Часть 1

Корнелио думал бежать из страны. Ну какая, к чёрту, всеобщая мобилизация? Он, конечно, отслужил в армии положенный срок, но с того момента уже три года прошло! Да и срочная служба уж точно не идёт в сравнение с настоящей войной. Отец пригрозил Корнелио, узнав о его планах: — Ты не вздумай, слышишь? На границе поймают — штраф отхватишь. Это в лучшем случае — штраф, а в худшем — за решётку попадёшь. Не дури, сынок. Само собой, страшно, не на курорт вас повезут. Но в конце концов, будь мужчиной, возьми быка за яйца! Я сам бы пошёл, было бы здоровье… — отец отхлебнул пива из бутылки. — Луэрсинцам пора надрать задницу. Ну, не трясись ты так! Я думаю, тебя особо нагружать не станут. Ты ж у меня не профессиональный военный. Корнелио лишь сильнее погрустнел после этого разговора. Да где это видано, чтобы выпускник философского скакал по полям с автоматом? Его интеллигентная натура не заточена под такое! И надо ж было в спортзале потеть! Был бы сейчас неуклюжим толстяком, быть может, и медкомиссия поставила бы роспись о непригодности. Отец немного ошибся: Корнелио поймали не на границе, а возле магазина, куда выходил он за продуктами. Суровый мужчина в форме подошёл к нему, попросил документы, затем указал на машину. — Проедем, брат. Бумаги кое-какие подпишем. Корнелио с унынием поглядел на пакет, где лежали персики, сыр и баночка любимого апельсинового джема. Видимо, нескоро теперь он полакомится подобным. В ОРВ (отделении регистрации военнослужащих) Корнелио действительно подписал бумаги — о том, что обязуется такого-то числа в такое-то время явиться к месту общего сбора. При себе иметь это, это и то. До границы ехали три часа на автобусе. Корнелио, уже одетый в болотного цвета форму, с тоской глядел на зелёные поля, пасущихся коров, деревенские домики. Весной надо ездить на рыбалку, играть с приятелями в блайвинг, планировать летний отпуск. Весна — не для войны, да и любое время года — не для войны. Какое дело ему, вчерашнему студенту, до политики? Почему он должен решать конфликт, который не могут решить умные дядьки в дорогих костюмах? Полный идиотизм. Луэрсинцы возмущены, что президент у них какой-то не такой, обязанностей своих не выполняет, но и власть отдавать не хочет. Ну да, есть там угнетение национальных меньшинств, но пусть эти «меньшинства» сами себя защищают! Причём тут все эти ребята, которые сейчас трясутся в автобусе? А может, отец и прав. Зачем неумелых юнцов на передовую кидать? Разве добьёшься так успеха в войне? Может, и придётся пострелять, но чуть-чуть, так, для приличия… Всё сложное, опасное — на плечах профессиональных военных. Спокойствие длилось недолго: спустя три часа новобранцев пересадили с удобного автобуса на грузовики, пропахшие сыростью и грязными башмаками, повезли к лагерю. Ни взрывов, ни стрельбы, слышно только, как вдалеке гудит-посвистывает паровоз. Корнелио вместе со всеми вышел из грузовика, бросил взгляд на жёлтую тропинку, утекающую вниз по склону (местность была горная). А если сейчас взять да сбежать? Офицеры растеряются, если повезёт, не догонят… А вдруг в спину выстрелят? Дезертиром объявят, а за это — пожизненное заключение. Корнелио хотелось плакать. Ну что за наказание? Всё походило на какой-то идиотский спектакль или розыгрыш. Солдаты стройной колонной двинулись по направлению к деревне, где располагался лагерь. Многие домики были полуразрушены: обвалившиеся крыши, разбитые окна, следы от пуль на стенах. Офицер из ОРВ предупреждал, что у местного населения полно неучтённого оружия… Ну просто прелесть! И гражданских теперь под прицелом держать? Командир закончил, наконец, беседовать с кем-то из своих подчинённых, приказал солдатам построиться. Корнелио стоял рядом с толстощёким здоровяком, который, казалось, одним движением бровей мог напугать врага. — Новобранцы! — хрипло крикнул командир. — Вы прибыли в Северную Луэрсию, в округ Месеандж. Сразу отвечаю на вопрос, который, очевидно, возникнет. Сколько вы здесь пробудете — не знаю. Как пошлют на боевое задание, так и выдвинитесь. Пока перечислю ряд правил, которые действуют в лагере. Первое и самое очевидное — вы обязаны выполнять все приказы старшего по званию… Ночью Корнелио не спал, прислушивался к звукам с улицы. Неразборчивые голоса, лай собак, совиное покрикивание, шорохи и шелест. Раскладушка, на которой он лежал, была жёсткой, да ещё противно скрипела от каждого движения. А дома-то как хорошо! Свежее бельё, пахнущее кондиционером, мягкие подушки, плакат с любимым певцом над кроватью. «Цепной пёс» стоял на сцене, одетый в блестящий костюм, отдалённо напоминающий военную форму, и поднимал горящий факел. Вспомнились строчки из его песни: «Закат полыхает над полем проклятым, в окопах навеки заснули ребята…» Корнелио закрыл глаза, чувствуя, как приливает к ним жар. Здоровяк, которого заметил он ещё на построении, представился Леоном. После завтрака они с Корнелио немного поговорили, выяснили, что живут в одном районе Аль-Вердеса. — Я школу окончил, в армию пошёл. А тут на тебе — мобилизация — Леон развёл руками. — Ну, раз надо воевать, значит, надо. Луэрсинцы давно на нас зубы скалят. Они бы напали сами, если б мы их не опередили. Понимаешь, да? Им реванша хочется, заморышам этим. — Ага, — сонно буркнул Корнелио. Плевал он на луэрсинцев с их «реваншем». — Они к нам относятся хуже, чем к скотине. Теперь мы им тем же ответим! — Леон потряс кулаком в воздухе, до смешного грозный. — Им дай волю, они всех севаррцев перережут! «Хотели бы — давно бы перерезали», — мысленно съязвил Корнелио, но вслух опять согласился, чтобы не спровоцировать конфликт. *** Когда-то за городок Леру шли ожесточённые бои, в ходе которых победу одержала луэрсинская армия. Корнелио было пятнадцать лет, когда по телевизору какой-то полусумасшедший журналист обвинял в поражении партию «Севаррских рабочих» — она, якобы, сотрудничала с врагом. Доказательств тому не нашлось, партия действовала и ныне, хотя последний раз митинг социалистов разогнала полиция. Из мирных в Леру остались либо те, кто упрямо отказывался покидать насиженное местечко, либо те, кому некуда было податься. Женщины — а их было большинство — поглядывали на севаррских солдат с открытой враждебностью, ворчали на своём языке какие-то проклятия. Дети вели себя более беззаботно: могли подойти, спросить что-нибудь, попросить «лафуа». На луэрсинском это означало «угощение». Обычно военные действительно давали либо шоколад, либо печенья, однако здесь, в Леру, действовал приказ: гражданскому населению ничего не передавать и ничего у него не принимать. На пустыре находилась местная «достопримечательность», облюбованная ребятнёй: разбитый танк, исписанный граффити. Корнелио прочёл несколько надписей. На луэрсиснком — «уроды», «не пройдёте», «севаррские шлюхи сосут лучше»; на севаррском — «уже прошли», «поплачьте, сволочи». Были тут и рисунки — портрет луэрсинского президента с мужским половым органом на лбу. Из настоящих достопримечательностей был театр, памятник какому-то композитору, старинная церковь. Корнелио особенно привлекла последняя. Если выпадала свободная минутка, он подходил к ней, смотрел на сине-зелёные окна, на короткие пузатые башенки, вспоминал, что в его родном городе стоит похожая церковь. Корнелио не был верующим, но желание молиться засело в нём со дня «отъезда». Погода здесь стояла отвратительная. Солдаты, неприученные к жаркому климату, страдали, болели. Днём по улицам летала вонь от гниющих помоек, убирать которые никто, конечно, не собирался. Городок ненавидел незваных гостей, подкидывал им всяческие пакости — порой смертельно опасные. Так, в жилом доме обнаружили гранату, вовремя вызвали сапёров. Один из солдат ослушался приказа, принял еду у милой девушки, плохо говорящей на севаррском. Принял — и слёг с тяжёлым отравлением. По ночам слышно было, как кричат в лесу шакалы, как ухает пробудившаяся сова, и в звуках этих слышалось нечто потустороннее, нечто, сулящее ужас и смерть. Корнелио плохо спал, у него появились мигрени. Медик скупился на обезболивающее: «Терпи, ты сюда не на курорт приехал». Медик чем-то походил на его отца… Одной бессонной ночью Корнелио присел на кровати, прижал руки к щекам — молитвенный жест — и обратился ко Всевышнему с жалкими, трусливыми словами: «Прошу, пусть это кончится. Прошу, спаси меня». Быть может, Всевышней неверно понял просьбу молодого солдата, быть может, решил посмеяться — но через два дня командир объявил, что Леру они покидают. Впереди — боевое задание. Отбить у противника дорогу, по которой подвозили боеприпасы. «Их не больше, чем нас, — говорил командир, протирая вспотевший лоб платком. — Оружие у всех древнее, чем говно мамонта. — он ухмыльнулся. — Так что не переживайте особо. Порубите их, потом, глядишь, по медальке получите». По медальке… посмертной. Корнелио надеялся на одно: получить бы ранение, чтобы отпустили домой, к отцу, к друзьям, к блайвингу. Какое это наказание — быть молодым здоровым мужчиной!