ощущалась липкая полоска. Он молча отвел взгляд, не срывая пластырь, просто стоял, пока она вернулась к кровати. — Как дома? — тихо спросил он, медленно ощупывая синяк на ребрах. — Нормально, — отозвалась она, проводя ладонью по покрывалу. — Родители были рады. Я ведь… давно не появлялась. Он краем глаза заметил очки на ее носу, оправа была целая. Он облегченно выдохнул, не произнося ни слова. Карин встала, кивнула в сторону двери, предлагая выйти. Саске, немного поколебавшись, кивнул в ответ, и они вместе покинули комнату. В коридоре они наткнулись на Итачи. Тот, по иронии, тоже был с пластырем — только на переносице. На мгновение братья встретились взглядами, как враги, но Карин, стоявшая рядом, кашлянула, и они почти одновременно отвели глаза, боясь показать лишнее при ней. На кухне Микото как раз раскладывала еду по глубоким пиалам и аромат был такой, что в груди невольно потеплело. В воздухе пахло имбирем, и горячим бульоном. Вся обстановка уюта, вечера и еды — казалась чуждой на фоне следов драки. Они сели за стол. Женщина присела последней, вытерла руки о фартук и вдруг, почти резко, нарушила молчание: — Саске, — сказала она строго, — у тебя вся губа разбита. Ну зачем вы подрались? Парень застыл с вилкой в руке, не успев поднести ее ко рту. Он медленно опустил руку, будто проверяя, не ослышался ли. Поднял глаза и, не скрывая раздражения, бросил: — У твоего старшего сына нос разбит. За него не волнуешься? — Конечно, волнуюсь! И за тебя, и за него! — ответила она с горячностью, переводя взгляд на Итачи. Тот лишь молча почесал переносицу, усмехаясь себе под нос. Он ел молча, быстро, хотел побыстрее закончить и уйти. Карин заметила, как Саске это позабавило, Он сделал несколько точных ударов вилкой и отправил еду в рот, агрессивно пережевывая ее, чувствуя, как челюсть скрипит от натиска, но продолжал наслаждаться маминой едой. — Спасибо за ужин, — сказала она чуть позже, когда тарелки опустели, — и за то, что приняли меня. Карин поблагодарила их за теплый прием. Судя по всему, она теперь подруга их семьи, иначе Саске, стоя в коридоре и провожая ее взглядом, не мог понять, почему мать просит ее проводить. — Сама же дойдет, — эгоистично ответил он, подмечая, что Итачи скрылся сразу после ужина. Он медленно выдохнул, накинул куртку, сунул руки в карманы и первым вышел на улицу. Снег падал сверху, и он сразу почувствовал, как крошечные снежинки врезаются в кожу лица. Хотелось побыстрее вернуться в дом. — Саске, — вдруг резко сказала Карин. — Что? — ответил он, не останавливаясь, но чуть повернув голову. Внутри что-то дрогнуло: интерес или тревога, сам бы не разобрал. — Джуго и Суйгецу хотят увидеться, — она не поднимала взгляда, что-то печатая в телефоне. «Джуго и Суйгецу…» Имена будто эхом прошлись по памяти. Саске подставил лицо к небу, где не было ни одной звезды, а только серые, бесформенные облака, с которых сыпался снег. Он знал, что вместе с этими людьми всегда шел дешевый алкоголь, бессмысленные разговоры и смех, за которым пряталась безответственность. Зачем? — Смотри, — сказала Карин и повернула к нему экран. В глаза ударил яркий свет, и он прищурился, отворачиваясь в сторону. Карин сбавила яркость и показала снова. На снимке были они — Джуго и Суйгецу. Лица стали взрослее, но оставались теми же узнаваемыми. Фото сделано здесь, в этом городе, они никуда не уезжали, в отличие от них. Саске смотрел на фото молча, словно пытаясь определить, чувствует ли хоть что-то. — Ну так что? — переспросила Карин, не глядя на него, а продолжая держать телефон перед собой. Он подумал. Может быть, это не самая плохая идея — встретиться, просто посидеть, без бутылок и крика. Просто… вспомнить. Он кивнул. Глаза Карин мгновенно вспыхнули, пальцы забегали по экрану. В эту секунду он понял, что между ними все еще что-то есть. Не чувство. Не влечение. Просто умение понимать друг друга с полуслова. Как раньше, как будто никаких трех лет и не было. Они подошли к остановке, спрятались под козырьком. Ветер гулял по пустынным улицам, машины проносились мимо, освещая дорогу желтым светом фар. Саске облокотился на металлическую стену, достал сигарету, но передумал. — Знаешь, Карин, — сказал он, сам удивляясь, что решил заговорить. — Я рад, что мы все еще можем нормально общаться. Она чуть усмехнулась, но без злости. — Если бы я этого не хотела, ты бы меня больше не увидел, — произнесла она. — Но я все еще борюсь с этой привязанностью. Иногда думаю, может, когда-нибудь совсем отпустит. Он взглянул на нее мельком. Карин посмотрела вниз, вспоминая что-то далекое, и сказала: — Мне завтра нужно вернуться. Обратно в тот город. Учиха замер и нахмурил брови. Он рассчитывал, что они оба забудут про эти ебаные три года, что пережили там. А теперь хочет вернуться? Не похоже на нее. — Зачем? — спросил он чуть жестче, чем хотел. — У меня остались там некоторые дела, да и вещи перевезти надо. Он помолчал. Затем, не глядя на неё: — Помочь? Карин удивилась, не скрывая этого. Она повернулась к нему, задержала взгляд на несколько секунд, ища подвох или шутку. Потом улыбнулась. — Не отказалась бы, — улыбчиво ответила она. Автобус вынырнул с правой стороны из темноты, освещая ярким светом остановку. Он заскрипел тормозами, склонился перед ними, распахивая двери. Карин быстро шагнула в салон, пробормотала что-то в духе: «Перезвоню», и растворилась внутри. Саске не последовал за ней. Он остался наблюдать, как автобус исчезает за горизонтом, не двигаясь с места. Все. Тишина. Он не спеша достал сигарету. Сомневался, но желание взяло свое. Щелчок зажигалки вспыхнул в сумраке. Сделал глубокую затяжку, и горячий дым раскрылся в легких. Дрожь пошла по пальцам. Сигарета болталась между губ, пока он двигался по узкой тропе, усыпанной кристаллическим снегом. Эти три года вспоминались обрывками: громкий смех в подъезде, горький вкус водки вперемешку с рвотой, чей-то голос в телефоне, плач, рука, сжимающая его запястье, разбитая чашка, странный, мучительно долгий разговор на кухне, который закончился молчанием. Он встряхнулся, почувствовав холод за воротником. Очертания дома прояснились впереди. Саске остановился, сделал последнюю затяжку, долго держал дым внутри, а потом резко выдохнул и швырнул сигарету в сугроб. Он вспомнил, как отец реагировал на сигареты, снял куртку и встряхнул ее, изгоняя запах. Но потом усмехнулся себе под нос, тихо и безрадостно. «Какого чёрта я делаю?» — пронеслось в голове. Он снова накинул куртку: «Да пошел он. Мне двадцать. Я сам решаю, чем пахнуть». Подойдя к воротам, он достал телефон, обнаружив несколько пропущенных. Ткнул пальцем по экрану, на автомате набрал номер и поднес к уху. Шагнул в дом. Кроссовки слетели с ног и неаккуратно шлепнулись на пол. Саске замер, развернулся и взглянул, вспоминая, как мать старается держать дом в чистоте. Присел и аккуратно поставил обувь в ящик, как учили в детстве. Гудки все не кончались. Он уже пересек коридор, когда вдруг застыл. Перед его лицом появился человек с бледной кожей и длинными черными волосами. Это был друг семьи — Орочимару. — Как мило, что ты вернулся, — прошипел он, словно змей. Саске нахмурился. Орочимару был опытным врачом и часто навещал их семью, когда у родителей возникали осложнения. Он замешкался, но поприветствовал его в ответ: — Ты ничуть не изменился, Саске. — Почему вы здесь? Орочимару махнул своими длинными волосами, собранными в хвост, посмотрел из-под очков и схватился за ручку кабинета. И ушел, оставив его с этим вопросом наедине. — Итачи, — раздался голос Фугаку. Саске сделал шаг ближе. Телефон все еще был у уха, но гудки стали неважны. Он прислонился к двери. — Как твое зрение? — спросил отец. Он, как обычно, сидел за своим рабочим столом. Итачи отклеил пластырь со своего носа и швырнул его в мусорное ведро. Наклонился, сложив руки перед собой. Орочимару занял место у стены, скрестив руки. — Орочимару, — тихо, но уверенно проговорил Итачи, — он проведет обследование. Фугаку громко встал, отодвигая стул. — Ты серьезно веришь, что этот шарлатан может вылечить тебя? Саске вздрогнул. Он не знал, что стало больнее — тон отца или имя, которое прозвучало. В трубке наконец ответил слабый женский голос, но он уже не имел значения. — Успокойся, отец, — ответил Итачи. Его голос был спокоен, но в нем чувствовалось напряжение. — Мою болезнь… возможно, ее еще можно остановить. Фугаку шумно выдохнул, почти с отвращением. — Мы три года с ней боремся. И ни хрена. — Хочу возразить… — начал Орочимару. Саске стоял весь окоченевший у двери, внутри все сжалось от страха и боли одновременно. Он отпрянул от двери, поднял руку с телефоном и машинально глянул на экран, где двигались цифры, обозначающие вызов. Для него это уже не имело значения. Он резко фыркнул и сбросил вызов, даже не подумав. Шагнул прочь от кабинета, забывая разговор отца с братом, удаляясь по второму этажу. По пути он чувствовал, как в висках пульсирует. Имя Орочимару крутилось на языке, вызывая чувство тревоги все сильнее. Он знал, что брат не бросает слов на ветер, и это говорило о многом. Парень зашел в свою комнату и на автомате захлопнул дверь, прислонившись к ней спиной. Болен? Саске опустился вниз, поджал ноги в коленях, хватаясь за телефон. Может, это была ошибка? Итачи ведь всегда такой расчетливый, умный, не мог же он не уследить за своим здоровьем. Он пытался вспомнить странное поведение брата за последние пару лет, которое ему удалось запечатлеть. Да, он местами был рассеян, возможно, у него падало все из рук, но неужели это симптомы болезни? Орочимару не появляется просто так. Он появлялся, когда официальная медицина разводила руками, когда начиналась та территория, где уже не лечат, а пробуют, как на грани эксперимента. Саске медленно поднял голову. Он не хотел жалеть брата, не хотел бояться за него. Но внутри что-то сдвинулось. Мир снова становился опасным, а это означало, что снова нельзя расслабляться. Даже дома.

***

День 4. Ночь. Сакура сидела на кровати с телефоном в руке, наблюдая, как цифры меняются одна за другой, но в трубке была тишина. Да, он ответил, но зачем? Чтобы просто молчать? Девушка негромко переспросила, совсем тихо, словно его звонок был случайным. Она готова была ждать вечность, но вызов сбросили. Молчание. Мысли завертелись в голове, она швырнула телефон на кровать, схватила сигарету и нервно закурила ее, начиная наверстывать шаги по комнате. — Сука! — она громко крикнула в сторону телефона, делая затяжку. — Тогда какого хрена названиваешь? Ноги аккуратно переступали через проект, глаза метались, а мысли путались. Картинка не складывалась в голове: сначала он принимает ее в свой дом, заботится, ухаживает, а потом пропадает? Сакура докурила сигарету и потушила ее о стену, оставив запах гари и черное пятно на обоях. Взгляд застыл на проекте, таком хрупком и аккуратном. Она присела на корточки, обняла колени руками и взглянула на него. Взгляд метался от строений до мелких деталей, она повернула голову, заглядывая во внутрь окон, а потом нервно цокнула. «Ты даже этого не смог сделать…» — прошипела Сакура, впиваясь ногтями в картонную крышу макета. Она резко вскочила и с размаху швырнула его в стену. Дерево треснуло, картон смялся. Но этого было мало. Она наступила на обломки, давя ногами, пока пальцы не впились в ладони от напряжения. Картонные домики рассыпались так же легко, как их общие планы. «Ты обещал, что мы…» — голос сорвался. Нет, он ничего не обещал. Она сама это придумала.