Глава 22. « Тень, мерцающая в глубине тьмы.»

Мир вокруг Дафны схлопнулся до размеров одной комнаты, превратившись в вязкое, застывшее вещество. Воздух, еще мгновение назад казавшийся прозрачным, вдруг обрел плотность свинца, застревая в легких и не давая сделать даже крошечный вдох. Время замедлило свой бег, превращая каждое мгновение в мучительную вечность. Тишину, звенящую и острую, разрезал звук шага — тяжелый, отчетливый, лишенный всяких сомнений. В дверном проеме стоял силуэт, сотканный из теней и холодного лунного света, который, словно нехотя, скользнул по его лицу, обнажая черты, лишенные тепла. В ту же секунду по комнате поползла густая, осязаемая тьма. Спарк почувствовала её кожей, ощутила, как этот невидимый холод пробирается под одежду, хотя глаза отказывались верить в реальность происходящего. Это был не Альфред. Не тот, чье присутствие могло бы стать спасительным якорем в этом шторме. Перед ней стоял человек, само имя которого заставляло кровь стынуть в жилах. — Демид, давно не виделись. Мужчина произнес это громко, с той пугающей уверенностью, которая присуща лишь тем, кто привык повелевать. Он широко расставил руки, и этот жест, внешне напоминающий приглашение в объятия, в действительности выглядел как демонстрация абсолютного превосходства, как ловушка, готовая захлопнуться в любой момент. Демид Спарк застыл, превратившись в ледяное изваяние. Его спина оставалась безупречно прямой, руки были скрыты за спиной, а подбородок вздернут чуть выше обычного — поза человека, который не склонится даже под тяжестью небесного свода. В его взгляде, твердом и колючем, не было ни капли тепла, лишь холодная решимость и сила, накопленная годами. Он не сделал ни шага навстречу, не протянул руки для приветствия, сохраняя между собой и гостем невидимую, но непреодолимую дистанцию. Его голос прозвучал сухо, словно хруст ломающегося льда. — Том, какими судьбами ты тут? — До меня тут дошли известия, что в доме Спарков новый предводитель, вот мне и захотелось убедиться в этом самому. Мужчина сделал плавный, хищный шаг вперед, но внезапно замер. Его взгляд упал на книгу, лежавшую у его ног. С небрежным изяществом он поднял её, скользнул пальцами по пустой обложке, словно оценивая качество переплета, а затем медленно перевел взор на Дафну. В его глазах, темных и глубоких, как бездна, вспыхнул опасный интерес. — Так значит это ты дочь Демида? Том протянул фолиант девушке. Дафна замерла, её рука дрогнула, но она не спешила забирать книгу. Несколько секунд она всматривалась в его лицо, пытаясь разглядеть за маской вежливости истинные намерения, ища ответы на вопросы, которые боялась произнести вслух. Не найдя ничего, кроме пугающей пустоты, она осторожно приняла фолиант и тут же прижала его к груди, словно щит, способный защитить её от этого человека. — Давно хотел познакомиться с тобой, Дафнория. Рука Тома вновь пришла в движение, замирая в воздухе в приглашающем жесте. Это было требование, замаскированное под любезность, и Дафна, чувствуя, как во рту пересыхает от страха, медленно протянула свою ладонь. Мужчина крепко сжал её пальцы, и этот контакт отозвался в теле девушки волной ледяных мурашек. Он осматривал её медленно, с ног до головы, словно оценивал редкий и ценный трофей. Внутри Дафны всё сжалось; инстинкты кричали об опасности, исходящей от каждого его движения, от каждой интонации этого вкрадчивого голоса. Её магия забушевала, темным потоком подступая к самому сознанию, готовясь к защите. — Неужели ты действительно хотел только увидеть мою дочь? Демид скрестил руки на груди, пытаясь создать барьер между своей семьей и незваным гостем. Несмотря на внешнее спокойствие, Дафна видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев — её отец был на пределе, готовый в любой момент броситься в бой. Том наконец выпустил руку девушки и перевел свой расслабленный, почти ленивый взгляд на Демида. В его позе не было ни капли напряжения, лишь снисходительная уверенность хищника, знающего, что жертве некуда бежать. — Я подумал, что раз уж власть в вашем доме сменилась, быть может мое предложение будет рассмотрено и принято? Слова гостя упали в тишину кабинета тяжелыми камнями. Дафна мгновенно поняла скрытый смысл этой фразы: он пришел за верностью, за силой Спарков, которую мечтал поставить себе на службу. И судя по тому, как горели его глаза, он не собирался принимать отказ. — Ты уже знаешь наш ответ, Спарки не собираются участвовать в твоих замыслах. Голос Демида стал грубее, в нем зазвучали стальные нотки открытой враждебности. Он смотрел Тому прямо в глаза, не отводя взгляда, демонстрируя, что его волю не сломить ни угрозами, ни заманчивыми обещаниями. — Ты так уверен в этом? Остальные Спарки меня поддерживают. Игнорируя резкость хозяина дома, Реддл направился к столу, стоявшему у окна. Его движения были текучими и бесшумными. Он опустился на стул, расслабленно откинулся на спинку и небрежно закинул ногу на ногу, словно находился в собственном поместье, а не в кабинете человека, который его не ждал. Эта вызывающая вальяжность подействовала на Демида как удар. Он не терпел, когда посторонние вели себя столь бесцеремонно в его личном пространстве, превращая его крепость в проходной двор. Мужчина стиснул зубы так сильно, что в ушах отозвался глухой гул, а скулы свело от резкой боли. Он подошел к столу и тяжело опустился в кожаное кресло напротив Тома. Однако тот, казалось, совершенно потерял интерес к Демиду. Его взгляд вновь приклеился к Дафне. Почувствовав этот липкий, изучающий взор, девушка поспешила встать рядом с отцом. Она передала фолиант домашнему эльфу, который, вместо того чтобы исчезнуть, испуганно прижался к её ногам. Существо дрожало, пытаясь то ли защитить молодую хозяйку, то ли найти защиту в её тени. Тонкие пальцы эльфа судорожно вцепились в колено Дафны, а другой рукой он едва удерживал тяжелую книгу, прижимая её к своему хрупкому телу. Только когда Дафна заняла свое место по правую руку от отца, Том соизволил повернуться к столу. Он скрестил руки на груди, и на его губах заиграла торжествующая, почти плотоядная улыбка. — Твоя сестрица, например, с большой радостью приняла моё предложение, вместе со всей своей оравой детишек. — У меня нет сестры. Демид отчеканил эти слова с такой ледяной яростью, что воздух в комнате, казалось, зазвенел. Он даже не моргнул, его лицо превратилось в непроницаемую маску, за которой скрывалась бездонная пропасть отчуждения. Эта фраза заставила Тома на мгновение замереть. Тень удивления промелькнула в его глазах, и хотя он попытался мгновенно вернуть себе маску безразличия, Дафна успела заметить, как его торжествующая улыбка слегка померкла, а густые брови едва заметно поползли вверх, выдавая замешательство от столь категоричного отречения. Дафна не сводила с него глаз, ловя каждое, даже самое мимолетное движение его лица. Она заметила, как под кожей Тома едва заметно дрогнули мускулы, как пролегла тонкая, почти невидимая морщинка у глаз — крошечный, но неоспоримый след искреннего изумления. Это открытие принесло ей мимолетное, острое удовлетворение: даже этот человек, мнивший себя всеведущим, мог быть застигнут врасплох. Воздух в кабинете стал еще тяжелее, пропитываясь запахом старой бумаги и назревающей бури. Том медленно перевел взгляд с Демида на девушку, и в его голосе прозвучало вкрадчивое, почти нежное любопытство. — А кто же она тебе? — Для Спарков она и её отпрыски никто. Она предатель для этих стен. Слова сорвались с губ Дафны прежде, чем она успела их обдумать, — они были пропитаны чистым, концентрированным ядом. Она чувствовала, как внутри всё клокочет от негодования, как само упоминание о тех людях оскверняет пространство её дома. Она не просто говорила — она выплескивала свою ненависть, защищая границы своего мира от самой тени тех, кто его предал. Её рука, холодная и твердая, опустилась на плечо отца, ища опоры и одновременно предлагая её. Демид хранил тяжелое, непроницаемое молчание. Он не шелохнулся, не издал ни звука, и эта тишина давила на плечи Дафны сильнее любого крика. Было ли его молчание знаком молчаливого согласия? Признавал ли он свою сестру окончательно вычеркнутой из жизни, или же боль была настолько глубока, что он просто не находил в себе сил облечь её в слова? Том, словно стервятник, кружащий над полем боя, внимательно проследил за жестом Дафны, за тем, как её пальцы впились в ткань пиджака отца, и за каменным лицом Демида. На его губах заиграла довольная, хищная усмешка, предвещающая новый удар. — А что насчёт твоего племянника? Сердце Дафны пропустило удар. Глухой, тяжелый толчок отозвался во всем теле, словно разряд электрического тока, прошивший нервные окончания. Этот звук, казалось, разнесся по всей комнате, застревая комом в горле и лишая возможности дышать. Она непроизвольно приоткрыла рот, судорожно пытаясь заглотить хоть немного воздуха, но легкие словно окаменели. Все тени сомнений, все призрачные надежды, которые она лелеяла, рассыпались в прах. Слова отца за завтраком, таинственная записка, жгучая тревога последних дней — всё это слилось в одну чудовищную, неоспоримую истину. Правда оказалась слишком горькой, слишком уродливой, чтобы её можно было принять. Он действительно сделал это. Он выбрал не свою семью. — Альфред? Он с тобой? Голос Демида дрогнул. В нем, обычно таком стальном и уверенном, прорезалась тонкая нить недоверия, последняя попытка уцепиться за иллюзию того, что мир еще не окончательно сошёл с ума. Он смотрел на Тома, ожидая, что тот рассмеется и назовет это шуткой, но ответ гостя был лишен всякого сострадания. — Уже давно, где-то пару месяцев. Мальчишка не глупый, сразу всё решил сам. «…где-то пару месяцев…» Эти слова зазвучали в голове Дафны бесконечным, издевательским эхом. В этот миг разрозненные кусочки мозаики, которые она так долго не могла собрать, с щелчком встали на свои места. Картина была пугающе ясной. Она вспомнила его внезапную холодность, то, как он начал избегать ту девчонку, с которой был так близок, как отдалялся от самой Дафны, пряча взгляд. Его речи, ставшие странно похожими на догмы их родителей, его нервозность, его чужой, колючий смех — всё это теперь имело объяснение. Тот, кто написал записку, знал всё с самого начала. Был ли это жест милосердия или изощренное издевательство? Дафна не знала. Внутри всё сжалось в тугой узел, ноги стали ватными, а к горлу подступила тошнотворная горечь. Комната поплыла перед глазами, очертания мебели исказились, превращаясь в причудливых монстров. Осознание предательства ощущалось физически — как обрушение сводов старого замка, под обломками которого была погребена её вера в семью. Всё, что она знала об Альфреде, его улыбка, его поддержка — всё это теперь казалось дешёвой маской, за которой скрывался совершенно незнакомый ей человек. Мир вокруг затих, погрузившись в вакуум. Дафна перестала слышать голоса, в её ушах стоял лишь противный, высокий звон, сквозь который пробивался шёпот тысячи невидимых сущностей. Её взгляд застыл, прикованный к пустоте, пока разум отчаянно пытался переварить масштаб катастрофы. Тишину разорвал голос Тома, в котором сквозило неприкрытое издевательство. — У вас это какая-то традиция отказываться от членов своей семьи, как только те принимают мою сторону? — Давай не будем говорить на эту тему, просто скажи чего ты хочешь и уходи. Голос Демида, вновь обретший свою ледяную уверенность, подействовал на Дафну как ушат холодной воды. Она вздрогнула, возвращаясь в реальность, и перевела взгляд на Тома. Тот сидел в кресле с видом триумфатора, наслаждаясь каждой секундой этого спектакля. — Даже чаю не предложите? Том вальяжно опустил руки на подлокотники, слегка склонив голову набок. Он упивался своей безнаказанностью, зная, что в этом доме, скованном правилами и честью, ему сейчас ничего не грозит. Он играл с ними, как кот с полуживыми мышами, находя особое удовольствие в их бессильной ярости. Демид был на грани. Дафна чувствовала, как напряжено его тело, слышала, как скрипят его зубы — звук, от которого по коже пробегал мороз. Она инстинктивно сжала его плечо сильнее, и её указательный палец начал едва заметно, ритмично постукивать по ткани пиджака. В этот момент магия внутри неё, дремавшая в глубине, вскипела черным золотом, устремляясь к поверхности. Глаза Дафны в мгновение ока залило ярким, неестественным зеленым светом, а по воздуху поползла тяжелая, низкая вибрация. Она начала слышать бешеное биение сердца отца, которое, казалось, вот-вот разорвет его грудную клетку от гнева. Дафна продолжала стучать пальцем — медленно, размеренно, гипнотически, — пока пульс Демида не подчинился этому ритму, замедляясь и выравниваясь. Лишь когда она почувствовала, что его ярость взята под контроль, она позволила магии отступить, а свету в глазах — погаснуть. Всё это заняло лишь несколько секунд, но Том успел заметить вспышку. Его глаза хищно блеснули; интерес, который он проявлял к Дафне раньше, теперь сменился чем-то более глубоким и опасным. Он увидел не просто дочь Демида, а источник силы, которую жаждал подчинить. Заметив, как расслабились плечи Демида под её рукой, он осознал, что эта девчонка способна на гораздо большее, чем просто красивые слова. Желание обладать этим ресурсом, узнать предел её возможностей, завладело им полностью, и он посмотрел на Дафну так, словно уже видел её в своих цепях. Воздух в кабинете, казалось, окончательно утратил прозрачность, превратившись в густую, маслянистую смесь, в которой тонули звуки и движения. Том медленно, с кошачьей грацией, подался вперед. Его ладони, бледные и длиннопалые, опустились на полированную поверхность стола. Весь его облик выражал хищную сосредоточенность; он полностью игнорировал Демида, сосредоточив всё свое пугающее внимание на девушке, чья магия только что оставила в пространстве едва уловимый след. — Раз власть в доме сменилась, то может мисс Дафнория выслушает мои предложения? Демид вскинул бровь, и в этом жесте читалось не только раздражение, но и глубоко запрятанное, застарелое пренебрежение. — А у тебя их, значит, несколько? Он обращался к гостю на «ты» — не из дружеских чувств, а по праву человека, который помнил Тома еще до того, как тот окружил себя ореолом темного величия. Для Демида Реддл оставался лишь опасным ровесником, амбициозным игроком, чьи притязания на власть не делали его богом в глазах его семьи. Однако Дафна, скованная железными оковами воспитания и этикета, не могла позволить себе подобной дерзости. Мужчина, сидевший напротив, по возрасту годился ей в отцы. Внутренний трепет Дафны никуда не исчез, но она заставила себя сделать глубокий вдох и вступить в эту опасную игру. Она чувствовала, как на неё давит груз ответственности, как стены кабинета сжимаются, требуя от неё не просто присутствия, а действия. Её голос прозвучал неожиданно звонко, разрезая вязкую тишину и заставляя отца на мгновение замереть от неожиданности. — Вы хотите предложить мне что-то стоящее и интересное? Демид впал в короткое оцепенение, его взгляд метнулся к дочери, в нем читалось недоумение, смешанное с нарастающей тревогой. Он не ожидал, что она так легко примет вызов, что решится вступить в диалог с тем, кто только что разрушил их представление о семейной верности. Том же, напротив, расцвел в довольной, почти торжествующей улыбке. Ему нравилась эта смелость, этот вызов в глазах юной Спарк. — Дафна… Отец попытался перехватить инициативу, его голос был полон предостережения, но девушка лишь сильнее сжала его плечо. Её пальцы передавали ему немую просьбу довериться ей. Она смотрела прямо перед собой, сохраняя на лице маску ледяного спокойствия, хотя сердце в груди бешено билось. — Мы можем просто выслушать его, но это не значит, что я уже согласна. Демид медленно кивнул, подчиняясь её воле. В этом кивке была вся его вера в неё — надежда на то, что кровь Спарков, текущая в её жилах, окажется сильнее любых искушений, и она не повторит позорный путь Альфреда. Дафна вновь перевела взгляд на Реддла, ожидая, когда он раскроет свои карты в этой партии, где ставкой была их свобода. — Я предлагаю всей вашей семье славу и богатство, высокий статус и конечно же защиту. Слова Тома лились, как густой мед, в котором была скрыта смертельная доза яда. Он обещал то, перед чем не могли устоять целые поколения волшебников, он рисовал картины величия, способные ослепить любого. Дафна из последних сил удерживала на лице выражение невозмутимости. Внутри неё всё кричало от ужаса, каждая клетка тела протестовала против присутствия этого человека, но она стояла прямо, не позволяя ни единому мускулу дрогнуть. — И что же вы хотите взамен? Она знала ответ еще до того, как он был произнесен. В таких сделках цена всегда была непомерно высока, и она никогда не ограничивалась золотом или землями. Том ответил ей с пугающей простотой, и в его голосе не было ни тени сомнения в собственной правоте. — Вашу преданность и вашу силу. Он продолжал говорить, его губы шевелились, выстраивая новые логические цепочки и обещания, но для Дафны мир внезапно погрузился в хаос. Звуки его голоса начали отдаляться, превращаясь в невнятный гул, пока, наконец, не исчезли совсем, вытесненные чем-то гораздо более страшным. Голоса вернулись. Они ворвались в её сознание подобно штормовому приливу, сокрушая все барьеры. Громкие, навязчивые, они шептали, кричали и стонали на тысячи ладов, переплетаясь в неразличимый вой. Их было так много, что Дафна перестала понимать, где заканчивается реальность и начинается этот безумный внутренний хор. Её собственный голос, её мысли, её чувства — всё было смыто этим безжалостным потоком. Она больше не принадлежала себе. Брови девушки мучительно сошлись на переносице, дыхание стало частым и поверхностным, словно ей не хватало кислорода в этой внезапно ставшей тесной комнате. Ноги, еще мгновение назад казавшиеся надежной опорой, вдруг превратились в вату. Мир вокруг Дафны накренился и поплыл, очертания мебели и лиц начали плавиться, как воск. В отчаянной попытке удержаться на краю бездны, она вцепилась в плечо отца с такой нечеловеческой силой, что её ногти едва не прорвали дорогую ткань. Демид, почувствовав эту судорожную хватку и увидев, как бледнеет лицо дочери, не выдержал. Он резко перехватил её руку, сжимая её ладонь в своей, пытаясь пробиться сквозь пелену безумия, охватившую её, и вернуть Дафну назад, в холодную и жестокую реальность этого мира.

***

Сознание возвращалось к Дафне медленно, неохотно, словно пробиваясь сквозь толщу ледяной воды. Первым, что она ощутила, была тупая, изматывающая боль, разлившаяся по всему телу, будто каждая мышца, каждая косточка подверглась невидимому давлению. Девушка с трудом разомкнула веки: привычные очертания её собственной спальни плыли перед глазами, постепенно обретая четкость. На краю кровати сидела мать. Женевьева не шевелилась, её взгляд был прикован к собственным ладоням, в которых покоилась тонкая, мерцающая цепочка. Дафна не могла разглядеть деталей, но видела, как тусклый свет играет на гранях какого-то кулона, зажатого в пальцах женщины. Тишина в комнате казалась хрупкой, почти болезненной. — Мам..? Спарк попыталась приподняться на локтях, но тело отозвалось тяжестью и странным онемением, словно оно на время перестало ей принадлежать, превратившись в чужую, неповоротливую оболочку. Голова закружилась, и Дафна вновь откинулась на подушки, не сводя тревожного взгляда с матери. — Что произошло? Он ещё тут? Ей не нужно было называть имени. Образ Тома Реддла, его хищная улыбка и ледяные обещания всё еще стояли перед глазами, выжженные на сетчатке. Последнее, что сохранило её сознание — это момент, когда он потребовал её силу, а затем мир просто перестал существовать, схлопнувшись в абсолютную, звенящую темноту. Женевьева вздрогнула, словно очнувшись от глубокого транса, и подняла на дочь глаза, в которых плескалась плохо скрытая тревога. — Его нет, дорогая, он ушел, не переживай. Голос матери звучал мягко, но Дафна уловила в нем фальшивую ноту, ту самую недосказанность, которая всегда предвещала нечто серьезное. Женщина явно что-то утаивала, пряча истину за пеленой материнской заботы, но у Спарк сейчас просто не было сил выпытывать правду, поэтому она промолчала. — Мы с отцом сделали для тебя кое-что. Женевьева протянула руку, и на ладони Дафны змейкой скользнула прохладная цепочка. В центре её покоился темно-синий камень, глубокий и непроницаемый, как ночное небо над океаном. На мгновение, когда свет упал на его грань под определенным углом, Дафне показалось, что в самой глубине кристалла мелькнул призрачный силуэт светловолосой женщины. Видение было настолько мимолетным, почти эфирным, что Спарк тут же списала его на игру воображения и последствия обморока. Она моргнула, и камень снова стал просто камнем — холодным и безмолвным. — Это уголёк твоего отца. Женщина сделала небольшую паузу, подбирая слова, и её пальцы непроизвольно коснулись края одеяла. — Точнее его часть. Мы с ним подумали, что он не помешает тебе и поможет не мучиться от своей силы. Синий уголёк. Это название эхом отозвалось в памяти Дафны, пробуждая воспоминания из далекого, почти забытого детства. Она помнила этот артефакт — загадочный предмет, который отец оберегал с фанатичным упорством. Будучи маленькой девочкой, она лишь мельком видела его пару раз, когда Демид доставал его из своей массивной шкатулки, запечатанной сложнейшими заклинаниями. Тогда она не смела даже дышать в его сторону, чувствуя исходящую от него мощь. Позже этот камень стал её спасением. Когда её магия пробудилась — дикая, необузданная, слишком сильная для хрупкого детского тела — именно этот уголёк помогал ей выжить. Годы мучительных тренировок под надзором отца, обмороки от перенапряжения и жгучая боль в венах — всё это притуплялось, когда камень оказывался рядом. Он впитывал излишки её силы, словно губка, даруя временную передышку. Никто не знал истинной природы этого камня или того, как триста лет назад он попал в их семью, он просто был и передавался из поколения в поколение. Где-то глубоко внутри, в самых потаённых уголках души, Дафна почувствовала странный укол сопротивления. Что-то первобытное и дикое в её магии не желало принимать этот дар, словно предчувствуя, что уголёк станет не только спасением, но и клеткой. Однако усталость и страх перед новым приступом оказались сильнее. Дафна проигнорировала внутренний голос и застегнула цепочку на шее. Эффект был мгновенным. Как только камень коснулся кожи, по телу разлилась волна благодатной прохлады. Гул в голове, преследовавший её последние часы, стих, а хаос мыслей упорядочился. Наступила долгожданная лёгкость и пугающее, почти абсолютное спокойствие. Последний раз она чувствовала нечто подобное лишь несколько дней назад, когда стояла рядом с Сириусом Блэком, и его присутствие действовало на неё так же умиротворяюще, как этот уголёк. Дафна закрыла глаза, впервые за долгое время вдыхая полной грудью, пока синий камень на её груди медленно пульсировал, поглощая тьму, готовую вырваться наружу. За то время, пока сознание Дафны блуждало в лабиринтах беспамятства, день успел незаметно истлеть, уступив место густым сумеркам. За окнами поместья Спарков воцарилась глухая, непроницаемая ночь, и огромный дом медленно погружался в сон. Тишина, воцарившаяся в коридорах, была почти осязаемой — она давила на барабанные перепонки, прерываясь лишь редким скрипом старых половиц или отдаленным уханьем совы. Сил на то, чтобы подняться, привести себя в порядок и спуститься к ужину, у девушки не осталось. Каждое движение казалось непосильным подвигом, а веки налились свинцом. Единственным желанием, пульсирующим в висках, было уснуть Камень, покоившийся на её груди, продолжал свою невидимую работу. Синий уголёк, словно холодный якорь, удерживал её бушующую магию в узде, даруя ту самую легкость, о которой она не смела и мечтать. Вместе с этой искусственной тишиной пришла и всепоглощающая усталость. Хрупкое тело Дафны, изможденное борьбой с собственной силой и недавним потрясением, наконец сдалось, признавая полное отсутствие ресурсов. Она продолжала лежать, не шевелясь, устремив неподвижный взгляд в высокий потолок, где тени от канделябров сплетались в причудливые, пугающие узоры. Впервые за долгие часы на душе было так странно спокойно. Это состояние было настолько непривычным, что Дафна невольно начала искать его истоки в своей памяти. И образ возник сам собой — Сириус. Его присутствие всегда приносило тот же эффект: хаос внутри неё затихал, уступая место теплу и уверенности. Девушка задумалась, пытаясь разгадать эту загадку: почему именно он? Были ли они родственными душами, чьи искры дополняли друг друга, или же это была сама Судьба, сплетающая их нити в один сложный узел? Разум, окутанный дымкой полусна, начал рисовать яркие, почти осязаемые картины. Она представляла, как они лежат вдвоем, укрытые от всего мира. Её голова покоится на его широкой груди, она слышит мерный, успокаивающий ритм его сердца, а его крепкие руки обнимают её, прижимая к себе так бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. В какой-то момент Дафне даже почудилось, что она ощущает его запах. Его аромат заполнил её спальню, вытесняя холод поместья. Затем мысли перенесли её в Хогвартс. Она видела, как они идут по бесконечным коридорам замка, переплетя пальцы, и делятся друг с другом мелочами прошедшего дня. Сириус с азартом в глазах рассказывает о том, как они с Джеймсом и Питером снова пробирались в Запретный лес, чтобы поддержать Римуса в его тяжелые часы. А она, улыбаясь, жалуется на Лили, которая вновь разбудила её ни свет ни заря, не давая проспать завтрак. От этих видений в груди разливалось щемящее тепло, и Дафна почувствовала острую, почти физическую потребность оказаться там, рядом с ними, услышать их смех и просто быть собой. Эти мысли, полные любви и тоски по друзьям, окончательно заполнили её сознание, вытесняя страх перед Реддлом и предательством Альфреда. Спустя некоторое время Дафна окончательно провалилась в глубокий, тяжелый сон, забывая о боли и тревогах. Однако покой был недолгим. Где-то в самый глухой час ночи, когда тьма становится особенно густой, Спарк внезапно вырвало из сна. Пробуждение было резким и болезненным. Её шею не просто покалывало — её пекло. Жар был настолько невыносимым, что Дафна, еще не до конца осознав реальность, судорожно коснулась груди. Кусочек синего уголька, который должен был даровать спасение, буквально пылал. Он светился яростным, багровым светом, оставляя на её фарфоровой, бледной коже глубокий алый след, похожий на клеймо. Дафна подскочила на кровати, задыхаясь от боли и внезапного ужаса. Пальцы, дрожащие и непослушные, вцепились в цепочку. Одним резким движением она сорвала украшение с шеи, чувствуя, как металл обжигает ладонь, и с силой отшвырнула его на пол. Цепочка звякнула о паркет, продолжая тлеть в темноте зловещим огоньком. Дыхание девушки стало частым, рваным; казалось, что огонь, зажженный камнем, теперь перекинулся на всё её тело. Кровь в жилах превратилась в расплавленный свинец. Магия, так долго сдерживаемая артефактом, взбунтовалась. Она хлынула наружу неудержимым, яростным потоком, сметая все ментальные барьеры и полностью овладевая разумом Дафны. Мир вокруг начал стремительно терять очертания. Стены комнаты пошли трещинами, звуки превратились в неразличимый гул, а сознание заволокло густым, непроницаемым туманом, сквозь который проступали лишь вспышки неконтролируемой, первобытной силы. Дафна приходила в себя медленно, чувствуя, как сознание по крупицам собирается из осколков тьмы. Первым, что она ощутила, был холодный паркет под коленями и резкий, пронзительный звук — ритмичные, оглушительные удары в дверь, которые отдавались в её черепе подобно ударам погребального колокола. Она заставила себя разомкнуть веки, и мир предстал перед ней в виде хаотичного натюрморта из разрушения. Спальня превратилась в поле битвы: книги с вырванными страницами устилали пол, словно мертвые птицы, картины сорвались с крючков, обнажая голые, беззащитные стены, а одежда была разбросана так, будто по комнате пронесся яростный вихрь. У дальней стены хищно поблескивали осколки зеркала. Дафна судорожно осмотрела свои ладони, ожидая увидеть на них порезы и кровь, но кожа была чистой, если не считать странной бледности. Удары в дверь не прекращались, становясь всё более тяжелыми и отчаянными. Ритм сменился: теперь это были не просто кулаки, а вес человеческого тела, раз за разом обрушивающийся на дубовую преграду. Брюнетка с трудом поднялась на ноги, чувствуя пугающую слабость в коленях. Она заметила, что её шелковое платье разорвано в клочья на плечах, а на груди и руках проступают тонкие, едва заметные красные полосы — следы её собственных ногтей, оставленные в моменты неконтролируемой агонии. В следующую секунду дерево не выдержало, замок с треском вылетел, и дверь распахнулась, впуская в комнату встревоженных членов семьи. — Дорогая, что с тобой? Что тут произошло? Женевьева Спарк бросилась к дочери, её лицо было бледнее обычного, а в глазах застыл немой ужас. Она опустила дрожащие руки на плечи Дафны, лихорадочно осматривая её с ног до головы, словно пытаясь убедиться, что перед ней всё еще её ребенок, а не привидение. — С тобой всё в порядке? Мать нежно провела ладонью по спутанным волосам Дафны, пытаясь пригладить выбившиеся пряди, но этот жест, обычно приносивший утешение, теперь вызвал лишь холодное отторжение. Дафна смотрела в глаза матери, и внутри неё росло пугающее чувство: эти черты, этот голос, этот взгляд казались ей далекими, почти чужими. Весь окружающий мир вдруг потерял свою привычную форму, став одновременно и до боли знакомым, и абсолютно неузнаваемым. Два противоречивых чувства боролись в её груди, создавая невыносимое напряжение, от которого хотелось кричать. — Это не моя спальня, где я? Голос Дафны прозвучал хрипло, в нем слышались нотки нарастающей паники. Она оглядывалась по сторонам, и каждый предмет мебели, каждая трещина на потолке казались ей неправильными, смещенными, словно она оказалась в дурной копии собственной реальности. — Почему я тут? — Чего ты такое говоришь, это же твоя спальня. Отец сделал шаг вперед, его голос был полон тяжелой тревоги, но он старался сохранять твердость. Он стоял совсем рядом, его массивная фигура заслоняла свет, падающий из коридора, создавая длинную, зловещую тень. — Нет... нет… Спарк резко попятилась назад, её движения были дергаными, почти животными. Она сбросила руки матери со своих плеч, словно их прикосновение обжигало её. — Здесь все по-другому, не так. Это не моя спальня. Слова срывались с её губ быстрой, невнятной скороговоркой. Дафна внезапно схватилась за голову, впиваясь пальцами в виски, когда резкая, ослепляющая боль прошила её мозг. Внутренний взор заполнили вспышки: вот эта комната, но кровать стоит у другого окна, а стены выкрашены в глубокий изумрудный цвет; вспышка — и мебель снова меняет положение, ковер исчезает, а на его месте проступают древние руны. Картинки сменяли друг друга с безумной скоростью, наслаиваясь, путаясь, превращая её память в сборник из альтернативных жизней. Голова закружилась так сильно, что пол под ногами превратился в зыбучий песок. Дафна начала заваливаться назад, теряя связь с реальностью, и мир вокруг неё окончательно поплыл, превращаясь в неясные пятна света и тени. Еще секунда — и она рухнула бы на обломки зеркала, но Демид среагировал мгновенно. Он подхватил обмякшее тело дочери, не давая ей упасть, и осторожно опустил её на край измятой кровати. Мужчина опустился перед ней на корточки, он поймал её блуждающий, полный безумия взгляд, пытаясь своим присутствием заземлить её, вернуть из той бездны, в которую она стремительно погружалась. Дафна не видела его. Она не видела ни комнаты, ни испуганных лиц родных, ни теней, пляшущих на стенах. Весь её мир сузился до невыносимой, пульсирующей боли внутри черепной коробки. Её пальцы, сведенные судорогой, впились в корни волос, натягивая пряди так сильно, будто она пыталась физически вырвать из головы те чудовищные видения, что терзали её разум. Голоса не утихали ни на секунду. Тысячи шёпотов накладывались друг на друга и сливались в единый, лишенный смысла гул. Они требовали, умоляли, угрожали, и в этом хаосе Дафна окончательно теряла себя. Собственные мысли казались тусклыми искрами в бушующем океане чужих воспоминаний. Она больше не знала, где заканчивается её «я» и где начинаются призраки прошлого, проснувшиеся в её крови. Демид, видя агонию дочери, решился на отчаянный шаг. Он попытался коснуться её разума своей магией, как он делал это в её детстве, когда ночные кошмары заставляли её кричать во сне. Но стоило его силе соприкоснуться с разумом Дафны, как он в ужасе отпрянул, едва не потеряв равновесие. Сила девушки, некогда податливая, теперь превратилась в сокрушительный пресс. Всего одного мгновения хватило, чтобы Демид ощутил на себе то чудовищное, первобытное давление, которое ежесекундно испытывала его дочь. — Где уголек? Где он? Мужчина лихорадочно наклонил голову, всматриваясь в бледную шею Дафны, но цепочки там не было. Его взгляд заметался по разгромленной комнате, по осколкам и разорванным вещам. — Ищите его! В спальне воцарился хаос. Члены семьи, еще мгновение назад застывшие в оцепенении, бросились исполнять приказ. Они переворачивали изрезанные подушки, заглядывали под обломки мебели, их тени метались по стенам, подобно испуганным птицам. Прошло несколько бесконечных минут, прежде чем эльф Квинтон, дрожа всем телом, принес волшебную палочку. Взмахнув ею, Женевьева нашла цепочку, которая скрылась под кроватью, и синий камень тускло блеснул в её руках. Демид практически вырвал цепочку из пальцев супруги. Он стремительно подошел к кровати, намереваясь вернуть камень на место, но Дафна, ведомая лишь инстинктом самосохранения, начала отчаянно сопротивляться. Она толкала его, извивалась, пытаясь вырваться из этой ловушки, которой стала её собственная постель. — Держите её, кто-нибудь. Голос Демида сорвался на крик. Остин и Чарльз, подчиняясь, шагнули вперед. Они перехватили тонкие руки девушки, сжимая их. Дафна билась в их хватке, её тело выгибалось дугой, а из горла вырывались хриплые, надрывные звуки. — Демид, прошу, не надо, она не хочет. Женевьева подбежала к мужу, её пальцы коснулись его рукава в молящем жесте, но он лишь резко отдернул плечо. Он сделал шаг к дочери, которую удерживали его брат и отец. Дафна продолжала бороться. Она ударила отца ногой, пытаясь оттолкнуть его, защитить ту свободу, которую даровала ей безумная магия. Сила, овладевшая ею, придавала её мышцам невероятную мощь, даже двое взрослых мужчин с трудом удерживали её на месте. Остин, не выдержав зрелища этой пытки, отвел взгляд в сторону, его лицо исказилось от боли, но он не разжал пальцев. — Квинтон, мою палочку, живо. Эльф подал палочку мгновенно. Демид сделал резкий взмах, и из кончика дерева вырвались светящиеся нити. Они обвили ноги Дафны, стягивая их мертвой хваткой. При каждом её движении путы сжимались всё сильнее, впиваясь в кожу и лишая возможности сопротивляться. — Нет, отец, прошу, не делай этого со мной. Дафна замерла на мгновение, глядя прямо в глаза Демиду. Её голос был полон такой невыносимой мольбы, что сердце любого человека должно было разорваться. Но Демид видел перед собой не свою маленькую девочку. В глубине её зрачков плескалось нечто древнее, чужое и безжалостное. Это были глаза существа, которое больше не принадлежало миру живых. Женевьева в ужасе отступила, прикрыв рот ладонью, чтобы заглушить рыдание. Виктория, стоявшая рядом, обняла её за плечи, но сама не могла отвести взгляда от этой жуткой сцены. Она видела, как Чарльз и её муж держат племянницу, и как лицо Остина каменеет от невозможности смотреть ей в глаза. — Отец, прошу тебя, отпусти меня. Демид лишь плотнее сжал губы. Он поднес синий уголек к самым губам и начал шептать — быстро, горько, вкладывая в каждое слово остатки своей воли. Никто в комнате не мог разобрать их смысла, но воздух вокруг Демида начал вибрировать. Его глаза внезапно вспыхнули ярким, ядовито-зеленым светом, а камень на цепочке отозвался слабым, призрачно-синим сиянием. С каждым произнесенным словом зелень в глазах мужчины угасала, словно жизнь уходила из них, а свет камня становился всё ярче и насыщеннее, впитывая в себя магическую искру своего хозяина. Когда последняя фраза сорвалась с его губ, Демид, пошатываясь от внезапной пустоты внутри, наклонился над дочерью. Он застегнул цепочку на её шее. Первые секунды тишина была оглушительной. Дафна продолжала кричать, её тело всё еще содрогалось в конвульсиях. Демид медленно опустился на корточки, его руки тяжело легли на её колени. Он заглянул в её глаза, ища там хоть какой-то признак возвращения той, кого он любил больше жизни. — Должно сработать… Его шепот был едва слышен в наступившем затишье. — Что сработать? Что ты сделал? Голос Чарльза дрожал от непонимания и скрытого гнева. Он смотрел на сына, который внезапно показался ему постаревшим на десятилетия. — Что должен был, пап. Я сделал то, что сделает любой отец, чтобы защитить своего ребенка. Демид произнес это сухо, с какой-то пугающей, мертвой обреченностью. В его глазах на краткий миг еще раз вспыхнула магия — прощальный отблеск уходящей силы — и тут же погасла окончательно. В этот раз уже навсегда. Мужчина сидел перед дочерью, опустошенный и лишенный дара, отдавший всё до последней капли, чтобы запереть её демонов в синей клетке древнего камня. В комнате воцарилась тишина, настолько тяжелая и плотная, что она казалась осязаемой. Чарльз замер, его пальцы, всё еще сжимавшие руку внучки, мелко дрожали. Он перевел взгляд с Демида на Женевьеву, а затем вновь на сына, чье лицо теперь напоминало посмертную маску — серое, лишенное того внутреннего свечения, которое всегда было в носителях этой магии. Осознание случившегося ударило его под дых, выбивая остатки воздуха. Он смотрел на Демида, и в его глазах медленно проступал невыразимый ужас, смешанный с горьким преклонением перед этой страшной жертвой. — Только не говори, что ты… Начал Чарльз, но голос его сорвался, превратившись в надломленный шепот. Он смотрел на сына, который только что совершил невозможное, удерживая за руку его собственную дочь и свою внучку. — Ты… Осознание окончательно оформилось в его сознании, превращаясь в ледяной ком в груди. Чарльз медленно ослабил хватку, его руки бессильно опали вдоль тела. Он замолчал, не в силах облечь в слова ту пустоту, которая теперь зияла на месте магического дара его сына. — Я должен был, отец, иначе она бы не справилась. Демид произнес это, едва заметно склонив голову, словно принимая свой новый статус — статус человека, добровольно шагнувшего в тень ради спасения своего ребёнка. В его голосе не было сожаления, лишь бесконечная, выжженная дотла усталость. Как по щелчку пальцев, безумие, терзавшее Дафну, мгновенно испарилось. Громкие крики и судорожные рыдания оборвались, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Магия, бушевавшая в её жилах, послушно отступила, и разум девушки вновь обрел ясность и целостность. Её тело, до предела натянутое, как струна, внезапно обмякло. Остин и Чарльз, почувствовав это изменение, синхронно разжали пальцы, отпуская её. Демид, едва удерживая палочку в ставшей вдруг непослушной руке, сделал последний, почти механический взмах, и светящиеся нити, сковывавшие ноги Дафны, рассыпались искрами, возвращая ей свободу. — Что происходит? Дафна моргнула несколько раз, пытаясь смахнуть пелену с глаз. Она огляделась по сторонам, и в её взгляде не было ничего, кроме искреннего, детского недоумения. Она видела разруху вокруг, видела бледные, искаженные болью лица родных, но в её памяти не сохранилось ни единого кадра того кошмара, который она только что устроила. — Что вы тут делаете? Спросила она, переводя взгляд на отца, чей взгляд ей теперь казался иным. — И что с моей спальней? Женевьева лишь судорожно мотнула головой, не в силах произнести ни слова. В её горле застрял тугой, колючий ком, а глаза, полные невыплаканных слез, блестели в полумраке. Виктория, стоявшая рядом, поджала губы так сильно, что те превратились в тонкую белую линию. Она крепче сжала холодную ладонь Женевьевы и отвела взгляд в сторону, не в силах выносить этот непонимающий, чистый взор племянницы. Атмосфера в комнате была пропитана горечью утраты, которую Дафна еще не могла осознать. — Всё уже позади, дорогая, всё нормально. Сейчас тебе стоит лечь и отдохнуть. Слова отца прозвучали как эхо из другого мира — пустые и лишенные смысла. Ничего толком не объяснив, семья начала медленно покидать комнату. Они уходили один за другим, словно тени, оставляя Дафну в эпицентре разрушенного ею же мира. В спальне остался лишь Квинтон, которому было велено привести всё в порядок. Эльф принялся за работу, его маленькие ручки дрожали, когда он поднимал с пола разорванные страницы книг. Дафна не пыталась допросить его, не искала ответов в его испуганных глазах. Она лишь молча легла на измятую кровать, подложив ладони под щеки, и погрузилась в созерцание того, как эльф собирает осколки её прежней жизни. Внутри неё росло и крепло желание разрыдаться, хотя она сама не понимала причины этой внезапной скорби. Неужели это всё опять сделала она? Но если это так, то почему память милосердно стерла эти мгновения? Почему все смотрели на неё с таким невыносимым ужасом и жалостью? И самое страшное — глаза отца. Те самые глаза, которые когда-то горели ярким, живым пламенем силы, теперь казались Дафне потухшими углями. Стоило ей взглянуть в них, как сердце сжималось от холода: из них словно ушла вся жизнь, вся та искра, что делала его Демидом Спарком. Она пролежала так несколько часов, погруженная в вязкие, безрадостные размышления. Квинтон закончил уборку и бесшумно исчез, оставив её в идеальной, стерильной тишине восстановленной комнаты. Дафна не заметила, как время утекло сквозь пальцы, пока резкое, требовательное урчание в животе не вернуло её к реальности. Физические потребности тела оказались сильнее ментальных терзаний, заставляя её подняться и, пошатываясь, выйти из комнаты, чтобы спуститься вниз, туда, где за обеденным столом её ждала семья, ставшая за одну ночь совершенно иной. Обед проходил в удушливой, почти осязаемой тишине. Столовая, обычно наполненная негромким звоном приборов и светскими беседами, теперь напоминала склеп, где каждый звук казался кощунством. Стоило девушке переступить порог, как обрывки фраз замерли в воздухе, превращаясь в прах. Родственники старательно избегали взгляда Дафны, их глаза были прикованы к тарелкам, словно в узорах фарфора они надеялись найти спасение от той неловкости и страха, что поселились в доме. Дафна не пыталась нарушить это безмолвие, внутри неё зияла огромная, ледяная пустота, лишившая её желания знать правду или чувствовать хоть что-то. Она механически подносила вилку к губам, поглощая изысканные блюда, которые на вкус казались сухим пеплом. Когда тишина стала окончательно невыносимой, она резко отодвинула стул, и этот звук прорезал комнату, заставив Женевьеву вздрогнуть. — Спасибо за обед, все было очень вкусно. Спарк отчеканила эти слова быстро, почти безжизненно, и поспешила покинуть помещение. Она чувствовала на своей спине тяжелые взгляды родителей, но не обернулась, боясь увидеть в них то ли жалость, то ли облегчение от её ухода. Оказавшись в гостиной, Дафна замерла, жадно вдыхая прохладный воздух. Она оглядела знакомый интерьер: тяжелые портьеры, старинные гобелены, фамильное золото — всё было на своих местах, но внутри неё пульсировало навязчивое, болезненное ощущение неправильности. Стены словно слегка вибрировали, а пространство казалось искаженным, будто она смотрела на мир сквозь толщу неровного стекла. Девушка тряхнула головой, пытаясь сбросить это наваждение, и направилась к лестнице. С каждым шагом к спальне шепот чужого мира становился громче, подползая к самому сознанию, но стоило этой мысли оформиться, как виски пронзила острая, колючая боль. В ту же секунду синий камень на её шее вспыхнул мягким, призрачным светом. Холод артефакта мгновенно разлился по жилам, вбирая в себя бунтующую магию и погружая разум в спасительное, искусственное оцепенение. Зимние каникулы, которые должны были стать временем отдыха, неумолимо близились к финалу. Осознание того, что скоро ей придется вернуться в Хогвартс, принесло странную смесь тревоги и надежды. Дафна вошла в свою комнату, которая теперь сияла чистотой после уборки Квинтона, и достала массивный чемодан. Она принялась за сборку вещей с лихорадочным усердием, надеясь, что физический труд заглушит эхо последних дней. Она аккуратно складывала мантии и учебники, но внезапно волна ярости и обиды захлестнула её. Столько планов, столько надежд на эти праздники — и всё обернулось лишь бесконечной чередой страданий и потерь. В порыве бессильного гнева она резко ударила ладонями по стопке уже сложенной одежды. Дафна замерла, склонив голову и зажмурившись, пытаясь сдержать подступающие слезы. В этой тишине, нарушаемой лишь её прерывистым дыханием, внезапно раздался отчетливый, ритмичный стук в оконное стекло. Девушка вздрогнула и подняла голову, всматриваясь в сумерки за окном. Там, за стеклом, на карнизе сидела сова, нетерпеливо перебирая лапками, в которых был зажат конверт. — Здравствуй, дружок. На лице Дафны впервые за долгое время промелькнула слабая, но искренняя улыбка. Она распахнула створку окна, впуская внутрь струю морозного воздуха и пернатого гостя. Сова тут же влетела в комнату и важно устроилась на краю письменного стола. Спарк осторожно приняла письмо. Её сердце пропустило удар, когда она увидела на конверте знакомые, размашистые инициалы и короткую приписку, от которой в груди стало тесно. «С.Б. Моему ангелочку». Радость, теплая и светлая, начала медленно вытеснять холод артефакта. Сова не улетала, она замерла, внимательно наблюдая за каждым движением девушки своими большими желтыми глазами. — Что такое, дружок? — Дафна осторожно погладила птицу по мягким перьям на голове, чувствуя тепло живого существа. — Можешь лететь. — Она указала на открытое окно, но сова лишь плотнее прижалась к её пальцу, а затем выразительно посмотрела на письмо в другой руке Дафны. — Что? Ты ждешь, пока я его прочитаю? Хорошо, я прочту. Дафна опустилась на стул, чувствуя, как дрожат пальцы, когда она вскрывала конверт. Она развернула пергамент и начала читать, впитывая каждое слово, написанное его почерком. «Дорогая Дафна, я надеюсь, ты уже поняла, что это письмо от Сириуса, то есть от меня. Мне не хотелось ждать ещё больше суток, чтобы наконец увидеть тебя, так что я решил написать письмо. Надеюсь, оно было доставлено в целостности и сохранности». Дафна невольно прервалась и вновь взглянула на сову. Птица сделала крошечный шаг ближе, словно действительно контролировала процесс чтения, ожидая реакции. Девушка вернулась к строчкам, и её улыбка стала шире, хотя в глазах защипало. «Просто хотелось напомнить, что я очень скучаю и жду, как бы поскорее увидеть тебя. Каникулы у меня выдались не самыми прекрасными, мать стала совсем другой, словно её подменили после ужина у вас дома, стала более мягкой и доброй по отношению ко мне, меня это сильно напрягает, раздражает и даже огорчает, если честно. Мне кажется, что она просто рада, что скоро меня в этом доме не будет, и она сможет назвать наследником своего любимого Регулуса». Дафна поникла, её плечи опустились. Она слишком хорошо представляла себе ту ядовитую атмосферу дома Блэков, где даже доброта матери была лишь формой избавления от неугодного сына. Сердце обливалось кровью за Сириуса, вынужденного терпеть это притворство. «Наверняка это была её идея с браком, и она только рада, что твои родители согласились. Хотя, на самом деле, я и сам рад этому. Осознание, что между нами уже нечто большее, чем просто отношения…ну…радует, это странное чувство, но приятное. Ладно, не буду больше о плохом, лучше напиши, как ты? Надеюсь, сейчас тебе лучше и твои дни проходят хорошо». Дафна прижала письмо к груди, закрыв глаза. В этом холодном, меняющемся доме, где даже собственная магия стала врагом, слова Сириуса были единственной реальностью, за которую стоило держаться. Она чувствовала его поддержку сквозь мили, разделявшие их, и знала, что должна ответить ему, даже если правда о её состоянии была слишком пугающей для них обоих. Последние строки письма, выведенные размашистым, почти летящим почерком Сириуса, казались Дафне осязаемыми, словно его голос звучал прямо здесь, в тишине её комнаты. В каждом штрихе пера чувствовалась его неуемная энергия, его нетерпение и та особенная, дерзкая нежность, которую он позволял себе проявлять только с ней. Воздух в спальне, еще недавно пропитанный запахом гари и страха, теперь словно очистился, наполнившись призрачным теплом его слов. «Уже не терпится быстрее встретиться и увидеть тебя. Обнять, поцеловать и ещё раз обнять. А я уже писал, что хочу увидеть и обнять тебя? Хах, ну ты поняла. В общем, жду твоего ответного письма, ангелок. Скучаю». Дафна вновь улыбнулась, и эта улыбка была первым по-настоящему живым чувством за весь этот бесконечный, кошмарный день. Она прикрыла глаза, и на мгновение ей показалось, что она слышит его негромкий, чуть хрипловатый смех, сопровождающий шутку о его собственном красноречии. Она опустила письмо на стол, но пальцы продолжали судорожно сжимать край пергамента, словно боясь отпустить эту единственную нить, связывающую её с нормальным миром. Она еще раз пробежала глазами по последней фразе, смакуя каждое слово. «…ангелок, скучаю…» Это обращение отозвалось в её сердце щемящей болью. Знал бы он, как далеко она сейчас была от образа «ангелочка», какими демонами была одержима всего несколько часов назад. Но именно эта его вера в неё, эта простая и искренняя привязанность давали ей силы дышать дальше. В этот момент сова, всё это время хранившая неподвижность, подобно статуе, издала негромкое, требовательное уханье. Птица придвинулась ближе по полированной поверхности стола, её когти тихо скрежетнули по дереву, а большие желтые глаза уставились на Дафну с почти человеческим укором. — Так ты ждешь моё письмо, чтобы полететь обратно к Сириусу? Как же я сразу не догадалась! Сейчас, подожди минутку. Дафна засуетилась, её движения стали более уверенными. Она выдвинула ящик стола, достала чистый лист пергамента и перо. Чернила ложились на бумагу быстро, впитывая в себя её тоску, её страх и ту огромную любовь, которую она не решалась высказать вслух. Она писала о том, как тоже ждет встречи, как ей не хватает их прогулок, но ни словом не обмолвилась о синем камне, о померкших глазах отца или о том, что её собственная спальня кажется ей теперь чужой. Это была её тайна, её крест, который она не хотела перекладывать на его плечи. Закончив, она быстро перечитала строки, сложила пергамент и запечатала его в конверт. Вручив послание сове, Дафна подошла к окну. Птица, почувствовав свободу, легко сорвалась с места и растворилась в ночном небе, унося с собой частичку её души. Спарк проводила её взглядом, пока та не превратилась в крошечную точку среди звезд, а затем закрыла створку. Она задернула тяжелые занавески, отсекая холодный внешний мир, и вернулась к столу. Письмо Сириуса всё еще лежало там, светясь белизной в полумраке. Дафна взяла его в руки, прижала к губам, вдыхая едва уловимый запах пергамента, и замерла на несколько минут, наслаждаясь хрупким покоем, который подарил ей этот клочок бумаги. Но реальность неумолимо напоминала о себе. Взгляд девушки упал на раскрытый чемодан, стоящий посреди комнаты. Синий камень на её шее едва заметно пульсировал, напоминая о цене этого спокойствия. Дафна тяжело вздохнула и, бережно отложив письмо Сириуса в потайной нише своего стола, вернулась к прерванному занятию. Она принялась укладывать оставшиеся вещи, и каждое движение теперь казалось ей шагом к спасению — к Хогвартсу, к Сириусу, прочь из этого дома, который с каждым часом становился для неё всё более тесным и пугающим.

***

В спальне Демида и Женевьевы Спарков уже царил полумрак, лишь мягкий свет ночника бросал причудливые тени на стены, создавая атмосферу интимности, которая, однако, была пронизана невысказанной тревогой. Женевьева сидела на краю массивной кровати, её взгляд был прикован к собственным рукам, словно она искала ответы в собственных ладонях. Демид стоял у старинного шкафа из темного дерева, неторопливо переодеваясь. Его движения были размеренными, но в них чувствовалась усталость, глубокая и всепоглощающая, которая проникала до самых костей. — Дорогой, а ты заметил, что у нашей дочери появилось новое кольцо? Голос Женевьевы прозвучал тихо, почти шепотом, нарушая хрупкую тишину. Демид, расстёгивавший пуговицы на своей рубашке, замер. Его взгляд, еще недавно сосредоточенный на отражении в зеркале, метнулся к жене. — Кольцо? Я не заметил. У нашей дочери много разных украшений, она их любит, ты же знаешь. Он попытался отмахнуться от её слов, но в его голосе прозвучала легкая нотка беспокойства. Женевьева покачала головой, её пальцы нервно перебирали ткань покрывала. — Этого кольца я не припомню. — Милая, ты за что-то переживаешь? Мужчина наконец развернулся, полностью повернувшись к супруге. В его глазах читалась нежность, смешанная с усталостью, но и внимательность, которая не могла пропустить ни одной её тревоги. Женевьева замолчала, её взгляд опустился на собственную руку. Она медленно дотронулась пальцами до обручального кольца, которое тускло поблескивало на её безымянном пальце. Демид проследил за её взглядом, и на его губах появилась задумчивая, почти меланхоличная улыбка. Он понял, о чем она беспокоится, и попытался успокоить её, хотя его собственные слова звучали неубедительно даже для него самого. — Наверняка это Сириус его подарил, они ведь скоро будут одной семьей. Плюсом к этому, насколько мне известно, в Хогвартсе они хорошо сблизились. — Что? Как это сблизились? О чем ты говоришь? Женевьева непонимающе подняла на него глаза. В её голосе прозвучала смесь удивления и легкой обиды — она, мать, должна была знать о таких вещах первой. Демид промолчал. Он лишь накинул на себя тяжелый бархатный халат, который скрыл его усталое тело, и вышел из спальни. Женевьева проводила его взглядом, чувствуя, как нарастает тревога. Спустя несколько минут он вернулся, держа в руках небольшую шкатулку из красного дерева. — Демид? Я не понимаю… Мужчина подошел к супруге и, не говоря ни слова, протянул ей шкатулку. В его глазах читалась какая-то странная, почти болезненная решимость. Женевьева взяла её, чувствуя тяжесть дерева и металла. Она открыла крышку, и её взору предстало множество писем, аккуратно сложенных стопкой. Её пальцы дрогнули, когда она взяла одно из них. Развернув пергамент, она пробежалась глазами по строкам, и чем дальше она читала, тем сильнее хмурились её брови. Не дочитав письмо до конца, она подняла взгляд на мужа, и в её голосе прозвучала смесь негодования и шока. — Тебе что, писали о каждом шаге нашей дочери?