Часть 3. Безызвестность или трагедия

      Странное чувство, когда руки дрожат под водой, не слушаются пальцы, от этого Арина начинает нервничать и никак не может нажать на кнопку поддува инфлятора , собраться и подхватить под грудки безжизненное тело. Хотелось бы ей не всплывать, не подниматься вверх, туда, где вода чуть прозрачнее, и туда, где на свету ей придётся увидеть лицо. На мгновение получается саму себя задурить, заставить поверить, что это не ребёнок или что он оживёт. Те секунды, когда удаётся поверить в эту невозможную реальность, дают голове протрезветь. Сверху дёргают за верёвку, волнуются, Разлив заставляет Митру разложить на земле спасательное одеяло, которое тот вытаскивает из кармана куртки и думает, как они понесут тело. Арина ещё раз светит фонарём на ботиночек, на ощупь находит на дне тот, что спал, и пытается надеть на ребёнка. Зачем же тебе в одном, малыш, думает девушка и едва не срывается на стон от этой мысли. Ему уже всё равно. Крепко сжимает руку в кулак так, чтобы почувствовать боль физическую, встряхивает её и медленно нажимает на кнопку. Жилет начинает надуваться, она осторожно берёт тело под мышки и отталкивается от дна ластами, поднимая илистую грязь, которая застилает и без того плохую видимость. Глубина небольшая, но Арина не может оторваться и посмотреть точно, лишь надеется, что сможет подняться без остановки и не словить декомпрессию, думает об этом вскользь, на задворках памяти всплывают слова инструктора, и она с горечью осознаёт, что сама нарушает принципы, которым обучает своих учеников.       — Кирилл, — Митра неровно дышит и часто оглядывается на воду, пытаясь по пузырькам на поверхности обнаружить Выдру, — Заре сигналь, что у нас найден, погиб. — он чуть громче окликает товарища, уже позывным, свистит, но Разлив пропускает его слова мимо ушей, безотрывно смотрит на болотную гладь, крепко держит верёвку и отворачивается только, когда на поверхности появляется макушка и бледный детский лоб.       — Сами донесём, — отмирая бросает Разлив, пытается подтянуть верёвку, чтобы помочь Арине, но получает от неё что-то громкое и нецензурное. Митра возражает, слова его доносятся до старшего группы эхом, сливаясь в одно длинное несвязное предложение, а он и не старается разобрать, — я старший группы, беру ответственность на себя.       Почувствовав под ногами твердь, Арина падает на землю, обмякшими руками снимая маску. Лицо её красное, багряное, а щёки горят таким нездоровым цветом, каким обычно покрываются у насмерть заболевших, с жаром и горячкой. От резкого всплытия Арина не чувствует своего тела, рук и ног, она смотрит на них отчужденно, конечности странно трясутся, но боли нет. Только усталость, словно тяжёлое пуховое одеяло, укладывает на землю и накрывает. Перед глазами теперь только небо: бездонное и бесконечное, с плотными грязно-серыми тучами, жутко спокойное и грустное. Земля мокрая и холодная. Сколько времени была тишина Арина не вспомнит, минута ли молчания или томительный час, но из забытья и транса, в котором она оказалась, её вырвал надрывный крик кружащих над их пятачком ворон. «Чуют смерть», — подумала Выдра.       — Я думал, они синие, — смотря на накрытое спасательным одеялом тельце, задумчиво произносит Митра, не в силах отвести глаз от маленькой ладошки, лежащей на земле — единственной неприкрытой части.       — Что? — вместе с воздухом Арина выдыхает вопрос, хлопает пустыми глазами и трясет головой, отбрасывая лишние мысли. — Кто синие?       — Ну… Те, кто, — он кивает головой на бледную, холодную ладошку, на мгновение ему кажется, что у ребенка шевелятся пальчики, и Митра замирает, задерживает вздох, ждёт и обреченно выпускает воздух из лёгких. — Утонули. Всегда думал, что они синие. А он бледный. Странно.       — Нет, не странно, — Выдра присаживается, мотает головой, обхватывает ладонями шею и опирается локтями на коленки, — он боролся, пытался выбраться, наглотался воды. А синими бывают те, кто… — слова даются тяжело, каждое новое сказанное предложение противно режет горло, Арина сглатывает слюну и договаривает. — У кого жидкости в лёгких нет. Такие без сознания уже тонут, например, пьяные или ударились чем-то.       — Разлив, ответь Заре, — обеспокоенный голос Цири пробивается через радиоволну.       Группа не выходила на связь больше часа, а в ожидании информации от них, другие лисы не могли отправиться на поиск, нервничали и торопили, никто ещё не знал, что поиск окончен. Кирилл вздыхает и зыркает глазами, раздумывая, стоит ли отвечать или нет.       — Разлив, ответь Заре. — настойчивее повторяет координатор.       — В канале, — нажав на кнопку приёма, отвечает старший.       — Что у вас?       — Найден, — Разлив отворачивается, опускает голову, сутулится и никак не может найти покоя свободной руке, то хлопает себя по ноге, то рыскает в кармане с ключами и зажигалкой, то сжимает ладонь в кулак, — погиб.       В эфире тишина. Опять. Никто не решается сказать то самое слово, подтвердить окончание поиска, но даже через неровный сигнал, плохо пробивающийся через густые лесные заросли и низины, слышен крик. Женский. И звук, не похожий на человеческий, утробный и звериный, скорее вой. Бабушкин.       — Принято, — тихо отвечает Цири, — возвращаетесь в штаб. Вызываю службы. Помощь в транспортировке нужна?       — Нет, — растерянно отвечает Кирилл и прерывает связь, забыв обо всех правилах общения по рации.       Смешной и Митра переглядываются между собой, спорить с Кириллом нет желания, но эвакуировать тельце ребенка через тяжёлый бурелом будет непросто, тем более, что оборудование водолаза займёт минимум одного человека. Дима оглядывается на Арину, лежащую в одной позе слишком долгое время, подходит к ней и нависает сверху. Удивляется, что у той даже глаз не дёрнулся, смотрит через него, будто он прозрачная стена, не моргает и дышит тихо и медленно, едва различимо. Голоса вокруг Выдры слышатся ей шумом, фоновым звучанием, она не может сосредоточиться, уловить их смысл. В памяти один за другим всплывают картинки из прошлого: сеанс кино, на который она не записывалась, воспоминания об сестре. ***       Ноги утопают в вязкой глиняной жиже. Старые детские кроссовки, дряхлые и дырявые на носках, промокнув насквозь, противно хлюпают после каждого шага. Промокла куртка, а по спине стекают мелкие капли дождя, затекающие за ворот, отчего по коже пробегают мурашки, а Арина отчаянно пытается отряхнуть их, щекочущих ей сначала шею, а потом поясницу. Вдалеке слышится гулкий голос отца, он прикладывает ладони ко рту, складывает вместе и громко кричит:       — Марина.       Имя сестры застревает на губах, Арина шепчет его, плачет, глотает солёные слёзы и нервно вытирает их с щек. Кашляет, голоса почти нет, но она всё равно пытается повторить заветные шесть букв, а после, когда вспоминает, как сестра не любила своё полное имя, хрипло выкрикивает:       — Маришка, — ласковое прозвище разлетается между кронами осенних деревьев, распадается на сотню звуков. — Маречка, — детское и наивное, на него пятилетняя непоседа отзывалась с особой любовью, оно улетает далеко за вершины алтайских гор, отскакивает от скал и повторяется ещё не раз, с каждым разом всё тише. — Мара, — с отчаянием, на последнем вздохе кричит Арина, но вместо ответа вокруг лишь гнетущая тишина и крики птиц, передразнивающих или помогающих безутешным отцу и сестре.       Арина задыхается, набирает в лёгкие больше воздуха, из-за чего кружится голова, бежит вперёд, чувствуя, как отклеивается подошва кроссовки, скидывает его на ходу и бежит уже наполовину босая, но не может догнать отца. Она знает этот лес, и сестра знала его. Летом они ходили сюда за ягодами и грибами, собирали цветы на поле, а после бежали в зелёную гущу и прыгали через поваленные стволы деревьев. Почему в этот день она не вернулась?       — Па-а-па, — нагнав мужчину, Арина цепляется за край его куртки, виснет на ней, подскакивает на одной ноге и морщась трёт голую стопу, порезанную чем-то острым на земле, — там в лесу, — она крутится на месте, ищет ориентиры, и заметив большое бревно необычной формы указывает пальцем в сторону. — Избушка охотничья. Мы там играли. Может она там? — девочка с надеждой смотрит в глаза отца, щурится и тянется рукой ко лбу, убирая прилипший листик. — Спит, наверное, егоза.       Пахло мокрой землёй, дождевыми червями и листьями, Арина вдыхала этот запах, пытаясь уловить ещё что-то, но не могла понять что. Может раздавленные под ногами ягоды перезрелой морошки, уже не жёлтые, а бурые, или густо растущий на деревьях мох, который папа называл бородачом, за его причудливую волосовидную форму. А может, горький вкус отцовского самогона, после которого он просыпался злым и рассеянным, часто забывался и раздражённо ругался на громкую Маришку, любившую бегать рядом с ним и радостно верещать о найденных ягодках или красивых камушках. Марина пряталась, когда боялась злого отца, зажималась и часами сидела в засаде, пережидая его бурю.       — Папа, — от неожиданной и страшной мысли Арина встрепенулась и испуганно произнесла, — ты ругался на Марину, пока вы шли вместе? ***       — Как мы его через бурелом понесём? — уже собравшись, Митра озадаченно смотрит на тельце, плотно завёрнутое в одеяло, на собранном из веток настиле. — Может вызовем ещё группу?       — Нет, — отрезал Кирилл, забивая координаты в навик, после нашёл взглядом Смешного и Деда, которые сидели напротив и безотрывно наблюдали на Ариной, — Дед, Смешной и я берём мальчика, Митра помогает Выдре нести баллоны, — теперь и он обратил внимание на абсолютно бледную девушку, рядом с которой, прижавшись тельцем, лежал Редрик. — Выдра ты как? Доедешь?       — Да, — в пустоту произнесла девушка, нащупав рукой холодный собачий нос, и положила ладошку на лоб Реда, пёс словно оживился, перевернулся на спину и попытался лизнуть её руку, — а родители мальчика, они там будут? — с тревогой спросила Арина, а на её лице появилась слабая мимолетная улыбка от попыток собаки развеселить её.       — Должны быть в штабе, — пожал плечами Кирилл и присел на корточки поодаль от Выдры, подозвал лёгким свистящим звуком Редрика и удивился, что тот отреагировал на его просьбу не сразу, а обернулся на девушку и несколько секунд метался, выбирая куда пойти. — Не переживай, обычно с родственниками говорит коорд, это не наша задача. Отдадим тело и можно уезжать.       — Я боюсь. — едва слышно прошептала Арина, приподнялась на локтях, пережидая головокружение, а после оттолкнувшись от земли поднялась на ноги и махнула рукой Митре, — Ты тащишь баллоны, всё остальное на мне.       Дорога до штаба казалась настолько длинной и гнетущей, что никто не осмеливался сказать и слова, все тяжело вздыхали, безмолвно подбадривали друг друга глазами, когда нужна поддержка, и осторожно переносили мальчишку, лежащего на подстилке из веток, через обваленные стволы и ухабы. Арина пыталась не думать о том, что через несколько сотен метров их уже ждут родители мальчика, отворачивалась, когда видела выглядывающий из-под одеяла желтый резиновый ботиночек, который она надела на него уже на берегу, чтобы не мёрзли ножки. Вороны кружили над ними хищной стаей, истошно кричали и опускались ниже, но Редрик, словно чувствуя что-то особенное, злился, подпрыгивал и клацал зубами, отгоняя их. Лес чувствовал траур своих гостей, утих ветер, и истошный рыдающий вой матери, которая сидела на стуле в шатре, доносился отдалённым эхом, когда группа практически дошла до выхода из леса.       Арина замерла, не в силах пройти дальше. Так и стояла, держа в руках сумки, смотря на последнюю встречу матери и сына, внука и бабушки, ребёнка и его самых близких людей, которых он уже не увидит. Никто не уехал из штаба, все волонтеры стояли, и опустив головы ждали ребёнка. Закончить поиск, не увидев его было нельзя, ведь они столько времени искали его, каждый винил себя за то, что не настоял на поиске в озере. Тильда не сдерживаясь плакала на плече Цири, она обнимала её как маму, к которой хотелось бежать в отчаянный миг, извинялась и мотала головой, словно отрицала эту смерть. Нелепую. Странную. Очень коварную смерть. Мама мальчика сидела перед ним на коленях, опустив вниз одеяло, она гладила его по волосам и бледным, с розовато-синим мертвенным оттенком, щекам, пыталась крепче держаться за его ладошку, наверное, надеясь на то, что он сожмёт её в ответ. Приглядевшись, Арина заметила, что глазки мальчика были открыты. Он смотрел на небо, и Арина вгляделась в побелевшие облака вместе с ним.       — Ты как? — Разлив подошёл неожиданно, за ним верным хвостиком плёлся Редрик, заглядывая в лицо каждому. Уставший и голодный, он хотел отдохнуть, но не мог отпустить хозяина в стрессовой обстановке, — Штаб мы сворачиваем. Так что можно уезжать.       — А если бы, — начала Арина, набирая в лёгкие воздуха, желая хоть как-то успокоить себя, — если бы вы узнали раньше…       — Не успели, — мотнул головой Кирилл, понимая о чём хочет спросить девушка, он и сам задался этим вопросом, но опыт его поисков безутешно и сурово говорил только об одном, — он пошёл на болото сразу, а заявили через несколько часов. Пока мы доехали, пока начали поиск. Мы нашли, мы выполнили свою задачу.       — Но он же умер, — пытается отрицать девушка, слабо сама веруя в свои слова.       — Но его мать не будет мучить себя сомнением и постоянной мыслью о том, что его ещё можно найти. Знание, даже такое, в разы лучше безызвестности.       Слова Кирилла пробили Арину насквозь. Она оглянулась на мать, на плачущую, тяжело упавшую на колени бабушку, держащую внука за руку. Они знают, что с их ребёнком, и не будут засыпать годами только с одной мыслью о том, что он страдает один в неизвестности, потерян и просит помощи, что он лежит без сил встать и пойти просить о помощи. Они попрощаются с ним. И эта участь лучше той, что уготована родственникам тех, кто навсегда потерял связь с близкими.       — Я на машине, — отзывается Арина и присаживается на корточки, чтобы погладить Редрика, — вас с Редом подвезти или вы на колесах?       — Мы на собаке , — посмеивается Разлив, чувствуя как Арина немного расслабляется после его слов, — тут до станции рукой подать, а до Питера элки часто ходят. — Редрик виляет хвостом, облизывая лицо девушки, после этого она начинает улыбаться и хихикать, — я в Сестрике живу. Не хочешь с нами посидеть у воды? Очень помогает после поисков. Знаю одно место, там всегда тихо.       — Расскажешь почему ты Разлив? — Выдра смотрит на него искоса, поглаживая Редрика по холке.       Кирилл широко улыбается и бесцеремонно забирает её сумку с оборудованием:       — А вот поедешь со мной и узнаешь.