13. Диагноз.

(Разговор перед сном) Фугаку провел пальцами по переносице, пытаясь унять раздражение вместе с болью, и сжал челюсть. Он тяжело поднялся с места, его взгляд задержался на лице Орочимару — странно спокойном, чуть склонившемся набок, с полуулыбкой. Ни сочувствия, ни страха у него не было. Мужчина на мгновение остановился, словно хотел что-то сказать, но передумал. Его глаза метнулись в сторону двери, и он решительно направился к выходу. Он ушел, не обернувшись. — Ты прекрасный друг, Орочимару, — произнес Итачи, в его голосе прозвучала горькая ирония. Он знал, что он единственный, кто еще пытается. Орочимару слегка приподнял уголки губ в своей привычной манере. В его взгляде скользнула тень воспоминания. — Помню, как твой отец волновался, когда впервые узнал о твоей болезни, — протянул он, растягивая слова. Несколько лет назад Фугаку резко затормозил у входа в клинику и, едва не выдернув сына из машины, постучал в кабинет Орочимару с такой силой, что дверь дрогнула. Он привел в помещение молчаливого, сдержанного парня — своего старшего сына. Ни одного лишнего слова, только: «Осмотри его. Подробно», — просил Фугаку, и в его голосе впервые за годы дрогнуло что-то, похожее на страх. Орочимару взялся за дело с обычной холодной методичностью. Он надел халат, поправил перчатки, щелкнул фонариком и подошел ближе, заглянув в глаза Итачи. Заметил покраснения и странную сухость. Несколько минут помолчал, и спокойно вынес приговор: — Если не начать лечение немедленно, ты ослепнешь. Привыкший к правилам и ответственности, Фугаку кивнул без эмоций. Он дал свое согласие, чтобы его сын начал лечение. Были капли, обследования, перерывы в работе, тихие вечера дома в темноте. Но время уходило, а зрение Итачи — ухудшалось. Ничего не помогало. Со временем отец разочаровался. Однажды он просто не пришел домой. Потом перестал отвечать на звонки. А через третьих лиц дошли слухи: «Он считает Орочимару шарлатаном. Говорит, что тому нельзя было доверять». Орочимару принял это молча, не стал защищаться, не стал оправдываться. Он просто закрыл дело и убрал его в самый дальний ящик стола. Там оно и пролежало несколько лет, с аккуратными диаграммами и с ежедневными записями. Он ждал. Ждал, что Итачи вернется. И тот вернулся. — Приезжай завтра ко мне. Я хочу все пересмотреть с нуля, — сказал Орочимару, отстраняясь от стены и медленно расправляя плечи. Это больше не было предложением. Они прошли в прихожую, накинув на себя верхнюю одежду. Итачи проводил Орочимару до машины и крепко пожал ему руку с долей благодарности. Мужчина сел за руль, закрыл дверь и двинулся вперед. Учиха еще какое-то время постоял на морозе, в ожидании глубокой ночи.

***

День 5. Утро. Саске открыл глаза после долгого сна и уставился в потолок. Пол под ним был холодным, затекшее тело ломило, а до кровати, как он понял, вчера не хватило ни сил, ни желания. Телефон в руке вибрировал — экран вспыхнул: несколько пропущенных от Сакуры. Он не стал открывать сообщения. «Интересно, что бы ты сказала сейчас?» — размышлял Саске. Он сел, зарыл лицо в ладони и, тяжело вздохнув, поднялся с пола. Снизу доносился гул: на кухне звенели кастрюли, слышались шаги и голос. Он на секунду замер на лестнице, а уже потом спустился. На кухне, среди утреннего пара и запаха жареных яиц, стоял Итачи. Старший брат, сосредоточенный и аккуратный, с поднятым воротом рубашки и слегка спутанными волосами в хвосту, крошил зелень в миску. Саске осторожно прошел в кухню, присел за стол, стараясь не выдать своего присутствия. Перед ним стояла кружка, из которой поднимался еле заметный пар. На переносице брата виднелась свежая ссадина с тонкой полоской крови в центре. Она выглядела неуместно на его аккуратном, почти безупречном лице. Саске замер на секунду, разглядывая рану. Но чуткость Итачи была острой, как всегда, он повернул голову через плечо и тихо сказал: — Доброе утро. — Что готовишь? — спросил Саске, отводя глаза. Он не хотел смотреть на брата, зная, как тот сейчас выглядит. Его глаза были покрасневшие и болезненного оттенка. Это была часть диагноза, о котором он не должен был знать, но знал и злился, что знает. — Омлет, — прозвучал очевидный ответ. — Будешь? Саске молча кивнул, наблюдая, как Итачи нащупывает солонку на полке, двигаясь чуть неуверенно. Он невольно зажмурился, налил себе кофе, вяло помешал ложкой, сделал глоток и поморщился. — Кто его вообще делает таким крепким? — Отец. Считает, что изнеженные напитки расслабляют волю, — отозвался Итачи. Он принял из рук брата тарелку, где был яркий, желтоватый омлет, который пах лучше, чем все, что он ел за последние дни. Саске поднял голову и, не жуя и не касаясь вилки, спросил: — Ты тогда действительно хотел меня ударить? Или просто сорвался? — А ты? Хотел меня провоцировать или просто не мог остановиться? Саске усмехнулся, но это вышло криво из-за больной губы. — Пожалуй, ничья. Он не чувствовал голода, но решился взять вилку. Проткнул мягкую массу, положил кусок в рот, проглотил. Поднялся и налил воду из графина. — Зачем Орочимару приходил вчера? — вылетело, прежде чем он успел себя остановить. Итачи не обернулся. Только бросил через плечо: — Он же друг семьи, ты это знаешь. Саске стиснул челюсть, не сказав больше ни слова. «Значит, не расскажешь», — мелькнуло в голове. Он вернулся к столу и снова начал уплетать омлет. Итачи сел напротив, положив себе порцию. Несколько минут они ели молча, пока вдруг брат не произнес: — Саске. Ты все так же боишься трупов? Он замер. Вилку будто заклинило в руке. Тот день… Ему тогда было шестнадцать. Тот возраст, когда мир еще кажется простым, а смерть — чем-то, что происходит только в новостях. Итачи был двадцать один, он проходил практику в юридическом институте, где числился стажером в следственном комитете. Выполнял особые поручения: носил протоколы, опрашивал свидетелей, помогал на осмотрах. Сутками пропадал на дежурствах и возвращался поздно, пах табаком, бумагами и дождем. Это случилось в один из тех бесконечно серых октябрьских дней. Саске, как на зло, не взял с собой зонт. А Итачи пришлось выйти с работы пораньше, чтобы отнести его брату по отцовской просьбе, а мать переживала, чтобы младший не простудился. Когда Саске подошел, они молча кивнули друг другу и пошли через знакомый двор, пересекая гаражи — самый короткий путь до остановки. Тут все было одинаково, как и всегда: покосившиеся будки, ржавые ворота, запах сырости и мокрого металла. Люди в этом районе часто срезали путь именно здесь, между бетонными стенами и высокой травой, которая не оседала даже осенью. Саске шел молча, он смотрел, как его кроссовки со шлепаньем уходят в лужи, а потом тяжело поднимались, оставляя следы. — Тебе уже пора ботинки достать, — пробормотал Итачи, косясь на промокшие носки брата. — Я не люблю ботинки, — буркнул тот, не глядя. Итачи немного пригнулся, чтобы заглянуть в лицо Саске. Но тот тут же отвернулся, вспоминая капризное настроение младшего. Они дошли до середины гаражного проезда, там, где бетон превращался в размокшую землю. Саске собирался идти дальше, но Итачи вдруг остановился. — Чего ты? — раздраженно спросил он и кивнул на выход. — Пошли уже. Но Итачи стоял, упрямо не сдвигаясь с места. Он сунул руку в карман, достал оттуда пачку сигарет, вставил в губы, поджег, закурил. Дождь усилился, руки продолжали держать зонт, который закрывал лишь одного Саске. Он сердито подошел ближе, собираясь сказать ему в глаза. Но в этот момент Итачи поднял руку, пальцем указывая в сторону заросших кустов. Саске проследил за направлением руки — и застыл. — Что?.. — вырвался у него хриплый полувсхлип. В траве что-то было. Нечто синее, искажающееся под каплями. Нога. Человеческая нога. Синие джины, грязная кожа, пятна, похожие на кровь. Он сразу заметил темные, плотные синяки. Зонт выскользнул из руки, упал с мягким хлопком в грязь, отскакивая от земли. Саске машинально опустился, поднял его и дрожащими руками снова закрыл себя вновь. Итачи, не говоря ни слова, снял с плеча рюкзак, достал оттуда перчатки, а затем телефон. Он надел их и, несмотря на серое небо, без промедления шагнул в заросли, туда, где лежало тело. — Просто вызови полицию, — пробормотал Саске, наблюдая, как брат приседает у трупа. «Куда ты лезешь, это же не твоя работа», — с отвращением размышлял он. Но Итачи уже говорил в телефон: — Мужчина, сорока лет. Следы насилия — ножевые раны и, возможно, удушение. Смерть наступила недавно. Он коснулся пальцами шеи, искал пульс. Потом провел рукой по глазам, для четкости. — Убийца, возможно, правша. Бил в живот. — Голос был ровным, почти безжизненным. Саске сглотнул, вцепился в зонт так, что суставы побелели. — Как ты это понял? — Ублюдки всегда оставляют следы, — отозвался Итачи, не поворачиваясь. — Надо просто смотреть. Саске застыл. Он смотрел на лежащее тело, испачканное грязью, смытое дождем, с размытыми пятнами крови. Слюна загустела, язык прилип к небу. Сглотнул, но глотать было нечего. Как Итачи вообще может трогать это? Как он не морщится, не отводит глаз, не дрожит? Через двадцать или тридцать минут время перестало существовать — к месту подъехала полицейская машина. Из нее вышли мужчины в форме, знакомые Итачи. Они громко приветствовали его, хлопали по плечу, как будто встретились на перекуре. Присели над телом, начали что-то обсуждать и шутить — это было обыденной для них рутиной. Саске стоял в стороне, не понимая, как они могут так себя вести? Человеческая жизнь хрупка не для того, чтобы люди могли насмехаться над ней. Он шагнул вперед, попадая ногой в лужу. Всплеск. Кроссовок снова промок насквозь. Он опустил глаза, увидел, как грязная вода заливает шнурки. Потом поднял взгляд, встречаясь глазами с одним из следователей. — Это кто? — спросил мужик, кивнув в сторону Саске. — Мой брат, — отозвался Итачи, делая затяжку. Снова разговоры. Снова слова, которых Саске не понимал. Шум, голоса, кофе, обсуждения. Кто-то смеялся. Потом труп забрали. Вынесли его в черном пакете. Машины одна за другой покидали гаражи, фары размывались в мокрых лужах. Итачи подошел к Саске и мягко положил теплую руку ему на плечо. — Пошли домой, — с улыбкой сказал он и развернулся. Дождь уже закончился, но по коже все еще скользили холодные капли. Саске закрыл зонт, с усилием втолкнул его в ладонь и поплелся за братом. Они дошли до дома, и Саске первым делом скинул обувь, бросая ее в ванную. Грязь расползлась по плитке. Он прошел в гостиную. — Ужас какой! — ахнула Микото, увидев их. Итачи уже стоял в кругу отца и матери, с азартом рассказывая им о происшествии: о том мужчине, о его травмах и грязи. Его глаза горели, а сам брат светился, словно сделал что-то важное, полезное. Саске стоял в дверях, тер полотенцем волосы и молча наблюдал. Впервые он понял: его брат действительно любит то, что делает, даже когда это — смерть.

— Я не трупов боюсь, — сказал Саске тихо, словно признавался в чем-то постыдном. Слова прозвучали неожиданно честно, даже для самого себя. «С тех пор глаза начали болеть», — вспомнил Итачи, сделал глоток кофе и поморщился, подмечая, что он остыл. Потер переносицу, где все еще оставалось легкое раздражение после вчерашней драки. Покраснение напоминало о моменте, который они оба старались не обсуждать. — Я смерти боюсь, — добавил Саске и сжал пальцы в кулак. — Как твоя губа? — спросил Итачи после паузы, взглядом останавливаясь на багровой корочке. Рука Саске машинально коснулась ранки, где кожа была стянутой, чуть болезненной, но не воспаленной. Он усмехнулся. — Нормально. Бьешь, конечно, знатно. Итачи хмыкнул, поставил тарелку в раковину и, засучив рукава, принялся за посуду. Вода зашумела. А Саске неторопливо поднялся из-за стола, прошел мимо и бросил свою тарелку в мойку — как маленькая месть за удар или примирительный жест. Не дождавшись реакции, он направился наверх, к себе. В комнате было прохладно и пусто. Саске достал ноутбук из рюкзака, включил — кулер загудел, экран засветился. Он набрал в поиске: «заболевания глаз», «туман в глазах», «боль при моргании». Пролистал десятки страниц: статьи, форумы, медицинские блоги. Все казалось бессмысленным, но внутри зудела тревога. Итачи может быть болен. Чем угодно. Смертельным? Но глаза. Его глаза… Он захлопнул крышку. На лбу выступили складки — это было привычным движением, когда напряжение достигало пика. Но в голове тут же возникла идея, он потянулся обратно за ноутбуком, открыл его и нашел сайт клиники. На фоне послышался звук ключей, дверь распахнулась — значит, родители вернулись. Тяжелые шаги отца, глухой стук каблуков матери послышались внизу, и между ними — голос Итачи: — Я поехал. — Итачи, если этот врач действительно окажется шарлатаном… — раздался грубый голос Фугаку. — Я самолично закрою его контору. Итачи по-доброму улыбнулся, пообещав, что все будет в порядке и он обязательно сообщит им о результатах, как только они будут. Хлопнув дверью, покинул дом. Саске поднялся с кровати и, спускаясь вниз, встретил на себе строгий взгляд отца. Он слабо поприветствовал его, и тот удалился в свой кабинет. Мать же, напротив, радостно встретила Саске, показывая ему, что его одежда высохла. — Саске! Вот, твоя куртка. Высохла за ночь, — она держала вещь перед собой. — Спасибо, — пробормотал он, надевая ее. — Ты с Итачи идешь? — Нет. Погулять. Он застегнул молнию, надел кроссовки, но вдруг замер — на улице уже снег. Пора бы сменить обувь. — Мам? Где мои зимние ботинки? Микото молча кивнула и открыла шкаф. Из глубины достала старые, коричневые, с мехом внутри ботинки. — Не злись на отца, — сказала она, подавая обувь. — Он просто рад, что ты снова с нами. Саске замер, рука была на дверной ручке, а в голове — «Рад?». Он Сомневался. Отец редко показывал свои чувства, всегда казался холодным. Но… может, мать права? Он вышел на улицу, и холод тут же пронзил его лицо, ветер растрепал волосы. Двигаясь по тротуару, он вспоминал детство, оценки, победы, похвалы. Они всегда были короткими: «Молодец». Все. Ни улыбки, ни гордости. Рука скользнула в карман, достала пачку, и сигарета разместилась у нижней губы, прилипая к ней. «Я не хочу быть как он, — подумал Саске, закуривая. — Хочу чувствовать, радоваться, даже плакать, а не быть безразличным…». Автобус подъехал, он докурил сигарету и бросил ее на землю, заходя во внутрь. Поручень расположился в руке, а глаза уставились в окно. Дома начали быстро мелькать перед лицом, увозя его подальше. «Лишь бы Итачи там не было», — надеялся он, осознавая, что поступил слишком опрометчиво. Достал телефон, набрал номер, и ему тут же ответили. — Да, Саске? — прокричала Карин в трубку, прижимая ее к уху и стараясь перекричать гул вокруг. Она прижала телефон плечом, прикрывая второе ухо ладонью. — Тут просто… шумно. Саске молчал. Он стоял у большого окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Его лицо отражалось в ночной темноте. — Ты занята? Карин нахмурилась, пытаясь различить в его голосе эмоцию — усталость? тревогу? Она выпрямилась: — Да. Я уехала, помнишь? Что-то случилось? На том конце повисла тишина. — Понял, — глухо произнес он, и вызов тут же оборвался. Карин осталась стоять с телефоном у уха, не сразу поняв, что разговор закончен. Она несколько секунд смотрела на экран, где мигало «Вызов завершен», а потом медленно опустила руку. Шум вокруг снова врезался в уши, но теперь он будто раздражал. Она посмотрела в окно — снаружи горели огни. — Что ты за человек, Саске… — тихо выдохнула она, убирая телефон в карман. Спустя полчаса автобус остановился. Он вышел, направляясь к нужному адресу и концентрируясь на ближайшем разговоре. Подойдя к дому, парень зашел в подъезд, поднялся по лестнице и прошмыгнул в лифт. Достав телефон, он посмотрел на пропущенные вызовы, которых, на удивление, не оказалось. Дверь быстро предстала перед его лицом. Он стоял, тяжело дыша. Снова взявшись за телефон, чтобы отвлечься и набраться смелости, сглотнул и постучал. Ничего. Потом еще раз — громче. — Звонок так-то работает, — раздался голос. Усталый и язвительный. Орочимару открыл дверь. Черный халат, распущенные волосы. В квартире было холодно, как в подвале. Мужчина щелкнул выключателем, и лампа мигнула, заливая прихожую тусклым светом. — Ты пришел узнать про Итачи? Саске коротко кивнул, принимая окончательное решение, и, не снимая верхней одежды, пересек порог кабинета. Дверь с мягким щелчком закрылась за его спиной. Внутри было почти темно: черные шторы заслоняли какой-либо уличный свет. В кабинете только мутный отблеск монитора и слабый свет настольной лампы подсвечивали помещение. Рядом с письменным столом стоял обогреватель, но он был выключен, как нарочно. Перед столом стоял низкий стул без подлокотников, на стене — карта нервной системы, шкафы с замками по углам. Орочимару, сидящий за столом, надел очки, нарочно растягивая паузу, давая Саске прочувствовать, кто здесь устанавливает правила. Его длинные костлявые пальцы сжали дужки оправы. На лице была маска спокойного любопытства, но глаза выдавали азарт: он ждал. Саске подошел ближе и, не сводя с него взгляда, опустился на край стула. Он напряженно сел, как ученик на допросе у преподавателя. Этот человек вызывал в нем отвращение — скользкий, самовлюблённый, он казался змеей в человеческом обличье. Но, что хуже всего, он действительно хорошо разбирался в людях. Возможно, даже слишком хорошо. — Саске, — медленно начал Орочимару, складывая руки в замок, — почему ты сам не спросишь брата об этом? Он говорил спокойно, почти с ленцой, но в его голосе чувствовалось наигранное удивление. Он уже знал ответ — просто хотел услышать его из уст самого парня. — Потому что мы с ним больше не близки, — тихо ответил тот, не отводя взгляда. — Но ты ведь хочешь знать, что с ним? — Орочимару чуть наклонил голову, разглядывая Саске, как редкий экспонат в лаборатории. — Да, — голос парня дрогнул, он сглотнул. На секунду повисла тишина, был еле слышен гул техники, редкое пощелкивание. Затем Орочимару протянул руку к ящику стола, неторопливо открыл его и достал оттуда папку. Она была тяжелой и немного старой, с потрепанными углами. Мужчина бросил ее на стол перед Саске и откинулся на кожаное кресло, наблюдая за ним исподлобья. Парень медленно потянулся к папке, разжав пальцы. Он чувствовал, как напряжение в теле скапливается в плечах и шее. Открыв папку, он увидел первую страницу с данными: имя, возраст, фотографии глаз, списки симптомов. В графе «жалобы» значились: боль, ощущение давления, снижение четкости. Ниже — комментарии: «Возможна наследственная передача по материнской линии», «глаукома», «подозрение на прогрессирующую атрофию зрительного нерва», «диагноз установлен три года назад», «пациент в поиске альтернативных методов лечения». У Саске сжались пальцы на обложке. Он закрыл папку и резко положил ее обратно на стол. Орочимару, не меняя выражения лица, вытянул руку, вернул папку в ящик и медленно запер его на ключ. Тишина снова повисла между ними. — Что это значит? — выдавил из себя Саске. — Болезнь прогрессирует, — Орочимару говорил с ленивой ясностью. — Но есть методы, которые могут замедлить или даже остановить процесс. Излечение возможно, но… Он развернулся на стуле к окну, спиной к Саске, и добавил: — Шансы, скажем так, небольшие. — Он умрет?! — голос Саске сорвался, в нем мелькнул испуг, пусть даже он тут же попытался его скрыть. Орочимару усмехнулся. Ему нравилась эмоциональная неустойчивость Саске. Он знал его с детства — и всегда видел в нем того, кто отчаянно пытается держать лицо, даже когда внутри все рушится. — Нет. — Он резко обернулся. Улыбка исчезла, взгляд стал серьезным. — Речь идет не о смерти. Речь о слепоте. Он может полностью потерять зрение. Саске опустил взгляд. Ноги были согнуты, руки сжаты в кулаки. — И у тебя тоже есть риск, — добавил Орочимару. — Риск? — Голос был уже тише, он смотрел в пол. — Это наследственное, — тихо, с сожалением проговорил Орочимару. — Твой брат уже на грани. Ты следующий. Вопрос только во времени. — У матери… не было таких симптомов. — Рецессивный ген, — плавно проговорил Орочимару, поправляя очки. — Проявляется через поколение.

***

(Этот же день. Вечер) Сакура проснулась на полу, шея затекла, губы потрескались, когда она провела по ним языком, почувствовав вкус крови. В висках неприятно пульсировало. Ощущение было такое, будто ее сбила машина. В комнате стоял полумрак, и она сощурилась, пытаясь вспомнить, сколько времени провела здесь и что именно делала вчера ночью. Бардак напоминал о себе: опрокинутая пепельница, пустая бутылка из-под колы, подмешанной с чем-то покрепче, и смятый проект в глубине комнаты. Подаренная Саске помада пришлась как нельзя кстати. Она рассмотрела ее со всех сторон, пытаясь найти ответ, почему его сейчас нет рядом. Не раздеваясь, пошла в душ, включила ледяную воду, пытаясь охладиться. Волосы собрала в мокрый пучок, не заглядывая в зеркало, потому что не хотела знать, как выглядит. Быстро накинула отцовскую куртку и вышла из квартиры. Сакура шла быстро, в кармане вибрировал телефон. Она достала его машинально, разблокировала экран и зашла в банковское приложение. Несколько секунд — и все внутри нее застыло. На счету осталось чуть больше двух тысяч, половина средств ушла на похороны матери. Похороны, которые состоятся завтра. Она остановилась прямо посреди тротуара, будто в нее ударили током. Машина проехала рядом с ней и брызнула из лужи на кроссовки, но она даже не дернулась. Только через пару мгновений снова пошла, на этот раз медленнее. Зашла в первый попавшийся в магазин у дома, набрала в корзину самое необходимое: макароны, газировку, сигареты. Горький, дерущий горло красный «Winston». Все бросалось внутрь почти автоматически, без участия мозга. Магазин вонял дешевым пластиком и резким ароматом геля для душа из соседнего отдела. Сакура сжала зубы — тошнота подкатила к горлу. Она быстро вышла и, вернувшись домой, включила плиту, поставив кастрюлю с водой. Села на стул, уткнулась лбом в ладони. Мысли были разрозненны. Звонок в дверь прозвучал так резко, что она чуть не упала со стула. Пошатнулась, вскочила. По дороге в коридор зацепилась ногой за ковер. Сердце застучало сильнее. Она почти увидела перед глазами: черные глаза, короткие волосы, тот самый бомбер. Саске. Потянула ручку вниз. Но на пороге стояла женщина. Невысокая, лет сорока, в вязаном берете и с сумкой через плечо. Строгий взгляд, усталое лицо. Она вошла, бросила сумку на тумбочку и огляделась. — Девушка, вы кто? — спросила она с осторожностью. Сакура застыла. Во рту пересохло. — Я… — замешкалась, шагнула назад. — А вы кто? Женщина изумлено ахнула, сложила руки возле живота и еще раз переспросила: — Хозяйка квартиры, — отрезала женщина и сложила руки на животе. — Когда платить будете? Слово «платить» раскололо ее пополам. Сакура неловко сглотнула, достала телефон и снова проверила счет, словно могла ошибиться, словно цифры могли вдруг стать больше. Нет. Те же пару тысяч. Те же пустые удары в голове. Она посмотрела на женщину. — Я заплачу, — выдохнула с напряжением. — Потом. — Пару дней, — женщина достала телефон, быстро набрала номер и, услышав, что никто не берет трубку, цокнула языком. — У вас, — подчеркнула она, — пара дней. Иначе ищите новый угол. Дверь громко захлопнулась за ее спиной. Сакура сползла по стене на пол. Села, поджав колени, уткнувшись в них подбородком. Телефон был в заднем кармане, она достала его и снова набрала тот номер. Все те же гудки. Она сбросила звонок, прошла на кухню, где кипела вода. Засыпала макароны, нашла в холодильнике засохший кетчуп. Ела молча, не чувствуя вкуса. После пары ложек оттолкнула тарелку, запрокинула голову назад и уставилась в потолок, где в углу висела тонкая серебристая паутина. Снова телефон в руке. Новая попытка. Новый номер. — Да? — ответили на том конце. Сакура прикрыла глаза. Она не думала, не просила. — Я приду к тебе? — спросила она. Через несколько минут она уже стояла собранная в прихожей, сосредоточенная, сжимая ремешок сумки. В глазах застыло решительное упрямство, губы были сжаты в тонкую линию. Она закрыла за собой дверь и шагнула в холод по делам, которые уже давно не давали ей покоя. Сакура юркнула в незнакомое старое здание с облупленными стенами и затхлым воздухом. Здесь ее ждали, но обстановка все равно заставляла сердце колотиться чаще. Она шагала по коридору быстрым, почти агрессивным шагом, выискивая нужную комнату, прищурившись от тусклого света. «213, 214, 215…» — мелькали цифры перед глазами. Комната под номером 228. Она остановилась, постояла с полсекунды, вглядываясь в неприметную дверь. Затем аккуратно постучала, одновременно бросая взгляд через плечо, словно ожидала, что кто-то вот-вот выйдет из-за угла. Дверь отворилась, на пороге появился Шикамару с усталым, чуть ленивым лицом. Он молча кивнул, приглашая ее внутрь. — Заходи, — буркнул он, возвращаясь к ноутбуку, который светился тускло-голубым экраном. Сакура вошла, закрыла за собой дверь и сразу же повернула замок. Она подошла к соседней кровати и села, положив руку позади себя, чтобы не потерять равновесие. Ее глаза впились в Шикамару, ожидая, когда он оторвется от своего экрана и обратит на нее внимание. — Мне нужна твоя помощь, — сказала она. — С чем именно? — его взгляд скользнул к ней, потом вернулся к монитору. Пальцы лениво перебирали клавиши, но в них уже чувствовалась готовность к действию. — Мне нужно найти одного человека. Его страницу в соцсетях. Он фыркнул, на мгновение прикрыв крышку ноутбука, чтобы видеть ее лицо яснее. — Кто тебя так заинтересовал? — Саске, — коротко ответила она, сжав пальцами край кофты. Шикамару поднял голову, прищурился. Удивление на его лице не было бурным, но ощутимым. Он бросил взгляд на нее, затем снова в экран. — Учиха? Ты серьезно? Что вообще произошло? — Он… пропал, — голос ее дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Просто исчез. И я не знаю, где он. — А ты уверена, что он просто не… пошел погулять? — уже набирая поисковой запрос, спросил Шикамару, скептически усмехнувшись. — Я достаточно его знаю, чтобы понимать, когда он просто гуляет, а когда — нет, — ответила она, хоть и звучала неуверенно. В глубине души ее грызли сомнения. Может, он и правда просто ушел, устав от нее, от всего. Может, она и была причиной. «Разберусь на месте», — с твердостью решила она, но в глубине души понимала, что что-то случилось, он не мог просто так кинуть ее, по крайней мере, она бы так не поступила. Шикамару несколько раз ударил по клавишам, развернул ноутбук в ее сторону и показал страничку. — Легкотня, — сказал он с легкой усмешкой, показывая найденную страницу. Сакура встала, наклонилась ближе. На экране действительно была страница — Sasuke Uchiha, последний онлайн несколько лет назад. Никаких фотографий. Пустой, мертвый профиль. Только пара друзей и статус, в котором чувствовалась ирония. — Можешь показать страницу этого человека? — тихо попросила она, глядя на список друзей Саске. Он с подозрением оценил ее намерения, потом вошел в режим инкогнито и открыл страницу. Там ситуация была куда лучше: онлайн несколько дней назад, фотографии, музыка, посты и небольшой список друзей. Она попросила Шикамару перекинуть его страницу ей, чтобы поскорее связаться с этим человеком. Парень не стал спорить, зашел в друзья, нашел Харуно и перекинул ей ссылку, ожидая сообщения на ее телефоне. Уведомление громко звякнуло, и Сакура зашла на страницу человека, разглядывая его фотографии. Потом, поблагодарив Шикамару, направилась на выход. — Спасибо, — выдохнула она, уже собираясь уходить. — Ты бы с Ино поговорила, — неожиданно произнес Шикамару. Сакура замерла, уставившись в дверь. «Ино? О чем же?». Она развернулась, с телефоном в руке. — Про что? — У нее… проблемы. С Саем, — он замялся, будто выбирал, говорить ли. — Все сложно. Она коротко кивнула. Давала обещание. Но он знал — она не выполнит. Сейчас началась та самая стадия: когда одна теряет себя в чувствах к парню, а другая остается с пустым молчанием. Вдруг — стук в дверь. Сакура вздрогнула, обернулась, напряглась всем телом. Шикамару нахмурился, встал и кивнул ей в сторону ванной: — Спрячься. Она подчинилась молча, исчезая за дверью. Шикамару подошел и спросил: — Кто там? — Ты че заперся? — раздался голос с другой стороны, немного насмешливый. Шикамару вздохнул, открыл. В комнату вошел высокий парень с красными волосами и серьезным лицом. — Сакура, вылезай, — спокойно позвал он, даже не посмотрев на Сасори. Она вышла. Встретилась с чужим, цепким взглядом и тут же отвела глаза. Ее лицо было напряженным, губы побелели. Она знала, кто он. Старший курс, знакомое лицо в коридоре, мимолетные взгляды. Не хватало только повода познакомиться. — Это Сасори. Не трясись, — представил его Шикамару. Но она, вместо ответа, просто выскользнула из комнаты, не давая им никаких объяснений. Сасори сопроводил ее любопытным взглядом и закрыл дверь. Он сел на свою кровать, которая была слегка помята от присутствия девушки, поправил одеяло и лег. Дисплей осветил его лицо, поморщившись он выключил его и перевел взгляд на Шикамару, который что-то печатал за ноутбуком. Потом произнес: — Это твоя подруга? — спросил он, глядя на Шикамару. Шикамару не сразу ответил, он дописывал важный документ, быстро и сосредоточенно набирая текст. Дописав, он прикрыл крышку ноутбука, смотря в лицо соседа. — Нет. Подруга Ино, — бросил он, вставая и собираясь. — Отчасти и моя. — Куда идешь? В бар шляться? — лениво спросил Сасори, перекидывая ногу на ногу и крутя в руках чехол от телефона. — Нет. Иду делать проект. Пока ночь не наступила. Сакура шагнула за пределы общежития, воздух пах снегом. На мгновение она остановилась возле фонаря, прижала пальцы к экрану телефона. Кончики дрожали, то ли от холода, то ли от того, что собиралась написать. «Добрый вечер, могу я с вами связаться?» — палец завис над кнопкой отправить, потом решительно нажал. Тишина. Объяснения ей были не нужны, она лишь хотела все исправить, попытаться поступить правильно. Помочь, как он помог ей. Достала пачку сигарет, зажала между губ и выдохнула, вскинув голову к небу. После первой затяжки, она расположила сигарету в пальцах, открыла рот, вытащила язык, позволяя снежинкам падать и ударяться о теплую поверхность кожи. Щеки покраснели от холода, дыхание вырывалось паром, смешиваясь с кружением белых хлопьев. И тут взгляд зацепился за окно на четвертом этаже, ближе к краю здания. Оно светилось теплым светом. Это была комната Ино. — Ты дома, — прошептала Сакура, даже не замечая, что говорит вслух. Телефон в руке был тяжелым. Она провела большим пальцем по экрану. Пусто. Последнее сообщение — пару дней назад, после той самой поездки. С тех пор — ничего. Ни «привет», ни «как ты?». «Обиделась…» — подумала Сакура, прикуривая дрожащими пальцами. Оранжевое пламя осветило ее лицо на секунду. — «А я тогда не брала трубку…» На четвертом этаже Ино встала, машинально подошла к окну, собираясь задернуть шторы. Но пальцы замерли на ткани. Внизу, в медовом сиянии фонаря, стояла знакомая фигура. — Шикамару, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Хм? — он лениво поднял глаза от ноутбука, на котором анализировал какую-то ерунду для курсовой. — По-моему, там Сакура. — Ну, может, и Сакура… — пробормотал он, зевая. Но она уже сорвалась с места. Ино резко отдернула шторы, накинула на плечи фиолетовую парку, не застегивая, и кинулась к двери. Шикамару вскочил, окликнул ее, но она не услышала. Внутри было только одно: если это Сакура — я должна с ней поговорить. Она неслась вниз по ступенькам, почти слетая через две. Сердце стучало в ушах. Ноги проваливались в сугробы, дыхание сбивалось, вырываясь теплым паром наружу. Снег кружился вокруг нее. — Сакура! — выкрикнула она хрипло, почти с надрывом, даже не уверенная, что это и правда была она. Девушка, услышав свое имя, медленно развернулась и тут же поймала на себе объятия Ино, которая крепко обвила ее шею. Сакура слегка пошатнулась, не выдержав ее веса, повалилась вниз, утаскивая за собой блондинку. Ударившись головой, она закрыла глаза и громко вскрикнула, а приоткрыв — увидела перед собой голубые глаза. Ино повисла над подругой и громко кричала, но в голове отдавались лишь удары, которые мешали расслышать слова. Глаза приоткрыты, смотрели на ее обеспокоенное лицо, на громко открывающиеся губы, широкие, знакомые глаза. Лицо Сакуры расплылось в легкой улыбке, расслабившись, шум наконец отступил, и она услышала, что говорит ей Ино. — Ты чуть не свела меня с ума! — Ино вцепилась в ее плечи, тряся так, что снег слетал с их волос. — Я звонила, писала. А ты просто исчезла! Сакура прохрипела, медленно привставая. Ино села рядом. Снег падал все сильнее, нежно укладываясь на их плечи, волосы и колени. Они сидели под фонарем, пока Шикамару наблюдал в окно. — Ты меня чуть не прибила, Ино… — Так и надо! — голос блондинки дрожал. — Ты пропала! Я звонила сто раз, думала, с тобой что-то случилось! Ино села рядом, окуная колени в сугробы, натянула рукава на ладони и поспешно вытерла глаза. То ли слезы, то ли снег — никто уже не разбирал. — Прости, — тихо сказала Сакура. — Давай пошли внутрь.