Часть 1

      Мужчина шагнул через порог, притворяя за собой дверь. Он остановился ровно посередине коврика, так, чтобы вода с туфель ни в коем случае не попала на пол. Ослабил шнурки, снял обувь и сразу проследовал в ванную.       Ранняя осень позволяла комфортно ходить в пиджаке и не носить верхней одежды, чему мужчина не радовался, но находил это весьма удобным. Он тщательно вымыл руки с жидким мылом, не забыв протереть дозатор от случайно упавшей капли. Теперь наконец-то можно было выдохнуть.       Вечно задёрнутые шторы обманчиво предлагали ночь, но он знал, что вошёл в дом не позднее девяти вечера. Мужчина зажёг свет на кухне, достал из холодильника упаковку с логотипом ресторана, разогрел в духовке и съел мясо с гарниром, не нарушая тишину звуками телефона или же телевизора. Они утомили его достаточно за рабочий день. Далее последовал душ и — наконец-то — прикосновение свежей наволочки к лицу.       — Точен, как всегда, — голос из-под кровати, мягкий и достаточно тихий, чтобы не раздражать, не удивил. Помимо этого, пол говорившего, каковой бы он ни был в самом деле, лежавший поверх матраса мужчина определил бы как женский.       — И я приветствую тебя.       — Мои манеры, — усмехнулся Голос. — Добрый вечер, Самаэль.       Названный Самаэлем удобнее расположил подушку, подвинув ту ближе к плечам. Мышцы у шеи ныли от постоянной работы за столом, и он потянулся рукой размять их. Пальцы будто давили на дубовую столешницу. В голове почувствовался лёгкий шум.       — Как прошёл день? — Голос будто зазвучал чуточку ближе к уху.       — Буднично. Два контракта к подписи, один — к расторжению по соглашению сторон. Новые дела взаимосвязаны, это касается пайщиков жилищной компании, которые не получили компенсации. В деле уже десять томов, вряд ли обернёмся с этим за год, — Самаэль выдохнул.       — Сделать вид, что твои слова мне понятны?       — Если ты будешь настолько добра.       Голос коротко посмеялся.       — С чего ты решил, что я — женщина?       — Я не знаю, — он повернулся на бок, оказываясь ближе к краю кровати. — По высоте тембра, по тому, какие слова используются в тот или иной момент. Если ты расскажешь о себе, а не будешь расспрашивать меня, то, возможно, я смогу прийти к иному выводу. Что тебе нравится?       — Мне… — Голос взял паузу. Послышался лёгкий цокот, будто нечто под Самаэлем постучало ногтем по паркету несколько раз. — Мне нравится с тобой беседовать.       — Это я помню, — он примирился с мыслью о безумии, заставлявшем говорить с собой вечерами. Видимо, мать была права, раз твердила, что от одиночества и бесконечной работы он лишится рассудка. Самаэль решил, что, покуда он сохраняет толику критического мышления и не вредит клиентам своего адвокатского агентства, обращаться куда-либо не станет. В самом деле, тогда все дела за последние несколько лет ждёт перепроверка, и часть подзащитных не сможет рассчитывать на повторный вердикт в свою пользу. — Помню, как ты просила книгу. — Её он потом под кроватью не обнаружил. Искать не пытался — если уж и быть сумасшедшим, то не стоит добавлять подтверждений диагноза. Достаточно того, как он однажды днём прикрепил камеру к роботу-пылесосу и высматривал на записи какие-то силуэты. — Помню, что тебе было интересно.       — Да, мне нравятся ещё и книги. Только в тех, что ты мне дал, мало иллюстраций. Мне не приходилось бывать в Париже, например, я не знаю точно, как выглядит Нотр-Дам.       — Хочешь альбом? — Самаэль опёрся на локоть, устраивая голову на ладони. Спина не скажет ему спасибо, если он пробудет в этой позе дольше десятка минут.       — Хочу. — Голос произнёс это на выдохе, так, как сообщают обычно о сокровенных желаниях. — Хотя бы посмотреть.       Самаэль кивнул, делая пометку купить ей, возможно, и несколько открыток. Будет забавно, когда после его смерти под кроватью найдут целое собрание сочинений и много макулатуры.       — Ты не бывала в Париже, а как насчёт других городов? — Он уцепился за слова Голоса, как Тесей за путеводную нить Ариадны.       — Обычно я могу только догадываться, где живу. По разговорам, но их, как правило, по ночам немного. Чаще всего я обитала, — тут Голос всё же подтвердил догадку Самаэля, — в детских, а там порядок строгий, отход ко сну — ранний. Помню девочку, которая читала с фонариком книгу про волшебников и временами повторяла реплики по ролям. Когда мама заставала её за этим, то всегда подчёркивала, что Тала — самая примерная из непослушных дочерей в Стокгольме.       — Швеция…       — Да. Четверть года там было прохладно из-за того, что нет, как вы говорите, центрального отопления. Тогда Тала читала под двумя одеялами сразу. — В её голосе звучала улыбка. — Случалось жить и в Мексике, и в Канаде. Но недолго. Знаешь, когда люди переезжают, и я тоже оказываюсь в другом месте. Не знаю, как так получается.       — Звучит…       — Грустно? Это так.       — И… неужели с тобой никто ранее не говорил?       — Говорили… — она затихла на мгновение. — Но чаще говорили обо мне. Что меня нет и бояться не стоит.       — Если ты чаще бывала в детских, то неудивительно. Малышей пугает темнота под кроватью, и они думают, что там живёт чудовище из страшилки.       — Ни одно «чудовище из страшилки», хотя мне больше нравится определение «дух из легенды», позволю заметить, не устраивало войн и не сыпало проклятиями по поводу и без. Люди стали всё чаще ставить в спальне телевизоры, я даже рада, что у тебя его здесь нет.       — И зачем же ты селишься под кроватью, дух из легенды? — если бы кто-то из сотрудников Самаэля сейчас стал свидетелем усмешки в его словах, то в жизни бы не поверил своим ушам.       — Потому что не могу иначе.       — А ты пыталась? — Его веселье резко прервалось от её тона. Горького.       — Да.       Повисла тишина. Он вновь просто лёг на бок, к неудовольствию отметив, как тикает нерв в лопатке той руки, на которую он опирался головой. Молчали.       — Самаэль, ты спишь? — Голос спросил это шёпотом, чтобы ни в коем случае случайно не нарушить его сон.       — Нет. — Помедлил. — Кстати, так как мне следует обращаться к тебе?       — Ты уже обращаешься ко мне.       — Я имею в виду имя. — Он припомнил их диалог пару месяцев назад, когда уже пытался это выведать.       — Ни одно из моих имён ты не сможешь произнести, — она вздохнула, будто сожалея о том, что ей приходится это сказать. — Думаю, раз я живу здесь, с тобой, ты можешь называть меня по-своему. Какое имя бы мне подошло?       — Если я могу… Мне нужно ещё узнать тебя. Немного.       — Хорошо.       — О чём ты разговаривала с теми детьми?       — Сначала они меня боялись, а потому я развеивала их страхи. Рассказывала сказки, успокаивала после кошмаров, а потом научилась отгонять их, — Самаэль понял, что не может вспомнить, когда ему в последний раз снилось нечто плохое. — Я никогда не начинала первой. Понимаешь, некоторые дети способны видеть то, на что вы, взрослые, уже не в состоянии обратить внимание. Они замечали меня, пугались, и тогда приходилось убеждать, что я не причиню им вреда. Таких было всего пара человек, они, наверное, давно уже выросли.       Снова пауза. Самаэль вытащил руку из-под одеяла, будто хотел немного охладиться. Из сотен вариантов остался один. Красивый. Мелодичный. Правильный.       — Кажется, я знаю. Лилит.       — Почему?       — В легендах её образ вызывает страх, но никто не знает, какой она была на самом деле.       — Если тебе нравится, то я согласна.       Самаэль откинул волосы со лба, собираясь задать ещё один вопрос. Пожалуй, конкретно этот волновал его слишком сильно. Даже примирившись с тем, что болен, он не мог не попробовать опровергнуть это. Впрочем, если к слуховой галлюцинации прибавится ещё и зрительная, настоящему сумасшедшему от этого хуже не станет.       — Лилит?       — Да? — Она откликнулась настолько быстро, что стало понятно: имя пришлось ей по душе.       — Если тебя видят дети, то могу ли…       — Нет. — Лилит перебила его на середине фразы. Самаэль с досадой сжал губы. Они касались этой темы после эскапады робота-пылесоса, но тогда она просто подтрунивала над ситуацией — по-доброму, пускай напуганный внезапными репликами из-под кровати он не воспринимал её шуток и был готов ложиться в клинику. Тогда Лилит заговорила с ним, видимо, как привыкла говорить с детьми, и все его тревоги если не улетучились вовсе, то скрылись за занавесом надежды на искреннее общение, пусть собеседник и мог скрываться в обыкновенном зеркале.       — Прости, Лилит.       — По правде, я просто не знаю, получится ли.       — Тебе страшно?       — Да. — Он оценил её искренность. — Но мы можем попробовать иначе.       — Что именно?       — Ты не мог бы… — Лилит вздохнула. — Ты не мог бы опустить руку вниз?       Самаэль придвинулся ближе к краю и послушно выполнил её просьбу. Предплечье похолодело в месте, где он соприкоснулся с фанерным коробом, внутрь которого помещался матрас.       — Закрой глаза.       — Хорошо.       Вначале ничего не происходило. Фанера начала нагреваться от тепла его тела. А потом он почувствовал, как нечто прохладное скользит по внутренней стороне ладони и сплетается с ним пальцами.       Будь это безумием или реальностью, Самаэль ни о чём не жалел.