Глава 21 «Раскол в семье?»

На утро, открыв глаза, Женевьева Спарк не обнаружила своего супруга рядом. Накинув поверх атласной ночной сорочки бархатный халат цвета спелой сливы, она вышла из спальни. Прохладный воздух коридора заставил её слегка вздрогнуть. Заглянув в кабинет мужа — просторный, строгий, пропахший старой кожей книг и древесным лакированным запахом власти, — она не нашла его там. Лёгкая тень беспокойства скользнула по её лицу. Тогда, подойдя к двери спальни дочери, она осторожно, беззвучно нажала на ручку и приоткрыла её. Картина, открывшаяся её взгляду, заставила сердце сжаться от внезапной, щемящей нежности. Отец спал, на самом краю широкой кровати, в неудобной, скованной позе. Его голова была безвольно склонена на правое плечо, а черты лица в забытьи обрели непривычную мягкость и усталость. Рядом, свернувшись калачиком под тем же одеялом, тихо посапывая во сне, спала Дафна, инстинктивно прижимаясь к его боку, будто ища последний оплот безопасности в этом мире. Полоска утреннего света, пробившаяся сквозь щель в тяжёлых портьерах, лежала на полу, едва освещая их фигуры, сплетённые в немой, трогательной скульптуре отцовской защиты. С тихой, прощающей улыбкой на устах и внезапно нахлынувшим теплом внутри, разлившимся по жилам, словно глоток старого, доброго вина, Женевьева не стала их будить. Она лишь ещё тише прикрыла дверь, будто боялась спугнуть хрупкое чудо этого мгновения. Скрестив руки на груди, она ещё секунду постояла в тишине коридора, а затем, с той же светлой улыбкой, направилась обратно в спальню, унося с собой этот образ — тайный знак того, что не все связи в их семье порваны безвозвратно. Спустя какое-то время Демид наконец открыл глаза, смущённо обнаружив, что уснул рядом с дочерью. Осторожно, чтобы не нарушить хрустальный покой её сна, он поднялся с места, чувствуя, как затекшие мышцы спины и шеи протестуют против неудобной позы. Он сделал несколько тихих шагов по мягкому ковру, но стоило ему взяться за дверную ручку, лёгкий, неизбежный скрип старого дерева тут же заставил Дафну приоткрыть глаза. Увидев уходящую, знакомую до каждой складки на халате спину отца, она ничего не произнесла. На её лице, ещё отмеченном следами сна, мелькнула короткая, сонная, но безоговорочно искренняя улыбка. Затем она снова закрыла глаза, позволяя остаткам безмятежности укутать её, уже не так крепко, но всё ещё бережно. Спустя какое-то время — Спарк точно не знала, сколько ещё она проспала, — её разбудила Виктория, пришедшая проверить и вновь обработать её раны. Женщина вошла с привычной деловой лёгкостью, но её движения замедлились, а брови поползли вверх от изумления, когда она начала снимать бинты. На чистой, белой ткани не было ни единого пятнышка, ни малейшего следа свежей крови, которые неизбежно должны были проступить за ночь. Аккуратно уложив использованные бинты в небольшую фарфоровую тарелочку, которую тут же подставил стоявший рядом Квинтон, Виктория перевела взгляд на запястья и ладони девушки. Её пальцы, опытные и чуткие, осторожно ощупали кожу. Вчерашних ран, тех самых глубоких и пугающих рассечённых линий, больше не было. На нежной коже остались лишь несколько бледных, тонких, как нарисованные серебряной иглой, шрамов — молчаливые, но уже безболезненные напоминания о ночном потрясении. — Милая, ты что, использовала какое-то заклинание? — удивлённо, с лёгким упрёком и тревогой в голосе спросила Виктория, пристально вглядываясь в лицо племянницы. — Твои раны были слишком глубокими, ты могла только навредить себе, вмешиваясь в процесс заживления. — Но я ничего не делала, — с таким же неподдельным изумлением ответила Дафна, сама разглядывая свои чистые ладони. В её голосе звучала лёгкая дрожь — смесь облегчения и новой, зарождающейся тревоги. — Оно… само. Я правда ничего не делала, тётушка. Я, конечно, читала об одном заклинании, которое ускоряет регенерацию тканей, но я ни разу его не пробовала и уж точно не применяла этой ночью. — Хм, странно… — Виктория покачала головой, её взгляд стал аналитическим, изучающим. — Такие повреждения не могли затянуться сами всего за несколько часов, да ещё и оставив такие… минимальные следы. Надо будет обязательно поговорить об этом с твоим отцом. — Женщина накрыла ладонь девушки своей тёплой, сухой рукой в успокаивающем жесте. — В любом случае, это даже к лучшему. Иначе пришлось бы ждать ещё пару дней, прежде чем я смогла бы применить финальные стабилизирующие заклинания, да и шрамы тогда остались бы куда более заметные. Что ж… Тогда я пойду, разбужу Альфреда, а ты пока переодевайся и спускайся на семейный завтрак, милая. Постарайся выглядеть бодрее. В ответ Спарк лишь сдержанно, почти механически улыбнулась и едва заметно кивнула, наблюдая, как Виктория Спарк с озадаченным видом выходит из спальни, а следом за ней, бесшумно скользя, исчезает и Квинтон с тарелочкой в руках, словно унося с собой последний материальный свидетель вчерашней трагедии. Это утро в доме Спарков началось не с той лёгкой, привычной гармонии, что царила здесь раньше. Традиционный семейный завтрак, на котором по неписаному закону собирались почти все члены семьи, начался не с общих улыбок и пожеланий приятного аппетита, а с того, что в столовую стремительно вошла Виктория Спарк. В её руке, сжимавшей бумагу с неестественной силой, была не просто записка, а какое-то послание, и выражение её лица, обычно безупречно контролируемое, предвещало, что тишина за столом будет нарушена словами, которые всколыхнут и без того неспокойные воды. Тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов в углу, царила в просторной, но мрачноватой столовой Спарков. Воздух был густ от невысказанного напряжения. Остин Спарк, уже сидевший за столом с нетронутой чашкой утреннего чая, поднял взгляд на вошедшую жену. Лицо Виктории было бледным, как мрамор, а в глазах, обычно таких холодных и собранных, бушевала настоящая буря — смесь ужаса, неверия и материнской боли. — Дорогая, что случилось? — поинтересовался Остин, отодвигая стул. Его голос, обычно бархатный и уверенный, прозвучал приглушённо, предчувствуя беду. В этот момент дверь снова отворилась, и в комнату, словно луч света, пытающийся пробиться сквозь грозовую тучу, впорхнула Дафна. — Всем доброе утро! — бодро произнесла она, но её улыбка замерла на полпути, растворившись в воздухе. Она окинула взглядом собравшихся: бледное, искажённое страданием лицо матери, напряжённую позу отца, молчаливые, окаменевшие фигуры дяди Остина и его жены. — А что уже случилось? — спросила она, и в её голосе зазвучала тревожная нота. Виктория, казалось, не слышала вопроса девушки... Она медленно, будто в трансе, подошла к Остину. Её пальцы, тонкие и изящные, сжимали смятый клочок пергамента. — Наш сын… Альфред… он… — голос её дрогнул, надломился и сорвался на шёпот, полный бездонного отчаяния. Она просто протянула записку мужу, не в силах произнести больше ни слова. Остин, с лицом, внезапно ставшим непроницаемой маской, взял пергамент. Он развернул его с неестественной, почти механической чёткостью и быстро пробежался глазами по выведенным знакомым, но теперь чужим почерком строчкам. По мере чтения маска на его лице трескалась: мускулы на скулах напряглись, губы плотно сжались, а в глубине тёмных глаз вспыхнула и тут же погасла молния ярости, смешанной с болью. Закончив читать, он не произнёс ни звука. Мужчина лишь резко поджал губы, бросил записку на полированную столешницу, словно она обожгла ему пальцы, и, отодвинув стул с оглушительным скрежетом, поднялся, оставив после себя звенящую пустоту.. Не глядя ни на кого, он быстрыми, твёрдыми шагами направился в коридор. — Остин!.. — Виктория сделала шаг вперёд, инстинктивно протянув руку, чтобы остановить его, удержать, найти опору. Но он лишь резко, почти грубо, отдернул её руку и окончательно скрылся за дверью, исчезая в полумраке в неизвестном для остальных направлении. — Что происходит? — уже почти крикнула Дафна, чувствуя, как холодная волна паники поднимается от самого сердца. Подойдя к столу, она дрожащей рукой подняла злополучный пергамент. Тишина в комнате стала абсолютной, давящей. И в этой тишине зазвучал её голос, сначала неуверенный, а затем набирающий силу, читающий вслух роковые слова: — «Я ухожу. Это мой выбор. Я ухожу потому, что сам захотел этого. Всё — ради семьи, ради вас. Я сделал свой выбор, выбрал ту сторону, убеждения которой я полностью поддерживаю. Я пойму, если вы не поймёте мой выбор. Но он — мой, и никто меня к нему не принуждал. Не ищите меня. Прощайте. Альфред». Каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень в гладкую поверхность воды, порождая круги шока и непонимания. Закончив, Дафна опустила руку с запиской. Сознание отказывалось принимать смысл прочитанного. Ноги сами подкосились, и она безвольно опустилась на ближайший стул, продолжая сжимать в пальцах пергамент, который вдруг стал казаться ледяным. Медленно, преодолевая оцепенение, она подняла взгляд на Демида. В её глазах читался немой вопрос, мольба о том, чтобы всё это оказалось чудовищной шуткой. — Мне очень жаль, — наконец прервала повисшую тишину Женевьева. Её голос, обычно такой мелодичный, звучал глухо и безнадёжно. — Он ещё ребёнок! — строго, отчеканивая каждое слово, произнёс Чарльз Спарк, ударив кулаком по столу. Звонко зазвенела хрустальная посуда. — Он не знает, во что впутывается! Его ослепили, одурманили этими идеями! Нужно найти его. Остановить. Пока не стало слишком поздно! — Но как? — с горьким, беспомощным разочарованием в голосе воскликнула Виктория. Она опустилась на стул, будто все силы разом покинули её. Локоть её тяжело встал на тёмную деревянную столешницу, а ладонь в отчаянии накрыла лоб, закрывая глаза. — Как вы собираетесь найти его? Это же практически невозможно! Неизвестно, куда он ушёл, с кем… Это я виновата. Я виновата, что он ушёл. — Виктория, ты не виновата, — твёрдо, но без обычной сухости сказал Демид. Его взгляд был устремлён в ту точку, где исчез Остин. — Он уже взрослый юноша. Он сделал свой выбор. Увы, не в пользу семьи. — Ты же не хочешь сказать, что он… предал нас? — Виктория резко убрала руку от лица, и в её заплаканных глазах вспыхнул огонь материнской защиты. — Демид, прошу, не говори этого! Он ведь мой сын… Мой единственный сын! — Я пока ничего не сказал, — холодно парировал Демид, но в его голосе звучала сталь, режущая больнее любого обвинения. — Но его поступки говорят громче моих слов. Он прекрасно знал, что мы отказались участвовать в этом безумии. И всё равно ушёл к ним. Сознательно. Добровольно. — Подождите… О чём это вы? — вмешалась Дафна, её голос дрогнул. Обрывки мыслей, страшные догадки складывались в чудовищную картину. — Хочешь сказать, отец, Альфред ушёл к…? — Да, — односложно, как приговор, подтвердил Демид. — Он ушёл к Волан-де-Морту. Стал одним из его Пожирателей смерти. Хотя мы говорили ему, открыто и ясно, что отвергаем его предложение. Он вспомнил тот тяжёлый разговор, который состоялся, пока Дафна была между жизнью и смертью. Он и Остин, оба — мрачные и непреклонные, вызвали Альфреда в кабинет. Объяснили всё. Раскрыли суть надвигающейся войны, рассказали о предложении, которое Тёмный Лорд сделал их семье, и о их твёрдом, бесповоротном отказе. Они приказали, умоляли, заклинали даже не думать о том, чтобы примкнуть к этому мракобесию, если вдруг к нему обратятся. Спарки всегда держались на особой, возвышенной позиции, в стороне от сиюминутных бурь, потрясавших магический мир. Эта традиция уходила корнями в глубь веков. Ещё во времена восстания Геллерта Грин-де-Вальда их предки предпочли роль безмолвных, но презрительных наблюдателей. Они считали себя слишком утончёнными, слишком умными, их кровь — слишком древней и могущественной, чтобы участвовать в глупых спорах о превосходстве кровей. Для Спарков вопрос о маглах даже не стоял как нечто, требующее обсуждения. Маглы были не врагами и не угрозой — они были ничем. Фоном, шумом, неинтересным и примитивным явлением природы, которое не стоит внимания благородного волшебника. Их не жаловали, их присутствие раздражало, как назойливая муха, но истреблять их — значило опуститься до уровня дикаря, занятого бессмысленной уборкой. Это было ниже их достоинства. Они считали себя выше этой борьбы. Выше и тех, кто боролся за маглов, и тех, кто боролся против них. Пусть остальные рвут друг другу глотки, доказывая свою силу в грубом противостоянии. Величие же Спарков — в их неприкосновенности, в их вечном, холодном спокойствии, в их силе, которая не нуждается в демонстрации. И теперь Альфред, их кровь и плоть, одним махом разрушил это хрупкое, многовековое равновесие. Он не просто ушёл из дома. Он швырнул вызов самой сути их семьи, бросился в ту самую грязь борьбы, которую они так презирали, и выбрал в ней сторону, делающую его не просто чужим, а потенциальным врагом. И в этой тишине, наступившей после слов Демида, слышалось не только горе. Слышался треск рушащихся устоев и ледяной ветер надвигающейся беды, которая уже стучалась в их дверь. Спаркам не было нужды что-либо доказывать внешнему миру. Их величие и мощь были для них аксиомой, не требующей ни подтверждения, ни признания со стороны. Главным было не мнение других, а внутреннее, непоколебимое знание собственной силы и того места, которое они занимали во вселенной. А место это находилось на самой вершине, на недосягаемой высоте магической иерархии — не благодаря громким заявлениям, а в силу естественного, неоспоримого порядка вещей, подобно тому как орёл царит в небесах, не соревнуясь с воробьями. Идеи Волан-де-Морта находили в их душах определённый отклик; они уважали жёсткость его убеждений и разделяли веру в превосходство магической крови. Однако встать под его знамя, погрузив руки в кровь бессмысленной бойни, они не желали. Его фанатичное рвение очистить мир от тех, в чьих жилах текла не только волшебная кровь, казалось им опасным безумием — ироничным и ущербным, особенно если учесть, что отец самого Тома Реддла был маглом. Для Демида Спарка, чья родословная уходила корнями в глубь веков и была высечена не на пергаменте, а в самой ткани магии, сама мысль следовать за полукровкой была глубоко унизительна. Вслух он этого, разумеется, не произнёс, когда Том явился к нему с предложением. Вместо этого Демид продемонстрировал изощрённую учтивость, облекши свой отказ в безупречные, почти что дипломатические формулировки, где каждая фраза была отточенным клинком, скрытым в бархатных ножнах. Волан-де-Морт, наслышанный о способностях Демида, страстно желал заполучить на свою сторону волшебника, обладающего такой древней силой. Получить отказ было для него непривычно и досадно. Однако, в отличие от многих других, кто осмеливался перечить ему и мгновенно исчезал с лица земли, семья Спарков не была уничтожена. В Томе Реддле, сквозь призму его мании величия, жило холодное, расчётливое уважение к Демиду. Он был уверен, что рано или поздно эта сила будет принадлежать ему, и спешная расправа показалась бы ему признаком слабости, недостойным истинного стратега. Оставив Спарков в покое, он уже вынашивал в своём сознании, подобно ядовитой змее, изощрённый и многоходовой план. И вскоре приступил к его воплощению с ледяной методичностью. Альфред. Именно он стал первой трещиной в монолите рода Спарков, первым, кто перешёл в ряды Тёмного Лорда. Узнав благодаря своим приспешникам достаточно о честолюбивом, вечно находящемся в тени собственной семьи юноше, Волан-де-Морт с почти пугающей лёгкостью нашёл к нему подход. Он не просто переманил его — он искусно промыл ему мозги, подменив смутное недовольство пылающей преданностью, а жажду признания — уверенностью в избранности. Альфред стал живым инструментом, первым клином, вбитым в, казалось бы, несокрушимую скалу семейной верности. — Что же нам теперь делать? — тихо, почти беззвучно спросила Женевьева, осторожно касаясь пальцами руки мужа, будто ища в этом прикосновении хоть какую-то опору в рушащемся мире. — Мы никак не сможем его найти, — чётко, с холодной, отчаянной ясностью произнесла Дафна, глядя в пространство перед собой. Её голос звучал не как утверждение, а как горькое прозрение. — Это почти невозможно. Он мог уйти ещё ночью. Мы не знаем, куда он направился, где его теперь искать… Это словно искать иголку в стоге сена. Виктория, всё это время неподвижно всматривавшаяся в пустоту перед собой, будто пытаясь разглядеть в ней призрачный силуэт сына, глубоко, с надрывом вздохнула. Казалось, этот вздох вырвал из её груди последние остатки надежды. Медленно, с нечеловеческим усилием она подняла взгляд. В её глазах, ещё минуту назад затуманенных слезами, теперь пылал сухой, яростный огонь матери, загнанной в угол. — А вы предлагаете мне просто сидеть и ничего не делать? — её голос, сначала тихий, набирал силу, становясь металлическим и пронзительным. — Сидеть сложа руки, в то время как мой сын, моя кровь, неизвестно где и неизвестно с кем совершает роковые, непоправимые глупости? Пока он делает шаг за шагом навстречу собственной погибели? Нет! Я не могу этого принять! Дафна, чувствуя, как напряжение — густое, тяжёлое, почти осязаемое — медленно, но неумолимо заполняет пространство комнаты, сдавливая виски и затрудняя дыхание, перевела взгляд на тётю. Её собственные нервы были натянуты, как струны. Почти машинально, пытаясь обуздать внутреннюю дрожь, она опустила ладонь на прохладную поверхность полированного стола и начала едва заметно, ритмично постукивать указательным пальцем. В глубине её карих глаз вспыхнул и замер яркий, изумрудно-зелёный свет — тихий отблеск магии, пробудившийся отчаянием и инстинктивным желанием защитить. Палец отстукивал чёткий, гипнотический ритм, который постепенно начал резонировать с бешеным, отчаянным биением сердца Виктории. Магия, тонкая и неагрессивная, подобно тёплому, успокаивающему потоку, начала обволакивать её смятенный разум. Спустя несколько мгновений яростное пламя в глазах Виктории пошло на убыль, плечи её чуть опустились, а сжатые в белых костяшках кулаки медленно разжались. Беспокойство, словно отступающая волна, начало терять свою разрушительную силу, уступая место леденящей, но более управляемой пустоте. — Думаю, нам всем стоит успокоиться и трезво решить, что делать дальше, — медленно, нарочито спокойно протянула Дафна, не отрывая пристального взгляда от женщины. Её голос звучал как якорь, брошенный в бушующее море эмоций. Остановило её лёгкое, но властное прикосновение отца к её запястью. Все присутствующие, кроме погружённой в себя Виктории, заметили действия Дафны, и Демид, чьё лицо оставалось каменной маской, решил вмешаться. Поймав взгляд дочери — взгляд, в котором читалась и готовность помочь, и внезапная неуверенность, — он едва заметно, но очень строго мотнул головой. Этот жест был красноречивее любых слов: «Не сейчас. Не надо. Не таким путём». Магия успокоения была палкой о двух концах; она могла усмирить боль, но не решить её причину, а в данном случае рисковала быть воспринятой как насилие, как ещё одно предательство. — Дафна права, — произнёс Демид, и его голос, низкий и ровный, прозвучал как приговор, не терпящий возражений. — Истерика и взаимные обвинения ни к чему не приведут. Нам всем необходимо взять себя в руки и сохранить хладнокровие. Позже, когда первые страсти улягутся, мы сможем обдумать ситуацию и… что-нибудь придумаем. Последние слова прозвучали с горьким оттенком бессилия, которое он тщательно скрывал. Дафна, поджав губы, опустила взгляд на свою руку, всё ещё лежавшую на столе. Приказ отца был ясен, и она подчинилась, заглушив вспыхнувший внутри магический импульс. Но в тот самый момент, когда внешний мир отступил, а внутренние барьеры ослабли, в глубине её сознания вновь поднялась волна — не её собственных мыслей, а чужих, навязчивых, шепчущих голосов. Раньше они были лишь неразборчивым гулом, фоном к её страхам. Теперь же, в тишине отчаяния, она наконец смогла различить отдельные слова, сложившиеся в зловещую, загадочную фразу: «Книга… Книга… Она поможет тебе… Найди её… Некогда пустая книга… поможет тебе…» Эти слова отозвались в ней ледяным эхом, не сулящим утешения, но указывающим на какой-то тёмный, непонятный путь. Это был не ответ, а лишь новая, более глубокая загадка, брошенная в пучину их общего горя. Спарк медленно поднялась с места, её движения были обдуманными и тягучими, будто она плыла сквозь густой сироп отчаяния, охватившего всё помещение. Каждый шаг давался с усилием, словно гравитация в комнате вдруг увеличила свою силу. — Дорогая, куда ты? — тихо, с тревожной ноткой в голосе, поинтересовалась мать девушки, когда та, не говоря ни слова, направилась к массивной дубовой двери. — Хочу кое-что проверить, — отозвалась она, не оборачиваясь. Её голос прозвучал приглушённо и отстранённо, будто доносился из-за толстого стекла. В нём не было ни вызова, ни надежды — лишь плоская, уставшая решимость. Выйдя в полумрак коридора, освещённого лишь тусклым, мерцающим светом магических бра, она на мгновение замерла, позволяя тишине и прохладе каменных стен окутать себя. Здесь, вдали от накалённой атмосферы семейного совета, было легче дышать. Затем, точно следуя внутреннему компасу, она направилась к широкой винтовой лестнице, чьи ступени, протёртые поколениями, вели вверх, в царство знаний и забытых тайн. Поднимаясь, Дафна ощущала под пальцами шероховатость древнего дерева поручней, хранившего тепло бесчисленных прикосновений. Лестница вилась, как спящий дракон, и, преодолев два пролёта, она ступила на третий этаж — место, куда редко заходили без особой нужды. Здесь воздух был иным — сухим, пропахшим старой бумагой, замшелой кожей переплётов и сладковатой пылью веков. В самом конце длинного, узкого коридора, в нише, скрытой от случайных взглядов, находилась неприметная дубовая дверь без таблички. Дафна нажала на латунную ручку, холодную и гладкую от времени, и толкнула створку. Скрип петель прозвучал негромким, знакомым приветствием. Переступив порог, она оказалась там, где когда-то могла пропадать днями и ночами, в мире, заменявшем ей всё остальное. Семейная библиотека. Это была не просто комната, а целая вселенная, заключённая в стенах дома. Огромное, подобное соборному, пространство уходило ввысь, теряясь в полумраке под потолком, где плавали тихие, похожие на светлячков, магические огоньки. Бесчисленные стеллажи из тёмного дерева, вздымавшиеся до самого верха, образовывали целые лабиринты и каньоны. Они были плотно заставлены фолиантами, свитками, атласами и томами в переплётах из кожи, парчи и даже, как гласили легенды, драконьей чешуи. Эти книги хранили в себе не только сухую информацию о мире, заклинаниях и алхимических рецептах. Они впитывали, как губки, самую суть рода Спарков — их победы и падения, сокровенные мысли, записанные на полях, клятвы, запечатанные магией, и тяжёлые, мрачные тайны, которые никогда не должны были увидеть дневной свет. Благодаря древнему и сложному заклятью, пространство это было живым и растущим. Оно дышало, тихо шурша страницами, и понимало, кто и зачем переступает его порог. Полки иногда сами перемещались, освобождая проход, а нужный фолиант мог оказаться на самом видном месте, будто протянутый невидимой рукой. Библиотека была верным хранителем и безмолвным собеседником для тех, в чьих жилах текла кровь Спарков. Дафна, едва переведя дух в этом знакомом великолепии, сразу поняла, о какой книге шла речь в том навязчивом шёпоте. Воспоминание всплыло ярко и чётко, как будто это было вчера: она, маленькая, с любопытством блуждающая среди нижних полок, натыкается на невероятно толстый том в чёрном, лишённом всяких украшений переплёте. Его корешок не нёс ни названия, ни автора — только шероховатость и холод. Открыв тяжёлую крышку, она обнаружила, что все страницы девственно пусты, будто книга ждала первого слова, чтобы начать свою историю. Озадаченная, она привела сюда мать. Женщина, с тем же недоумением провела пальцами по пергаменту, пробормотала пару раскрывающих заклинаний, но страницы оставались белыми и безмолвными. Книгу сочли странным созданием библиотеки, и попросту забыли. Теперь, ведомая внутренним импульсом, Дафна двинулась вглубь. Её шаги эхом отдавались в каменных недрах зала. Она прошла мимо разделов с гербами, звёздными картами и трактатами по защитной магии, углубляясь в самую архаичную часть собрания — ту, что пахла не пылью, а временем, чем-то горьким, вроде полыни. Наконец, в самом дальнем углу, куда даже магический свет падал с неохотой, она нашла её. Полка была скромно подписана «Древняя магия.» И среди таких же неприметных, покрытых вековой плесенью томов, стоял тот самый чёрный фолиант. Он будто вобрал в себя окружающий полумрак и теперь излучал собственный, холодный оттенок тишины. Взяв его в руки, Дафна ощутила неожиданную тяжесть — не физическую, а скорее метафизическую, будто она поднимала не предмет, а сгусток тени. Она отнесла книгу к массивному читальному столу, выдолбленному из цельного куска тёмного мрамора, и опустила на него. От резкого движения с обложки взметнулось облачко вековой пыли, заигравшее в луче света. Она смахнула остатки ладонью, обнажив гладкую, почти маслянистую поверхность кожи, на которой теперь, при близком рассмотрении, можно было различить едва заметный рельеф — сложный, гипнотический узор, напоминающий спящий лабиринт. Сердце её забилось чаще, стуча в висках набатом. Вздохнув, чтобы унять дрожь в пальцах, она приподняла массивную крышку. Скрип переплёта прозвучал громко, как щелчок открывающегося замка. И Дафна буквально раскрыла рот от изумления, застыв в немом потрясении. На первой странице, которая была не белой, а цвета старой слоновой кости, густыми, чернильно-чёрными, будто выжженными буквами, красовалась надпись: «Наследие Спарков — это тьма». Слова лежали на пергаменте тяжело и неоспоримо, как высеченное на надгробии пророчество. Чуть ниже изящным, почти паутинным почерком, была выведена ещё одна фраза. Дафна, не в силах оторвать от неё глаз, прочла её вслух. Её голос, тихий и прерывистый, зазвучал в гробовой тишине библиотеки, нарушая её многовековой покой: — И лишь истинному наследнику рода, обладающему этой тьмой, будут раскрыты её секреты и возможности. Последнее слово повисло в воздухе, наполненное бесчисленными оттенками — от соблазна до предостережения. Затаив дыхание, почти боясь, что надпись исчезнет, как мираж, она осторожно, кончиками пальцев, перелистнула первую страницу. И увидела, что дальше — на многих, многих листах — теснились строки, схемы, диаграммы и символы. Тысячи записей, которых раньше не было. Книга, когда-то казавшаяся немой, наконец заговорила. И её первый шёпот был полон мрака и силы, зовущей и пугающей одновременно. В то же самое мгновение тишина была грубо разорвана. Книга, казалось, сделала глубокий, самостоятельный вдох, а затем её страницы пришли в яростное, хаотическое движение. Они начали перелистываться с нарастающей, почти истеричной скоростью, подчиняясь невидимой, могущественной силе. Каждый переворот листа был подобен взмаху крыла огромной, древней птицы, рождая резкие порывы воздуха. Вспугнутые этим вихрем мириады пылинок, дремавшие в солнечных лучах, взметнулись ввысь, закружившись в причудливом, золотистом танце. Дафна едва слышно вскрикнула — не от страха, а от первобытного изумления перед лицом невозможного. Инстинктивно она отпрянула на шаг, её сердце забилось тяжёлым, гулким стуком, отдававшимся в висках. Это безумие длилось всего несколько секунд, но время в тот миг растянулось, стало вязким и плотным. И так же внезапно, как началось, движение прекратилось. Книга с глухим, окончательным ударом, похожим на звук захлопнувшейся двери в далёкое измерение, рухнула на дубовую столешницу. Вновь воцарилась тишина, но теперь она была иной — густой, насыщенной только что случившимся чудом. Собрав всю свою волю в тугой, дрожащий комок, Дафна, затаив дыхание, сделала робкий шаг вперёд, затем ещё один. Её пальцы, холодные и чужие, легли на резную спинку стула для опоры. Наклонившись над теперь безмолвным артефактом, она замерла, всматриваясь в страницы, которые книга сама для неё избрала. Страницы, на которых остановилась книга, были непохожи на остальные. Они не были пожелтевшими от времени, а казались вырезанными из тёмного, почти чёрного пергамента, холодного на ощупь. Чернила на них не были чернилами — они светились приглушённым серебристым сиянием, как лунная дорожка на поверхности ночного озера. Дафна медленно опустилась на стул, не в силах оторвать взгляд. Заголовок. Он горел в полумраке библиотеки не чернилами, а чем-то иным. Крупные, вычурные буквы, казалось, не просто были нанесены на пергамент, а пульсировали из его глубины, притягивая свет одинокой свечи и обращая его в собственное мрачное сияние. Они взывали, требовали внимания, нарушая вековую тишину архива одним лишь своим безмолвным присутствием. «Заклинание Всевидящего Ока». А чуть ниже, словно стыдливый шепот после громкого возгласа, теснились строки, набранные мелким, дрожащим почерком: «Лишь обладатель тьмы, жаждущий обрести ответ, призвав её, узрит то, что сокрыто от очей прочих». Слова повисли в воздухе, тяжелые и многослойные. Дафна почувствовала, как холодок пробежал по спине, но любопытство — это древнее и неудержимое пламя — уже разгоралось в груди, заглушая робкий голос разума. А дальше, без предисловий и предупреждений, следовал сам текст заклинания — ритмичный, складный, полный странной, гипнотической музыки. Она не раздумывала. Мысль, воля, само желание — всё слилось в единый порыв. Губы сами приоткрылись, и слова, чуждые и в то же время невероятно знакомые, полились тихим, но четким потоком, нарушая немоту залов: — К Оку Всевидящему взываю, завесу тайн я разрываю. Пусть всё, что скрыто было мглой, предстанет ясно предо мной… Последний слог растаял в тишине. Дафна замерла, затаив дыхание, всем существом ожидая… чего? Вспышки ослепительного света? Грохота небесных колесниц? Голоса из бездны? Ничего. Абсолютно ничего не произошло. Ни вспышек, ни гула. Лишь тишина, и без того гнетущая, сгустилась еще больше, стала плотной, осязаемой, словно сама древняя библиотека, удивленная дерзостью, затаила дыхание вместе с ней. Разочарование, горькое и едкое, подкатило к горлу. Она ощутила себя глупым ребенком, поверившим в сказку. — Это же просто бред… какой-то наивный, старинный бред, — прошептала она себе под нос, и голос её прозвучал странно громко в этой давящей тишине. И в тот миг, когда она, сгорбившись от досады, попыталась выпрямиться и отодвинуться от стола, пространство перед её лицом дрогнуло. Воздух затянуло полупрозрачной, зыбкой пеленой, похожей на туман в летний зной или на искажение от жара пламени. Но это было не тепло — сквозь пелену веяло ледяным сквозняком пустоты. Глаза Дафны тут же залил резкий, неестественный свет — холодное, ядовито-изумрудное сияние, будто в глубине глазниц вспыхнули два крошечных призрачных факела. Она почувствовала, как по коже пробежали мурашки, а внутри, в самой сердцевине существа, что-то дрогнуло и натянулось, как тетива. Магия рвалась наружу, наполняя её изнутри жужжащей энергией. Вглядываясь сквозь колышущуюся пелену, Дафна различила контуры. Смутные, размытые, но узнаваемые. Это было тесное, каменное помещение, похожее на глухую камеру или забытый склеп. И в нём, спиной к ней, стоял силуэт. Поза, очертания плеч, беспокойный поворот головы — всё кричало об одном. — Альфред… Боже, Альфред! — вырвался у неё крик, полный неподдельного ужаса и надежды. Она впилась взглядом в призрачное видение. — Ты слышишь меня?! И словно в ответ на её отчаянный зов, силуэт резко, почти рывком, обернулся. На долю секунды, меньше мгновения, их взгляды, казалось, встретились сквозь толщу пространства и тумана. И в это же мгновение всё — и пелена, и сам силуэт — вздрогнуло и рассыпалось, как дым на ветру. Зеленый свет в глазах погас, отступая с болезненной быстротой, будто захлопнулась невидимая дверь. Давление, наполнявшее её, исчезло, оставив после себя леденящую пустоту и звон в ушах. Глаза вновь стали обычными, но в них теперь стоял отблеск увиденного кошмара. — Нет! Нет, вернись! — громко, почти отчаянно, вскрикнула Дафна, с силой опустив ладони на твердую поверхность стола. Удар отдался болью в запястьях, но эта боль была ничто по сравнению с ледяной хваткой отчаяния, сжавшей её сердце. Она опустила взгляд на книгу, на эти роковые, проклятые строки. Разум твердил о безумии, но сердце, охваченное жгучей необходимостью знать, было сильнее. — К Оку Всевидящему взываю, завесу тайн я разрываю… — зашептала она снова, быстро, сбивчиво, вкладывая в каждое слово всю силу своей воли, всю ярость и весь страх. — Пусть всё, что скрыто было мглой, предстанет ясно предо мной! Она подняла голову, впиваясь взглядом в пустоту перед собой, умоляя, требуя у пространства вернуть ей эту трещину в реальности, этот мимолетный проблеск истины. Её зрачки расширились в темноте, пытаясь уловить малейшее движение, малейшую вспышку. Но мир оставался незыблемым и безмолвным. Реальность, жестокая и рациональная, не собиралась открывать свои тайны дважды. Дафна повторила слова ещё раз. И ещё. Каждый раз — тише, каждый раз — с меньшей верой. Но ответом была лишь непроглядная, насмешливая тишина библиотеки. Наконец, отчаявшись, она снова ударила ладонями по столу — уже не для того, чтобы вызвать видение, а чтобы заглушить вспышку беспомощного гнева, кипевшего в ней. Гнев на книгу, на заклинание, на саму себя за эту минутную слабость и безумную надежду. Тишина же, поглотив звук удара, казалось, лишь утвердилась в своей победе. — Мне этого мало, я хочу ещё! — словно обезумевшая прошептала себе под нос Дафна, с новой, лихорадочной жадностью начиная листать пожелтевшие страницы. Её пальцы, холодные и чуть дрожащие, скользили по шероховатой бумаге, впитывая не только текст, но и сам холод, исходивший от этих строк. Казалось, она прикасалась не к чернилам, а к самой вечности, застывшей в форме букв. С каждым касанием пальцев, проведённым по строкам, с каждым поглощённым словом, в глубине её зрачков вспыхивал и тут же гас странный отсвет — не свет, а скорее тень света, отблеск той тёмной магии, что медленно пробуждалась в самой сердцевине её существа. Это было рвение, да, но рвение тёмное, одержимое, похожее на жажду утолить невыносимую духовную жажду водой из отравленного источника. Пока Дафна, потеряв счёт времени, сидела в гробовой тишине библиотеки, погружённая в гипнотический водоворот древних заклинаний, жизнь в доме шла своим чередом — чередом тревоги и бесплодных поисков. Всей семьёй, как казалось со стороны, они занимались исчезновением Альфреда. Но это «всей семьёй» было лишь иллюзией, удобной ширмой. Поисками на самом деле занималась одна Виктория. Её решимость была стальной, движения — отточенными и быстрыми. Остин, ушедший ещё утром, так и не появился, оставив после себя лишь тягостное молчание. Рядом с Викторией была Женевьева; две женщины вытягивали ниточки слухов и обрывки информации от всех, кто мог знать хоть что-то. Их голоса в прихожей, сдержанные и напряжённые, были единственным звуком, нарушавшим мёртвую гармонию особняка. Демид Спарк, казалось, совсем не собирался участвовать в этой суете. Для него сын его брата перестал быть племянником, едва ослушался воли семьи. Этот поступок был равносилен предательству — не внешнему, а внутреннему, самому горькому. Он удалился в свой кабинет, тяжёлые дубовые двери которого захлопнулись с утра и не открывались до позднего вечера. Никто не знал, что происходило за ними в этот долгий день. Кабинет был его крепостью, святилищем, местом, где он оставался наедине с грузом принятых решений и с теми мыслями, которые никогда не должны были увидеть свет. Там, среди запаха старой кожи, воска и табака, хранились его тайны. Не мелкие секреты, а фундаментальные, мрачные знания, которые он нёс, как крест, и которые теперь, возможно, начинали резонировать с тем, что происходило в библиотеке этажом ниже. А Дафна… Дафна была уже не совсем собой. Она сидела, сгорбившись над фолиантом, словно под гипнозом тех шёпотов, что звучали изнутри, из самых потаённых уголков её души. Её влекло к книге с силой магического притяжения, неодолимой и роковой. Проводя ладонью по страницам, она ощущала не просто бумагу — она ощущала кожу, пульс, родство. Каждое слово ложилось на душу как родное, будто тот, кто выводил эти строки острым пером, думал её мыслями, дышал её страхом и её жаждой. Книга перестала быть предметом; она стала продолжением, тёмным зеркалом, в котором угадывались собственные, ещё не осознанные черты. Тогда Спарк, конечно, не догадывалась, насколько пугающе близок к ней был тот безвестный творец, чья воля, словно чёрная нить, была вплетена и в переплёт книги, и в запутанный узор её собственной судьбы. Она не задавалась вопросами: откуда здесь этот том, кто его создал и с какой немыслимой целью? Эти вопросы казались сейчас мелкими, не стоящими её времени. Её мир сузился до размера раскрытых страниц. Всё, что её волновало, поглощало, пожирало — было лишь её содержимое. Каждое заклинание было ключом, каждое описание тёмного ритуала — обещанием. Обещанием силы, которая, возможно, однажды сможет вернуть то, что было потеряно, или открыть то, что было наглухо скрыто. Дафна совершенно не заметила, как безмолвное, всепоглощающее рвение охватило её целиком, иссушив до дна колодец физических и душевных сил. Оно подчинило себе течение времени, растворило границы реальности, превратив огромную, наполненную тенями библиотеку в крошечную, замкнутую вселенную, центром которой были лишь её глаза и таинственные строки перед ними. Она не имела ни малейшего понятия, сколько часов провела в этом почти трансовом состоянии. Минуты спрессовались в мгновения, а часы, должно быть, пролетели бесшумно, как пылинки в луче заходящего солнца, который давно сменился бархатной тьмой за высокими окнами. Её сознание, отрешённое от мира, витало где-то в межмирье между сном и явью, между знанием и забвением. Лишь осторожное, почти невесомое прикосновение чьей-то руки к плечу заставило девушку вздрогнуть и резко поднять голову, которую она, не помня когда, склонила на тяжёлый, пахнущий стариной переплёт. Она заснула. Прямо здесь, за столом в дальнем углу библиотеки её дома, лицом на холодные страницы. Сон был тяжёлым, без сновидений, похожим на падение в глубокий, безвоздушный колодец. — Дорогая, опять ты провела весь день среди этих книг, — тихий, исполненный усталой нежности голос матери прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине зала. Он не просто разбудил тело — он вернул Дафну в реальность, заставил очнуться от странного забытья, которое было куда больше, чем обычный сон. Это было возвращение из путешествия, о котором не осталось воспоминаний. Брюнетка медленно, будто сквозь густой туман, перевела взгляд с тревожного лица матери на заставленный фолиантами стол. Её глаза, затуманенные сном и остатками того необъяснимого транса, наткнулись на книгу, лежащую прямо перед ней. Сперва мозг отказался узнавать предмет. Это был просто старый том в потертом переплете. Она машинально перелистнула несколько страниц, и её пальцы замерли. Бумага под ними была абсолютно чиста. Ни единой буквы, ни намёка на чернила, лишь гладкая, слегка шероховатая поверхность пергамента, белая и немая, как свежевыпавший снег. Легкий морозец недоумения пробежал по коже. — Что… что это за книга? — прошептала она, голос был хриплым от долгого молчания, а слова выходили с трудом, будто она разучилась говорить. Вопрос повис в воздухе, обращённый больше к самой себе, чем к матери. — Я не знаю, милая, — мягко ответила женщина, и в её глазах мелькнула тень беспокойства. — Квинтон сказал, что ты только её и читала, погрузившись в неё с головой. Ты даже не отреагировала, когда он пытался обратиться к тебе, чтобы спросить о чае. А когда я сама пришла, то обнаружила тебя спящей прямо на ней. Дафна нахмурила брови, ощущая внутри нарастающую, холодную волну паники. Она попыталась нащупать в памяти следы последних часов, восстановить ход событий. Но в её разуме зияла пустота, чёрная и бездонная пропасть. Будто кто-то взял и аккуратно, безжалостно стёр целый пласт времени, оставив лишь рваные, не связанные между собой обрывки. Она помнила утро: холодный свет из окна, скрип половиц. Помнила дрожь в пальцах, когда она разворачивала записку кузена. Ярко, до боли чётко всплывал в памяти голос отца, его сдержанные, но оттого ещё более жёсткие слова, намекавшие на предательство. И затем — обрыв. Резкий, как удар гильотины. Между этим «после» и пробуждением в тишине библиотеки лежала ничем не заполненная бездна. Это было непохоже на простую забывчивость. Это ощущалось как утрата, как если бы часть её собственного «я» навсегда ускользнула в темноту, унося с собой тайну того, что же нашли её глаза на тех теперь уже пустых страницах. Единственной мыслью, пульсирующей в её сознании с настойчивостью набатного колокола, было неотложное, жгучее желание немедленно поговорить с отцом. Этот разговор, она чувствовала это каждой клеточкой своего измученного странным трансом тела, должен быть неразрывно связан с этой книгой. Быстрым, почти резким движением, словно боясь, что страницы оживут и удержат её, Дафна захлопнула массивный переплёт. Звук получился глухим и торжественным, похожим на закрытие склепа. Тяжесть тома, ощутимая и реальная в её дрожащих руках, стала единственной опорой в мире, внезапно лишившемся твёрдой почвы. Она поднялась с кресла, и её ноги, затекшие от долгой неподвижности, на мгновение подкосились, посылая в мозг волну мурашек. Девушка сделала шаг, затем другой, обретая уверенность с каждым движением, направленным к двери, за которой лежали ответы. — Мне нужно поговорить с отцом, — произнесла она, остановившись перед матерью. Голос её, обычно мягкий и мелодичный, прозвучал с неожиданной стальной чёткостью, отчеканивая каждое слово. Он звенел в гробовой тишине библиотеки, как удар хрусталя о камень, — слишком бодро, слишком громко, выдавая внутреннюю бурю показным спокойствием. Женевьева не произнесла ни слова в ответ. Лишь безмолвно, с грацией тени, отступила в сторону, освобождая дочери путь. Её молчание было красноречивее любых вопросов — оно было наполнено тревогой, материнской интуицией, улавливающей незримую дрожь в воздухе. Когда стройная фигура Дафны, прижимающей к груди бесценную ношу, скрылась в арочном проёме двери, взгляд Женевьевы медленно, нехотя скользнул обратно к книжным шкафам. Он задержался на той самой полке, что теперь зияла единственным пустым, тёмным прямоугольником среди ровных рядов корешков. Взгляд поднялся к медной табличке с выгравированным названием раздела. Буквы, покрытые патиной времени, холодно блеснули в тусклом свете: «Древняя магия». Женевьева медленно, с бесконечной усталостью, сомкнула веки, а затем вновь открыла их, будто надеясь, что видение исчезнет. Но пустота на полке оставалась зловеще реальной. Сделав глубокий вдох, она развернулась и поспешила покинуть библиотеку. Быстрый, обжигающий шаг держал Дафну в движении, как будто сам дом тянулся дальше за ней — и чем быстрее она мчалась, тем отчётливее слышался стук сердца в ушах. Коридор перед кабинетом отца казался длиннее обычного; свет оставлял на полу холодные полосы, и каждая щель пола отзывалась эхом на её чеканные шаги. Она не замечала ни пыли, ни мелких предметов — только книгу, прижатую к груди, и необъяснимое чувство, что что‑то, спрятанное за дверью, должно быть сказано немедленно, прежде чем снова уйдёт в тень. — Отец! — вскрикнула девушка, врываясь в кабинет Демида. — Нам нужно поговорить… — она замолкла, увидев, как мужчина начал быстро прятать целую потайную стену, на которой было множество бумаг, связанных между собой красными линиями, которая скрывалась за шкафом, волшебными чарами. — Что происходит? Что это? — уже чуть тише спросила она, сделав шаг внутрь. Комната замерла, будто и она прислушивалась к их словам. Пахло бумагой и старым деревом; запах этот всегда был для неё домом, теперь же он казался маской для чего‑то иного. Странная картина — мужчина, внезапно заметив шаги дочери, ловко пряча за спиной нечто, что не должны были видеть посторонние — сделала воздух густым. В напряжении пространства мелькали тени: тени от карт, от листов, от давно забытых тайн. — Дафна, я же учил тебя никогда не врываться в мой кабинет! — возмутился мужчина, повернувшись к дочери. — Что ты хотела? Его голос был резким, как верёвка, натянутая до предела; в нём слышалась усталость и лёгкое раздражение, где‑то смешанное с заботой. Он поставил себя между ней и тем, что спрятал, как охранник у входа в запретную комнату, и в его позе чувствовалось желание защитить и одновременно — удержать. — Что это было? — повторила она свой вопрос, пытаясь заглянуть за спину отца, правда вот там уже, кроме закрытого шкафа, ничего не было. Её глаза сузились в попытке уловить хоть мельчайшую деталь, однако за спиной отца лежала ровная поверхность шкафа, без намёка на скрытое. Молчание, последовавшее за этим взглядом, было тяжёлым. — Это не важно, тебя это не касается. Слова упали как плита. Они звучали попыткой прекратить исследование, жестом человека, который решил оставить прошлое в покое. Но в их тоне дрожал страх — страх открытия, которое способно изменить привычную картину мира. — Почему? Ты что-то скрываешь? Мама знает об этом? — возмущенным голосом возразила Дафна, повышая тон. Её голос обнажал нетерпение и растущий протест. Она чувствовала, как нечто внутри неё требовало правды, как будто тайна была живой и требовала, чтобы её признали. Семейные стены, казалось, сжимались вокруг неё, и каждое слово отца могло стать рубежом, который нельзя пересечь назад. Демид глубоко вдохнул, прикрыв на мгновение глаза. Понимая, что дочь теперь точно не отстанет от него, выпрямился и, подойдя к небольшому кожаному дивану, который стоял в его кабинете, присел на него. Он поднял взгляд на дочь, скрестив руки на груди. — Об этом не знает никто. Я расскажу тебе, но позже, сейчас не время. А теперь подойди сюда. — Мужчина указал взглядом на место рядом с собой. — Что за книга у тебя в руках? — уже более тихим и спокойным тоном спросил он, взглянув на книгу в руках дочери. Он пытался смягчить тон, вернуться в роль отца, который всё объяснит в подходящий час. Сиденье дивана приняло его, как лодка — утомлённого моряка, и в этой посадке было что‑то усталое и одновременно собранное. Взгляд, опущенный на книгу, был внимателен и немного настораживающ: отец видел предмет, но не тот, что был виден дочери. — Я нашла её в библиотеке, ещё в детстве. И тогда… — Спарк сделала паузу, подняв глаза на отца. — она была полностью пустая. Её слова шли тонкой струйкой воспоминания, которое, казалось, всплыло из глубины. Библиотека, тишина среди полок, запах пыли и кожаных переплётов — всё это вернулось к ней в отблесках воспоминаний, но теперь книга казалась изменённой, как старое зеркало, которое кто‑то испортил, рисуя на нём новые образы. — И? Категоричный короткий вопрос отца, как толстая черта, требовал продолжения; он ждал конкретики, в которой сама Дафна не была до конца уверена. — Ты не знаешь, что это за книга? — Дафна подняла обложку книги, открывая первую страницу. Её взгляд зацепился за буквы. Она открыла книгу с тем трепетом, с каким человек раскрывает сундук с вещами предков. Страница шуршала, издавая звук, как будто листы пытались вздохнуть. Надпись, скрытая прежде, вдруг предстала перед ней: «Наследие Спарков ─ это тьма» Дафна смотрела на них, и в её взгляде смешались удивление, страх и какое‑то смутное признание, словно часть истины, которую она не осмеливалась назвать прежде, вдруг вырвалась наружу. Теперь она вновь была исписана, и девушка это видела: она сильно удивилась, но так и не вспомнила то, что было днем. Она ощутила, как мир вокруг начинает сдвигаться — будто краска, до этого скрытая под поверхностью, показалась на свет. Это удивление было не просто удивлением; оно тянуло за собой воспоминание, которое отказывалось складываться в цельную картину. — Вот, смотри, теперь она вся в записях… — чуть медленнее произнесла она, проводя пальцами по буквам. Её пальцы шли по строчкам с трепетом. Прикосновение было почти священным — желанием сохранить то, что вдруг обрело смысл. Голос её дрогнул, но не от страха — от напряжённой потребности быть услышанной. — О чём ты? Я ничего не вижу. — с недоумением в голосе спросил отец, не видя никаких букв. Его слова упали тяжко, как камень в колодец: молчание, которое последовало, казалось теперь ещё более глубоким. В его голосе слышалось искреннее недоумение; возможно, он видел пустую страницу, возможно, он сознательно выбирал не замечать слова, которые могли разрушить мир, устроенный вокруг семьи. — Но как же… вот… прямо тут… — Спарк продолжала смотреть на первую страницу. — Наследие Спарков… — взгляд поднялся на отца. — Это тьма. Брови мужчины тут же нахмурились, он смотрел на дочь несколько секунд, пытаясь убедиться, действительно ли она видит буквы на пустой странице или она просто сошла с ума. Затем он ещё раз опустил взгляд на книгу. Ничего. Абсолютно ничего. Его замешательство примешивалось к страху: отец понимал, что перед ним — либо обострение воображения дочери, либо предвестие чего‑то действительно необычного. Он искал подтверждение в книге, но тишь страницы оставалась непробиваемой для него. — Ты уверена? Я ничего не вижу. — Пап, ты что, не веришь мне? — видя в глазах отца недоверия, спросила она нахмурившись. Это был не только упрёк — это было отчаяние, тонкое и пронизывающее. Отца просили не просто поверить словам, его просили поверить её внутренней правде. — Нет, что ты, я конечно верю тебе… как же я могу не верить. — произнес он, отведя взгляд. — Я всегда верю тебе, дорогая. — Он говорил это медленно, будто повторяя заученную мантру, пытаясь убедить не только её, но и себя. Слова были тёплыми, но в них слышалась неровность — тень сомнения, которую он не мог прогнать полностью. Спарк отвела взгляд, устремив его в пустоту перед собой. Тогда она задумалась. Неужели ей никто не поверит? Неужели она одна видит это всё? Но почему? Она сошла с ума? И что же ей теперь делать? В голове вдруг раздался шепот, тихий, едва уловимый. Дафна не могла разобрать, что они шепчут ей. Мысль о шёпоте появлялась как тень за спиной — тяжёлая и неясная. Она ощущала присутствие голосов, но не могла понять смысл; это было похоже на шум моря за дюной — слышно, но нельзя разобрать слова. Сомнение роняло её в пустоту: можно ли доверять своим ощущениям, когда мир вокруг отвергает их? — Пап… а ты слышишь голоса? — вдруг спросила она, подняв взгляд. Вопрос был простой и одновременно страшный — как проверка реальности: слышит ли другой тот звук, что преследовал её? Если нет — значит, путь истины будет проложен только её шагами; если да — значит, тайна выходит за пределы одного сознания. Демид удивленно посмотрел на дочь. Брови поднялись выше, образуя на лбу несколько складок морщин. Его лицо на мгновение стало открытым — без прикрас и масок; в нём читалось честное удивление и лёгкая тревога. Он искал в своей памяти нечто, что могло бы подтвердить или опровергнуть её слова. — Нет, Дафна, я не слышу голоса. — медленно, с ноткой лёгкой неуверенности ответил он ей. — У нас в роду никто никаких голосов никогда не слышал. Его ответ прозвучал твёрдо, но в конце слышалась трещина: возможно, он не внушал себе раньше внимательности, но теперь, глядя на дочь, он почувствовал, что мир вокруг начинает притягивать к себе незримые нити. Уверенность в его словах была знаком, но не гарантией. Дафна поджала губы. Её рот стал узкой линией: сопротивление, собранное в одном жесте. Она пыталась упорядочить мысли, согнать страх под кожу, но в душе росло ощущение одиночества — единственной, кто слышал шёпот, и единственной, кто видел надпись на странице. Неужели она действительно сошла с ума? Мысль упала, как холодный дождь, и на мгновение покрыла всё вокруг тонкой коркой сомнения. Но сам вопрос уже был семенем: либо она найдёт доказательство своей реальности, либо погрузится в тьму, где истина и безумие переплетались без возврата. Они просидели в этой звенящей, почти осязаемой тишине ещё некоторое время — время, растянувшееся, как резина, между страхом и надеждой. Когда Дафна, наконец, осмелилась опустить взгляд на книгу, на её зияющие, как чёрная бездна, страницы, они вновь оказались пустыми. Не просто чистыми, а нарочито, вызывающе пустыми, будто всё, что было там написано мгновение назад, испарилось. Это молчаливое отрицание реальности, это издевательское исчезновение смысла стало последней каплей. Тогда Спарк не выдержала. Резким, почти яростным движением она захлопнула тяжёлый переплёт и с глухим стуком отшвырнула книгу прямо на пол. Звук удара о дубовый паркет, сухой и резкий, заставил отца едва заметно вздрогнуть — не от страха, а от внезапности, от этой вспышки отчаяния в обычно сдержанной дочери. Но он ничего не произнёс. Ни слова упрёка, ни вопроса. Лишь поднял на неё взгляд — глубокий, усталый, полный немой тревоги, в котором укладывалась целая вселенная отцовской боли. — Пап, я, кажется, схожу с ума, — выдохнула Дафна, вцепившись пальцами в виски, будто пытаясь физически удержать расползающиеся осколки собственного рассудка. Голос её дрожал, срываясь на шёпот. — Сначала эти голоса… теперь эта книга… — твердила она отчаянно, зацикленно, как будто в попытке убедить саму себя в реальности кошмара. — Меня это пугает. — Милая, я думаю, ты просто устала, — мягко, почти беззвучно произнёс мужчина. Он придвинулся чуть ближе, и его крупная, тёплая рука легла на её скованное плечо, пытаясь своим весом и теплом придавить, утихомирить внутреннюю дрожь. — Последние дни были тяжелыми. Тебе необходим покой, нужно дать себе время, чтобы восстановить силы. — Он медленно, почти ритуально начал поглаживать её по голове, пальцы его бережно расчёсывали пряди волос, повторяя успокаивающий, гипнотический ритм. Он переживал. Переживал так сильно, что это чувство становилось физическим — давящим камнем на груди, холодной тяжестью в животе. Бессилие разъедало его изнутри. Он, всегда находивший решение, всегда бывший опорой, теперь не имел ни малейшей возможности разобраться в том, что творилось с его дочерью и почему. Его сердце, отцовское сердце, буквально разрывалось на части от этой беспомощности. Но спросить у Дафны подробности, копнуть глубже в эту зияющую рану — он не мог. Он боялся. Боялся, что одно неосторожное слово, один вопрос заставит её вновь нырнуть в пучину тех воспоминаний, которые она, судя по всему, старалась вытеснить. Он предпочитал тишину её крику души, даже если эта тишина была полна невысказанных ужасов. А Спарк в этот миг… в этот миг позволила себе чуть-чуть расслабиться. Под ладонью отца, под стук его сердца, который она теперь слышала, прижавшись ухом к его груди, напряжение начало медленно отступать. Она прильнула к нему всем телом, уткнулась лицом в складки его одежды, пахнущей старой кожей, древесной пылью и безопасностью, и прикрыла глаза. Сейчас её не волновало исчезновение кузена. Не волновала книга — этот немой, насмешливый артефакт, чьё содержание было видно лишь ей, делая её заложницей собственного видения. Не тревожила зияющая дыра в памяти, проглотившая почти целый день. Даже навязчивый шёпот, к её удивлению, прекратился, подарив передышку измученному сознанию. А быть может, он и не прекратился вовсе. Возможно, Дафна, слишком погружённая в объятия отца, в это хрупкое ощущение защищённости, просто перестала его замечать, как перестаёшь замечать тиканье часов в родном доме. Сейчас это было неважно. Совершенно, абсолютно неважно. Ей хотелось одного — остановить время. Заморозить этот миг в вечном янтаре и остаться здесь, в полумраке кабинета, рядом с отцом. Перестать быть Спарк, наследницей, носительницей бремени, жертвой обстоятельств. Побыть просто Дафной. Маленькой девочкой, которую бесконечно балуют, любят и, главное, защищают от всех бед большого, страшного мира. Она не заметила, как начала погружаться в сон. Дыхание выровнялось, став глубоким и размеренным, мышцы обмякли, а разум, наконец, отпустил поводья и поплыл в тёплых, тёмных водах спокойствия. Кажется, и сам Демид позволил себе прикрыть глаза, ощутив волну глубокого, почти болезненного расслабления. Возможно, от простого присутствия дочери, её доверчивой тяжести на своей груди. А возможно, это была её магия, неосознанная и тихая, которая, струясь, как тёплый поток, успокоила их обоих, создав временный островок безмятежности в океане тревог. Они просидели так несколько часов. За окном давно сменилась картина: ослепительное солнце уступило место холодной, серебристой Луне, которая теперь заливала комнату призрачным, молочным светом. Тени от книжных шкафов вытянулись, превратившись в неподвижных стражей тишины. Деревья в саду застыли в ночном оцепенении, словно и сами, завороженные покоем этого дома, погрузились в глубокий сон. В этот момент всё казалось идеальным. Хрупким, ненастоящим, но идеальным. Существовали только ритм двух сердец, лунный свет на полу и тишина, которая была уже не звенящей, а бархатной, целительной. Однако всему хорошему, увы, рано или поздно приходит конец. Неумолимый ход времени, который не остановить даже самым сильным желаниям. Подошёл к концу и этот хрупкий, драгоценный миг. Покой был взорван вторжением. В кабинете, нарушив все законы пространства и тишины, неожиданно появился Квинтон. Маленький домашний эльф — его огромные глаза были полны паники, а грудь ходила ходуном от одышки — запрыгнул прямо на колено Демида и начал тараторить, словно заведённый, без остановки и передышки, тем самым грубо вырвав и его, и Дафну из объятий сна. — Квинтона отправили за вами, господин! Квинтона велели позвать вас немедленно, срочно, сию секунду! — не унимался эльф, его тонкий голосок резал тишину, как стекло. — Квинтон, в чём дело? Успокойся и слезь с меня, — произнёс Демид, голос его был низким, хриплым от сна, но в нём уже звучали привычные нотки командной твёрдости. Он грозно взглянул на эльфа, и того будто осенило. Тот моментально соскользнул на пол, но не умолк. Продолжая тараторить, он теперь ухватился своими цепкими пальчиками за рукав мужчины и принялся дёргать за ткань. — Он пришёл! Он тут, в доме Спарков! Он вернулся! Демиду хватило одного взгляда на полное неподдельного ужаса лицо эльфа, чтобы понять, о ком речь. Холодная волна осознания пробежала по его спине, смывая остатки сна и безмятежности. Всё в его позе, в резко заострившихся чертах лица изменилось в одно мгновение. А вот в затуманенной сном голове Спарк, медленно возвращавшейся к жестокой реальности, всплыло лишь одно имя. Одно-единственное слово, несущее в себе целый ворох эмоций — облегчение, страх, недоумение, надежду. Альфред. И именно в этот момент, будто поставленная самой судьбой точка в этом тревожном ожидании, тяжёлые дубовые двери кабинета с глухим скрипом распахнулись. В проёме, залитом светом из коридора, чётко вырисовался высокий силуэт.